«Русский роман»

Р. роман, как оригинальное явление, имеет сравнительно очень недавнее происхождение. Древняя Русь знала в этой области почти исключительно переводы, а XVIII в. ограничивался, в огромном большинстве случаев, подражаниям, с некоторым приноровлением иностранных образцов к русской жизни. Переводный роман допетровской эпохи шел к нам преимущественно через славянские земли, сперва от южных славян, позднее — от поляков, хотя первый его источник заключался в разных восточных, византийских и западноевропейских поэтических сказаниях; иногда можно предполагать даже непосредственное заимствование этих сказаний с Запада, благодаря сношениям, которые постоянно шли через Новгород. Роман этот отличается легендарно-героическими подробностями ("Александрия", "Троянские деяния", "Житие и деяния Девгениево Акрита" и др.) и нравоучительной тенденцией, особенно ярко обнаруживающейся в "Слове о премудром Акире", а также в повествовании о конце Трои, который объясняется наказанием за нечестие и гордость. Эти нравоучительные замечания в романах являлись иногда уже на славянской или даже на русской почве; в них выражалась оригинальность старых русских переводчиков, сказывавшаяся и в добавлениях некоторых бытовых черт. Так, например, Акир, освободившись из заключения, идет "в банях паритися"; он же учит сына русской грамоте. Особенно популярными были, по своей нравоучительности, "истории" о Варлааме и Иоасафе и о царе Соломоне, восходящие к весьма отдаленным буддийским источникам. Из восточного же источника происходят сказания о двенадцати снах Шахаиши, о Шемякином суде, о Еруслане Лазаревиче. С Запада приносятся в Древнюю Русь романы о Бове королевиче, о Тристане и Изольде, Ланселоте, Василии Златовласом, сборники повестей и романы рыцарские о Мелюзине, о Петре Золотые Ключи, об Аполлонии Тирском и др. Эти рыцарские романы исполнены всяких приключений и часто заключают в себе элементы чувствительности. Рядом с ними стоят нашедшие для себя благодарную почву юмористические ("плутовские") романы, в которых представлялись подвиги всяких ловких людей; по их образцу в XVII в. у нас являются сказания и повести, в которых рельефно отражаются особенности Р. жизни. Петровская эпоха дает очень мало для развития романической литературы: повторяются старые романы и в очень небольшом количестве переводятся новые. Гораздо богаче время Екатерины II: число переводных романов достигает при ней 540, причем две трети приходятся на французских авторов, а немецкие и английские писатели становятся известными через переводы с французского языка. Растет и число подражаний, которые могут быть разделены на следующие категории: а) романы с приключениями, б) нравоучительные, в) восточные повести, г) сентиментальные романы, д) исторические и е) реальные. Две последние группы представляются весьма несовершенными попытками дать нечто оригинальное: в историческом романе история, плохо известная, является только рамкой для романической интриги, так что все дело сводится к роману с приключениями, в котором действуют исторические лица, а реальный роман задается почти исключительно целями нравственно-обличительными (например, "Евгений, или пагубные следствия дурного воспитания и общества" А. Е. Измайлова). В этом же реально-обличительном направлении действует и В. Т. Нарежный, проявляющий в своих произведениях широкую наблюдательность и захватывающий русскую жизнь в самых разнообразных сферах. Некоторым противовесом отрицательному направлению реалистов являются сентиментальные писатели школы Карамзина, главный недостаток которых заключается в том, что, разыскивая положительные типы, они совсем удаляются от жизни и создают бледные фигуры, напоминающие резонеров, действующих в произведениях писателей Екатерининской эпохи.

Слияние этих двух направлений — реального, стремящегося к воспроизведению жизни, и сентиментального, ищущего положительных типов — совершается благодаря деятельности Пушкина, который дает Р. роману новое направление, сохраняющееся и до нашего времени. "Евгений Онегин" является первым образцом Р. реального романа. Реализм здесь уже не односторонний, а исключительно сатирический, жизнь представляется в самых разнообразных областях, и в своей внешней обстановке, и в своем духовном содержании, без прикрас, но с указанием светлых сторон ее. Сближение литературы с жизнью позволило Пушкину открыть такие типы, которые надолго становятся предметом изучения для последующих романистов. Изменяется время — изменяется и литературный тип: иначе и быть не может, раз литература держится реального направления, черпает материал для творчества из окружающей действительности. Как Онегин, так и другие Пушкинские типы, разрабатываются в дальнейшем Р. романе: Ольгу можно найти в Гончаровской Марфиньке, в Китти ("Анна Каренина"); Татьяна в некоторых чертах отразилась и у Тургенева (особенно в "Дворянском Гнезде"), и у графа Л. Н. Толстого; Ленский является прототипом Райского в "Обрыве", Александра Адуева, разных других романтиков новейшей литературы. Роман Пушкина оказал влияние на позднейших писателей и своими картинами природы и быта: в новой школе немыслимы, например, идиллические, фальшивые изображения крестьянской жизни. Огромное значение для развития романа имела и "Капитанская Дочка". Здесь нет ни приподнятости тона, обычной в исторических романах прежнего времени, ни излишних описаний обстановки, чем злоупотребляли Вальтер Скотт и многие западные романисты, писавшие под его влиянием. Влияние Пушкина на последующий роман обнаружилось и в сочувствии к людям слабым, униженным и оскорбленным, в противопоставлении гордому типу (или "хищному", по выражению Аполлона Григорьева) типа "смирного". Это противопоставление можно видеть уже у ближайшего преемника Пушкина — у Лермонтова (Максим Максимыч, Печорин); затем оно особенно ярко сказалось чуть ли не во всех романах Достоевского, а также и у графа Л. Н. Толстого.

В гуманном сочувствии униженным и оскорбленным заключается одна из сторон того учительного направления, которым отличается новый Р. роман со времен Пушкина. Задача личного нравственного обновления ярко отмечается и Пушкиным, и последующими романистами. Личное совершенствование не исключает, однако, общественного прогресса, а напротив, является одним из его условий. В этом отношении Р. роману путь указан был Гоголем. Внеся в Пушкинский реализм элемент юмора, "смеха сквозь слезы", Гоголь наметил в "Мертвых душах" некоторые типы, весьма интересные по своей литературной судьбе: таков Тентетников, почти целиком отразившийся в лице Обломова, таков Чичиков, не раз встречающийся в виде разных дельцов у Писемского и у П. Д. Боборыкина, таковы в особенности не удавшиеся Гоголю типы положительных общественных деятелей — Констанжогло, Муразова, — являющиеся как бы задачей, поставленной Гоголем его преемникам. И Тургенев, и Писемский, и Гончаров, и многие другие романисты гоголевского периода стремятся представить тип положительного деятеля (дядюшка Адуев, Штольц, Калинович, Базаров, Соломин).

Задавшись воспроизведением действительности, Р. роман, начиная с конца 40-х годов, представляет собой художественную историю умственного и этического развития русского общества. Тургенев дает нам сперва характеристику движения 40-х годов; мы видим у него отражение борьбы западничества со славянофильством, картину отвлеченных витаний русских интеллигентных кружков; затем перед нами развертывается эпоха реформ, представляется подъем общественного настроения, стремление перейти от абстрактных словопрений к живому делу, борьба с реакционными стремлениями 60-х годов, торжество реакции и революционное брожение последующей эпохи. Такая же история раскрывается и в романической трилогии Гончарова. Достоевский в "Преступлении и Наказании", "Бесах" и "Братьях Карамазовых" рисует те фазисы, через которые проходило наше отрицание. Партийное отношение к жизни преобладает в произведениях Писемского и гораздо ниже его стоящего Б. Маркевича, когда они берутся представить умственное движение 60-х годов: во "Взбаламученном море", "Переломе" и "Бездне" встречается немало личных намеков и карикатурных изображений. К Марковичу примыкают по направлению своих беллетристических работ Клюшников, Авсеенко и Всеволод Крестовский, хотя последний дал в "Петербургских трущобах" весьма любопытную и объективную характеристику жизни столичного пролетариата. С иной точки зрения отнеслась к движению 60-х годов талантливая романистка Зайончковская (В. Крестовский — псевдоним), давшая очень полную картину жизни русского общества, преимущественно провинциального. Почти совсем не коснулся этого движения в своих романах граф Л. Н. Толстой: если в "Анне Карениной" и можно найти ответ на вопросы, волновавшие в то время русское общество, то все-таки видно, что "великий писатель земли русской" ищет разрешения этих вопросов не в социальном переустройстве, а в личном совершенствовании, о котором так много думает и говорит Левин. Примыкая к общему течению русского идеального реализма, Л. Толстой с самого начала своей деятельности поражает глубиной своего анализа; у его героев постоянно замечается страстное искание этических основ жизни.

Исторический роман после Пушкина, несмотря на талантливость и добросовестность некоторых представителей этого жанра (Загоскина, Лажечникова), почти утратил свое значение, обратившись в изображение любопытных приключений. На недосягаемую высоту он поднимается вновь в "Войне и мире". Толстой, как и Пушкин, не обращается в археолога, в рисовальщика подробностей быта, а восстановляет живой облик изображаемого времени, никогда не теряя из виду психологической правды. Гениальное мастерство Толстого в изображении как исторических лиц и событий, так и вымышленной романической интриги, было причиной того, что его роман, вместе с произведениями Пушкина, наложил неизгладимый отпечаток на всю деятельность современных ему исторических романистов — графа Салиаса, Г. Данилевского, Вс. Соловьева, Мордовцева и др.; лишь граф А. К. Толстой в "Князе Серебряном" и Писемский в "Масонах" стоят вне влияния графа Л. Н. Толстого.

Реальное направление нового Р. романа привело к тому, что некоторые беллетристы отмежевали себе специальную область наблюдения и в ней иногда достигали весьма выдающихся результатов: так, появилась группа романистов-народников, к которой принадлежат весьма различные по своему миросозерцанию писатели — Д. В. Григорович, А. Потехин, Мельников-Печерский, Г. И. Успенский, Н. Н. Златовратский и др. Быт духовного сословия изображали Н. Г. Помяловский, Н. С. Лесков, И. Н. Потапенко; высшее общество выведено на сцену в романах Авсеенко и Маркевича.

Достигнув весьма выдающихся успехов к началу 80-х годов, Р. роман как бы вступил в период затишья; старые деятели умирают или перестают писать, а из новых никто не выдвигается на первый план; роман вытесняется повестью и рассказом. Тем не менее и теперь можно назвать несколько почтенных представителей этого литературного рода. Видное место принадлежит П. Д. Боборыкину, который в целом ряде романов дает нам картину последовательных изменений как в социальных отношениях, так и в духовной жизни русского общества. Можно упрекать Боборыкина в излишнем увлечении мелочными подробностями, но нельзя не признать за ним чуткой наблюдательности, уменья быстро подметить едва зарождающееся культурное явление. Влияние французского натурализма замечается в произведениях некоторых более молодых романистов; рядом с ним в последнее время возрождается, под именем символизма, теория искусства для искусства. В произведениях Эртеля ("Смена", "Гарденины" и др.), Мамина-Сибиряка, Каронина (Петропавловского), Потапенко, Микулич, М. Крестовской, Ольги Шапир замечается та же струя идеального реализма, служения общественному и индивидуальному совершенствованию, которая дала такую силу Р. роману.

Ср. Веселовский, "Памятники литературы повествовательной" (в "Истории русской литературы" Галахова, изд. 2-е, т. I); Пыпин, "Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских"; De Vogüé, "Le roman russe" (П., 1892); Головин, "Р. роман и русское общество" (СПб., 1897); Скабичевский, "История новейшей русской литературы"; О. Ф. Миллер, "Русские писатели после Гоголя".

А. Бороздин.

«РУССКИЙ РОМАН», Россия-Словакия-Германия, Infafilm (Мюнхен)/WN Danubius Film (Братислава)/Экран (Останкино), 1993, цв., 90 мин.

Мелодрама.

О любви, чести и долге в традициях классического русского романа. Действие происходит в 80-х годах XIX века.

В ролях: Евгения Крюкова (см. КРЮКОВА Евгения Владиславовна), Аристарх Ливанов (см. ЛИВАНОВ Аристарх Евгеньевич), Виктор Раков (см. РАКОВ Виктор Викторович), Михаил Филиппов (см. ФИЛИППОВ Михаил Иванович), Надежда Бутырцева (см. БУТЫРЦЕВА Надежда), Александр Фатюшин (см. ФАТЮШИН Александр Константинович), Дмитрий Ошеров (см. ОШЕРОВ Дмитрий), Виктор Мережко (см. МЕРЕЖКО Виктор Иванович), Алиса Признякова (см. ПРИЗНЯКОВА Алиса), Эло Романчик, Игорь Чиллик, Владимир Фенченко (см. ФЕНЧЕНКО Владимир Алексеевич), Сергей Карленков (см. КАРЛЕНКОВ Сергей), Владимир Мащенко (см. МАЩЕНКО Владимир Петрович), В. Кулик.

Режиссер: Владимир Македонский (см. МАКЕДОНСКИЙ Владимир Григорьевич).

Авторы сценария: Оксана Василиу, Дмитрий Василиу (см. ВАСИЛИУ Дмитрий Григорьевич).

Операторы: Валентин Халтурин (см. ХАЛТУРИН Валентин), Александр Негрук.

Художники-постановщики: Юрий Углов (см. УГЛОВ Юрий), Александр Черемных, Ладислав Хупка.

Композитор: Кирилл Волков (см. ВОЛКОВ Кирилл Евгеньевич).

Звукорежиссер: Наум Боярский (см. БОЯРСКИЙ Наум Герцельевич).

Монтаж: Людмила Крылова.

Продюсеры: Виктор Шафран, Манфред Корытовски, Вальтер Ниттнеус.