Этимологический словарь русского языка Макса Фасмера
Вади́м имя собств., др.-русск. Вадимъ. Согласно Соболевскому (ЖСт., 1893, вып. 4, стр. 445), уменьш. от собств. Вадимиръ; ср. ва́дить "спорить; приручать", словен. váditi "приучать"; см. Mi. EW 373.
Большой англо-русский и русско-английский словарь
vadim
Литературные герои
ВАДИМ
1.герой трагедии Я.Б.Княжнина «Вадим Новгородский» (1788-1789). Легендарным прообразом этого персонажа явился упоминаемый в одной летописи Вадим Храбрый, возглавивший мятеж новгородцев (7864 г.) против призванного княжить Рюрика и последним убитый вместе с «иными многими советниками его». (С.М.Соловьев считал имя В. нарицательным: от «водим» - передовой, проводник.) Таинственная личность Вадима Храброго, о котором ничего более неизвестно, занимала внимание историографов XVIII в. (В.Н.Татищев, М.В.Ломоносов) и по-разному оценивалась в зависимости от позиции в т.н. «варяжском вопросе».
Первым художественным воплощением этого образа явилось «историческое представление» Екатерины II «Из жизни Рурика» (1786). В пьесе, сочиненной «матушкой», В. Был представлен как юный честолюбец, безразличный к нуждам народа, участник династической интриги, использующий свое коренное происхождение в борьбе за власть с иноземным, но законным правителем Рюриком, ибо ему (а не В.) Гостомысл завещал княжить в Новгороде. В финале пьесы потерпевший поражение В. преклоняет колени перед Рюриком, и тот его великодушно прощает.
Иным предстает В. в трагедии Княжнина. Он - не юноша, а муж, умудренный жизнью, доказавший свое геройство на поле брани. Предыстория действия: в отсутствие В. и войска «вельможи» затеяли в Новгороде смуту, на подавление которой был призван Рюрик. Одолев мятежников, он стал княжить - скорее в силу обстоятельств, нежели по собственной воле.
В. и Рюрик у Княжнина образуют неожиданную для русской классицистической трагедии пару героев-противников. Традиционное противоборство тирана, узурпировавшего власть, и просвещенного претендента (принца, полководца), который действует исходя из интересов народа и в согласии с ним (например, Клавдий и Гамлет в трагедии А.П.Сумарокова), здесь уступает место конфликту правителей, одинаково достойных, способных на самопожертвование. Рюрик отнюдь не тиран. Его «самодержавие», обуздавшее «вельмож-гордецов», не посягнуло на гражданские права. «Единой правды чтя священнейший устав, я отнял ли хотя черту от ваших прав?» - говорит Рюрик, обращаясь к народу. С другой стороны, свободолюбивый В. оказывается косвенным защитником тиранства, ибо свобода, которую он желает спасти, на руку вельможам и позволяет «народу зло творить и в мнимой вольности свое тиранство скрыть».
В. - человек убеждений. Он ополчается на саму идею княжеской власти, которая развращает самых добродетельных и достойных: «Что в том, что Рурик сей героем быть родился? Какой герой в венце с пути не совратился?»
Благородный Рюрик пытается всеми силами погасить конфликт с В., готов уступить ему княжество и, наконец, соглашается на восстановление республики. Однако, в согласии с духом просвещенного XVIII в., такое действие нуждается в санкции народа. Народ же, претерпевший уже от вольности, отдает голос в пользу Рюрика и княжеского правления. Произнеся гневный монолог, обращенный к новгородцам («Ты хочешь рабствовать, под скипетром попран? Нет боле у меня отечества...»), В. закалывается.
Трагедия Княжнина в лице В. открыла нового героя. (Эта тема исследована в работах Г.А.Гуковского.) Традиционный герой трагедии (Гамлет Сумарокова, Росслав Княжнина) исполнял «общественный договор» и следовал «мнению народному». Тиран же пренебрегал этим мнением, оттого всегда был одинок. У Княжнина в одиночестве оказывается В. Это первый положительный герой русской сцены, бросивший открытый вызов «гражданству». Рожденный веком Просвещения, В. Княжнина полон иллюзий в отношении народа. Он еще не знает «суда черни», который ведом пушкинскому Борису Годунову, персонажу, созданному другой эпохой. В сознании В. не укладывается, что народ способен ошибаться, и потому так потрясен, так раздавлен он выбором народным в пользу рабства, пускай и просвещенного. Мотив индивидуалистического бунта делает В. предтечей героев романтизма, противопоставивших себя свету и черни. Среди литературных прототипов В. называют шекспировского Брута (трагедию «Юлий Цезарь» в 1787 г. перевел Н.М.Карамзин) - персонажа весьма существенного с точки зрения генеалогии романтического героя.
Принятая к постановке трагедия Княжнина была отозвана автором из театра, после его смерти опубликована в 1793 г. (тираж конфискован и уничтожен); первая публикация (с цензурными изъятиями) - 1871, полный текст напечатан в 1914 г. В несостоявшейся постановке 1789 г. главную роль репетировал П.А.Плавильщиков. Спустя два года этот актер и драматург сочинил собственную трагедию на тот же сюжет, представив В. в полном соответствии с тем, как его изобразила Екатерина.
Лит.: Гуковский Г.А. Княжнин
//Гуковский Г.А. Русская литература XVIII в. М., 1939.
2.Интерес к образу Вадима Храброго сохранялся в русской литературе начала XIX в.: «Царь, или Спасенный Новгород» М.М.Хераскова (1800), «Марфа Посадница» Н.М.Карамзина (1803), неоконч. повесть В.А.Жуковского «Вадим Новгородский» (1803). К.Ф.Рылеев представил В. выразителем политических идеалов декабризма (1823).
С образом В. связан первый драматургический замысел А.С.Пушкина, относящийся к 1820-1821 гг. Как и у Княжнина, В. Пушкина - герой трагедии. От этого неосуществленного замысла сохранились фрагмент первой сцены и наброски сюжетного плана, позволяющие составить некоторое представление о герое и фабуле. Если Княжнин только наметил коллизию романтического героя, то у Пушкина образ В. вобрал характерные черты этого героя. В. молод и, разумеется, влюблен - страстно и восторженно. Здесь первое нарушение канона классицистического героя. (Ср. знаменитую реплику Росслава Княжнина: «Тиранка слабых душ, любовь - раба героя».) Суда по плану трагедии, любовь будет стоить В. жизни: его предаст та, которую он любит. Другая страсть пушкинского героя - вольность. Однако и в этой страсти заключена катастрофа, которую В. пережил, когда новгородцы «встречали торжеством властителей чужих», а его, надо полагать, изгнали. Теперь они «кипят и негодуют», их надежды обращены к В. Но у него на сей счет нет иллюзий: «Неверна их вражда, неверна их любовь». (Непостоянство «мнения народного» - будущая тема «Бориса Годунова».) Сочетание юношеской восторженности и скептицизма, идеализм веры и трезвость жизненных наблюдений, готовность к единоборству со злом - все это черты «истинно романтического» героя.
Оставив замысел трагедии, Пушкин принимается за поэму о В., но и она не была написана.
Лит.: Поляков М.Я. Открытая и закрытая форма драмы. «Вадим Новгородский» и «Борис Годунов»
//Поляков М.Я. Вопросы поэтики и художественной семантики. М., 1978.
3.Герой «повести» М.Ю.Лермонтова «Последний сын вольности» (1830-1831), один из тридцати юношей, не пожелавших покориться «дерзостному варягу», перед которым «склонилась гордая страна». Преисполненные жажды мести, они, эти юноши, сражаются с чужеземцами, и все погибают, последним - В.
Любовь и вольность - две страсти пушкинского В.- для героя Лермонтова оборачиваются печалями. В. любит младую Леду, но та отвечает ему презреньем. Вольность же, которой рыцарски служит В., в его отечестве «уже забвенью предана». (Полная противоположность пушкинскому Новгороду, который «кипит и негодует», открыто демонстрируя «вражду правительству».) Оттого так мрачен герой Лермонтова. Его портрет («бледное пасмурное чело» и взор, выражающий «души глубокую тоску»), хотя и составлен из расхожих метафор романтизма, внутренне оправдан и органичен для героя, которого поэт называет «последним вольным славянином».
Самоубийство В. Княжнина, убийство В. Пушкина трагичны. Смерть лермонтовского героя столь же трагическая, сколь и возвышенная. Герой погибает в рыцарском поединке с Рюриком; сраженный мечом варяга, он умирает гордо, без стонов.
Три литературные воплощения образа Вадима Храброго складываются словно в один сюжет. Если бы персонаж Княжнина не погиб, он мог бы вернуться в сюжет под маской пушкинского героя, а тому, останься он живым, пришлось бы скрываться «в диких дебрях», где начинается фабула лермонтовской поэмы. Три образа отразили черты общественной ситуации разных эпох (особенно контрастно у Пушкина и Лермонтова, т.е. до и после восстания декабристов). И наконец, они стали вехами в судьбе романтического героя.
Лит.: Заметим И.И. Предание о Вадиме Новгородском в русской литературе. Воронеж, 1901.
С.В.Стахорский
Лермонтовская энциклопедия
«ВАДИМ», незавершенный юношеский роман Л. (1832—34?). Название, отсутствующее в рукописи, дано редакторами: П. Висковатым — «Горбач — Вадим. Эпизод из Пугачевского бунта (юношеская повесть)» (Соч. под ред. Висковатого, т. 5, 1891, с. 1); И. Болдаковым — «Вадим. Неоконченная повесть» (Соч., М. Ю. Л., т. 5, 1891, с. 4). «Вадим» — первый, во многом несовершенный опыт Л. в прозе. Социальная, филос.-этич. проблематика, образы и стиль связывают его с лирикой, поэмами и драмами 1830—32. В центре романа — конфликт между титанич. личностью и об-вом, история мести героя за попранное в нем гражд. и человеческое достоинство. Время действия — момент назревания и вспышки крест. войны в Пензен. губ. (1774).Возникновение замысла симптоматично для начала 30-х гг., когда тенденция отхода от поэтич. жанров к прозаическим стала для рус. лит-ры общей, а овладение методом историч. повествования ощущалось как одна из ключевых задач. Бунты в воен. поселениях и крест. волнения 1830—31 способствовали обновлению интереса к восстанию Пугачева (ср. почти одновременную работу А. С. Пушкина над «Капитанской дочкой» и «Историей Пугачева»). С др. стороны, 1832 характеризуется в творчестве Л. попытками направить действия сильной, отмеченной роком личности в русло конкретной историч. ситуации. В поэзии таким опытом явился «Измаил-Бей», в прозе — «Вадим» (см. Историзм).Исторически точное воссоздание пугачевщины не входило в задачи Л. Письм. документов эпохи он не изучал, характер и дух событий воспроизведены на основе устного предания, народного и семейного, а также впечатлений Л. от современной ему действительности. Ряд деталей указывает на содержание преданий, к-рые имел в виду Л.: общий характер «пугачевщины без Пугачева», какой она явилась в Пензен. губ.; ожидание прихода «казаков» как сигнала к возмущению и расправе со «своими» господами; предшествовавшее приходу пугачевцев скопление нищих у стен изображенного Л. Нижнеломовского монастыря и др. Самая топография романа — топография родных мест Л. Все эти факты преломились в его творч. сознании сквозь призму сложной и многообразной лит. традиции.Выявление многочисл. реминисценций из рус. и зап.-европ. писателей позволило ввести роман в круг сопоставлений с произв. рус. и заруб. лит-ры, близкими по стилю или проблематике [Пушкин, А. А. Бестужев (Марлинский), М. Н. Загоскин, Дж. Байрон, В. Скотт, Ф. Шиллер, Ф. Р. Шатобриан, В. Гюго]. Физич. и нравств. сходство между Вадимом и «героями - монстрами» Гюго и Шиллера (Ган Исландец, Квазимодо, Клод Фролло, Франц Моор) ставят героя юного Л. в определ. типологич. ряд. Особо разработан и вопрос о связи филос. проблематики романа с романтич. (Ф. Шеллинг) метафизикой добра и зла [Эйхенбаум (7), с. 20—23].
Бунт. Акварель Н. В. Кузьмина. 1939.
При обилии реминисценций и множестве историко-лит. параллелей в «Вадиме» открыто проявилась индивидуальность авт. позиции, формирующая сюжетную и образную структуру романа; цементирующим началом выступает напряженный романтический лиризм. В силу этого «Вадим» типологически ближе к романтич. поэме, чем к к.-л. из видов современного Л. рус. или европ. романа.Черты идеологич., филос. романа преобладают в «Вадиме» над приметами историч. повествования. Личная месть героя находит опору в разливе мщения «целого народа».Первую питает не столько реальность, сколько ее резонатор — демонич. природа Вадима, второе — факты деспотич. насилия и произвола. Внутр. мир и протест страдающей личности и стихийный бунт доведенной до отчаяния нар. массы служат для Л. предметом сопоставления (аналогичное сближение имело место в драме «Странный человек»).Центр. образ «Вадима», генетически восходящий к герою ранних поэм и психологически близкий Демону (см. Демонизм), получил в прозаич. романе дополнит. бытовой аспект: слитые в этом образе «невиданные добро и зло» выявляются при столкновении с добром и злом окружающего мира. Образ Вадима (как и образы Ольги и Юрия) не рассчитан на воспроизведение строя чувств и мыслей рус. человека 18 в. Вадим — современник Л., человек последекабрьской поры. В душевный опыт не только Вадима, но и Юрия вовлечены переживания и размышления автора, отраженные в лирике 1830—32. Но в мыслях и действиях Вадима они трансформированы согласно сверхчеловеческому масштабу страстей героя, филос. содержанию замысла. История семьи Вадима, разоренной и униженной помещиком Палицыным, превращает его в мстителя за свой род; физич. уродство и отверженность героя обращают бушующую в нем стихию личной мести против всего мироздания. И если в ненависти к дворянскому роду Палицыных Вадим может опереться на бунтующих крестьян, то в противостоянии миру он одинок: народ оказывается по ту сторону черты, отделяющей его от Вселенной. В авторских отступлениях сказались глубина и серьезность размышлений молодого Л. о взаимоотношении крестьян и помещиков в России и об истоках пугачевщины. Демонич. стихии мести противостоят в романе образы дворового Федосея и бедной солдатки — знак того, что «в важные эпохи жизни, иногда, в самом простом человеке разгорается искра геройства» (VI, 67). Это подготавливает устойчивый интерес Л. к теме соотношения «простого» и «сложного» человека.Параллелизм между линиями Вадим — Палицын и Дубровский — Троекуров объясняют общностью источника (И. Андроников). Тем явственнее различие в худож. системах юного Л. и Пушкина, определившее различие проблематики и стиля «Вадима» и «Дубровского». Для стилистики романа характерны исповедальный тон и повышенная экспрессия монологов героя и созвучных им авт. сентенций и афоризмов; поэтика контрастов добра и зла, света и тени, высокой патетики и бытового просторечия; зловещее «рембрандтовское» освещение.Хронология работы Л. над романом не вполне ясна из-за отсутствия точных документальных свидетельств. В исследоват. лит-ре «Вадим» традиционно датируется 1832—34 или 1833—34 на основании двух документов — воспоминаний А. М. Меринского и письма Лермонтова М. А. Лопухиной 28 авг. 1832. По позднейшему свидетельству Меринского, юнкер Л. рассказал ему план романа, «...который задумал писать прозой и три главы которого были тогда уже им написаны. Роман этот был из времен Екатерины II, основанный на истинном происшествии, по рассказам его бабушки. Не помню хорошо всего сюжета, помню только, что какой-то нищий играл значительную роль в этом романе; в нем также описывалась первая любовь, не вполне разделенная, и встреча одного из лиц романа с женщиной с сильным характером... Роман... не был окончен Лермонтовым и, вероятно, им уничтожен» [Воспоминания (2), с. 133]. С др. стороны, 28 авг. 1832 Л. писал Лопухиной: «...мой роман становится произведением, полным отчаяния; я рылся в своей душе, желая извлечь из нее все, что способно обратиться в ненависть; и все это я беспорядочно излил на бумагу» (VI, 414, 703). Нек-рые исследователи (Б. Эйхенбаум, Андроников, В. Мануйлов и др.) предполагают, что в письме речь идет о др., неизвестном нам, произв. автобиографич. характера, однако свидетельство Л., точно отражающее автобиографич. природу, интеллектуальную насыщенность и самую стилистику «Вадима», не случайно связывали с этим романом. Из него видно, что «Вадим», если не начат, то задуман до отъезда из Москвы (июль — авг. 1832) и усиленно писался в авг. 1832. Связь идей, образов, фразеологии с др. произв. 1831—32, автобиографич. мотивы, интенсивность и цельность лирич. чувства, наконец характер автографа позволяют предположить, что текст романа — результат единого творч. порыва и работа была оставлена вскоре после цитируемого письма, не позднее начала занятий Л. в Школе юнкеров (апр. 1833). Из письма же к Лопухиной от 4 авг. 1833 видно, что к этому времени идейно-эмоц. комплекс «Вадима» уступил место новым настроениям.Зыбкость очертаний сюжета, сохраненного памятью А. М. Меринского, позволяет усомниться и в точности его сообщения, что к моменту разговора (зима 1833—34) были написаны «три главы» романа: уже в авг. 1832 глав было больше, иначе Л. не мог бы написать о «Вадиме» как о «произведении, полном отчаяния». Роман остался незаконченным, видимо, как в силу эволюции эстетич. требований Л., так и потому, что в нач. 30-х гг. попытка перенести излюбленный им характер в прозу была преждевременной. Возможно, что написанные главы исчерпали первонач. замысел. В 1840 Л., по свидетельству В. Г. Белинского, обдумывал «романическую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского общества». Не исключено, что в первом из них, приуроченном к веку Екатерины II, он собирался так или иначе вернуться к темам и образам «Вадима».Всесторонняя историко-лит. оценка первого романа Л. возможна лишь при учете общего состояния рус. прозы (см. Русская литература 19 века). К началу работы над «Вадимом» Пушкин-прозаик напечатал лишь главы «Арапа Петра Великого» и «Повести Белкина», а Гоголь — две кн. «Вечеров...». Юный Л. пытался разрешить задачи, к-рые выходили далеко за пределы реального опыта тогдашней прозы: таковы стремление воспроизвести в образе Вадима всю сложность интеллектуального облика мыслящего современника, глубокие психол. коллизии; анализ душевной жизни сильной личности, чьи огромные внутр. потенции под влиянием обстоятельств получают одностороннее развитие, становятся гибельными для нее самой и для окружающего мира; интерес к психологии толпы со сложной сменой противоречивых чувств и настроений. Дерзкое желание разом решить задачи, к-рые рус. прозе предстояло освоить совокупными усилиями неск. творч. поколений, породило своеобразную повествоват. структуру, отд. филос., социально-психол., стилистич. пласты к-рой резко противостоят друг другу. Начатый при исключит. концентрации лирич. чувства, «Вадим» внутренне эволюционировал, постепенно обретая черты многогеройного эпич. повествования.Роман иллюстрировали: В. П. Белкин, С. С. Бойм, В. И. Комаров, Н. В. Кузьмин, М. Е. Малышев, В. А. Милашевский, Ю. Л. Оболенская, З. Пичугин, М. В. Ушаков-Поскочин, В. Челинцева, А. Чикин. На его сюжет написаны оперы С. В. Аксюка «Пугачевцы» (1937) и Г. Г. Крейтнера «В грозный год» (1951—1952). В 1910 фирма А. А. Ханжонкова выпустила фильм «Вадим (из времен Пугачева)».Автограф — ИРЛИ, тетр. XVI; на обложке автографа — страница многочисл. зарисовок, сделанных Л. Впервые — «ВЕ», 1873, кн. 10, с. 458—557, под назв. «Юношеская повесть М. Ю. Лермонтова». Датируется в пределах 1832—34.Лит.: Белинский, т. 5, с. 455; Родзевич (2), с. 1—37; Дюшен (2), с. 94, 129—39; Нейман (2), 1916, март, с. 81—85; Блок А. А., Примечания к «Герою нашего времени», в кн.: М. Ю. Л., Избр. соч., под ред. А. Блока, Берлин — П., 1921, с. 507—09; Эйхенбаум (3), с. 127—33; Преверзев В. Ф., Борьба за историч. роман в 30 годы, «ЛУ», 1935, № 5, с. 25—29; Якубович, с. 246—49; Кирпотин (3), с. 246—56; Благой Д., Пугачевский роман Л., «ЛО», 1941, № 12, с. 61—65; Виноградов В., с. 517—41; Томашевский, с. 469—516; Докусов (1), с. 33—100; Докусов А. М., «Вадим» Л. (Проблематика, образы, стиль), «Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена», 1949, т. 81, с. 95—129; Коган А. Н., Об отражении историч. действительности в романе М. Ю. Л. «Вадим», «Уч. зап. Куйбышев. пед. и учит. ин-та», 1947, в. 8, с. 53—71; Михайлова Е. (2), с. 91—128; Семинарий, с. 311—13; Петров С., Рус. историч. роман XIX в., М., 1964, с. 158—79; Андроников (13), с. 94—116; Пиксанов; Щеблыкин И. П., Об историч. колорите в романе М. Ю. Л. «Вадим», в сб.: Радищев, Белинский, Лермонтов, Рязань, 1974, с. 101—110.