«Духовные стихи»

в народной словесности, возникли под непосредственным влиянием христианства и главным образом из материала, доставляемого духовной письменностью. Принимая новую религию, народы новой Европы находились на той ступени умственного развития, когда песня есть наиболее обычный способ выражения внутренней жизни. Лучшим людям, не формально, но искренно принявшим христианство, их старая поэзия казалась греховной, а между тем формы ее были единственно доступными и приятными народу. В его среде нашлись поэты, сейчас же воспользовавшиеся новыми сюжетами, но обрабатывавшие их по-старинному. С другой стороны, само духовенство, понимавшее, что мирян нельзя лишить песни, спешило дать им поэзию на родном языке, с новым, христианским содержанием. Эти две струи христианской поэзии (на Западе, где осталось больше документов, представителем первой может служить англосаксонец Кедмон, представителем второй — Отфрид Вейсенбургский; см. эти имена) долгое время текут параллельно, то сливаясь, то разделяясь; народ, разумеется, отдает предпочтение той поэзии, которая ближе к нему, позднее из его среды вырабатывается особый класс певцов, распевающих исключительно песни духовного содержания. На Руси они называются каликами или калеками (см.) или старчиками; до настоящего времени эти старчики, бо'льшею частью слепцы, ходят небольшими партиями по деревням на церковные праздники и на ярмарки и, опершись на свои клюки или усевшись на земле в кружок, поют Д. стихи этического и эпико-лирического характера; но цикл их становится все уже и уже. Д. стихи, по всей вероятности, появились у нас уже с первых веков христианства. Даниил Заточник намекает на существование стиха о плаче Адама; позднее его цитирует Василий, архиеп. новгородский. Содержание свое Д. стихи заимствовали из Св. Писания, из житий св., из церковных поучений и песнопений, а также и из апокрифов, обильных поэтическими подробностями. Невозможно определить с достоверностью, в каком веке сочинен тот или другой стих; еще менее можно узнать об его авторе; но почти всегда можно указать книжный источник стиха. Начальный стих стоит ближе к книге, а позднейшие певцы все более и более придают ему форму и характер народной песни. К числу древнейших стихов принадлежат космогонический стих о Голубиной книге (см.) и один из стихов о Георгии Храбром (см. св. Георгий), повествующий об устроении христианского порядка на Руси. Вопросу о конце мира посвящен стих о страшном суде; строго говоря, это не один стих в разных редакциях, а несколько стихов, сочиненных в разное время, в разных местностях и под влиянием различных источников. Некоторые из них дошли до нас как в редакции искусственной по форме, близкой, по содержанию, к книге, так и в свободных переделках народных певцов. Из стихов общего содержания выделились стихи эпизодические (о Михаиле архангеле, о грешной душе, прощание души с телом, плач земли, о суете жизни и пр.). Стихи о страшном суде были популярны с древнейших времен (ср. рассказ начальной летописи об изображении страшного суда, предъявленном кн. Владимиру), а преобразовательное движение XVII—XVIII вв. еще более способствовало усилению мрачного взгляда на жизнь и уверенности в скором конце греховного мира. Раскольники-старообрядцы, убегавшие от новшеств в пустыни, были убеждены, что время антихристово уже настало; стихи о страшном суде переделывались ими применительно к обстоятельствам. Другие Д. стихи можно разделить на эпические и лирические. Из эпических ветхозаветных более других распространены плач Адама, стих об Иосифе Прекрасном (искусственный, по складу близкий к церковным песиям "Плач Иосифа" вошел в некоторые редакции народного стиха как часть в целое) и песня о царе Соломоне, по форме обратившаяся в былину. События евангельские вызвали массу книжных лирических стихов, из которых весьма немногие были усвоены народом. Из эпических новозаветных стихов большою популярностью пользуется стих о жене милосердой, которая, чтобы спасти Христа от преследователей, взяла его на руки вместо своего младенца, а последнего бросила в растопленную печь, где, однако, он остался жив и невредим. Припев: "аллилуйя", которым заканчивался этот стих, дал повод назвать безымянную жену Аллилуевой, а основной факт — сожжение за Христа — привел к тому, что сектанты "глухой нетовщины" усвоили его, как стих "исторически" объясняющий самосожигательство, причем в уста Спасителя вложили повеление спасаться огнем от прелести антихристовой и брадобрития. Столь же распространен стих о сне Богородицы, заключающий в себе краткое изложение событий жизни Спасителя до его крестной смерти. Стих о богатом и Лазаре пользуется огромной популярностью благодаря, прежде всего, тому, что певцы-калеки видели в Лазаре, угнетаемом на земле болезнями и бедностью, свой первообраз; кроме того, этой притчею очень охотно пользовались старинные проповедники, чтобы побуждать людей к делам милости. Стих обставил притчу многими измышленными подробностями. Лазарь стал родным братом богачу; богач изображен человеком дерзким и самонадеянным, Лазарь — идеалом смирения; в момент смерти ангелы вынимают его душу "честно и хвально, через сахарные уста", а душу богатого — "нечестно, нехвально, железным крюком через левое ребро" и т. д. К евангельскому же циклу относится стих о Вознесении, в котором к краткому указанию на событие присоединяется разговор между нищими, Христом и Иоанном Богословом (по вар. — Златоустом иди Предтечею) о том, чем питаться нищей братии; стих, по-видимому, составлен самими калеками в современном значении этого слова. Из житийных стихов популярнее всех стих об Алексее Божьем человеке; если убогий Лазарь был прототипом калек, то св. Алексей, добровольный нищий, подвергающий себя всевозможным унижениям в доме богатого отца своего, был для них недосягаемым, но в высшей степени привлекательным идеалом. Стих о Димитрии Солунском не касается жития его, но искусно соединяет два его чуда, изложенные в Минеях, Четиях и Прологах, и вскользь касается третьего; самая важная перемена в стихе — та, что безымянный враг источника ("поганые") обратился в Мамая-неверного, которого сближало с солунским чудом имя его исторического победителя, Димитрия же Донского. Стих записан только в 3-х вариантах, но, по словам издателя, поется в губерниях Пермской, Новгородской, Симбирской и Смоленской. Житие высокочтимого на Руси св. Николая Чудотворца, сравнительно мало распространенное в письменности, не породило стиха; зато калеки воспевают его чудо об Агриковом сыне Василии, часто встречающееся в прологах и сборниках. Стих о Федоре Тироне существует в двух редакциях: краткой (Бесс. №№ 121 и 123) и полной. Краткая излагает, с некоторыми эпическими украшениями и дополнениями, апокрифическое чудо св. Феодора Тирона, освобождающего мать свою, похищенную драконом; к полной редакции присочинено вступление, в котором герой оказывается 12-летним богатырем, истребляющим целое вражеское войско; в обеих редакциях прибавляются кит-рыба, по которой переходит Феодор, и кровавый потоп, угрожающий богатырю и сильно напоминающий битву Добрыни со змеем; этот стих представляет переход к богатырской былине. Целую семью стихов, распеваемых ныне калеками, но тесно связанных с книгою, породил духовный роман о Варлааме и Иоасафе (см. Варлаам). Уже в послесловии кутеинского издания мы находим "Песнь св. Иоасафа, когда вышел на пустыню"; ее встречаем мы в распространенном виде, с рифмами или по крайней мере с ассонансами, и в рукописях, и в устах певцов, которые почти не изменяют текста. Она же легла в основу стиха о Иосафе царевиче и пустыне, который распространился чрезвычайно сильно благодаря основной теме и прекрасной обработке. При устной передаче имя героя искажается; некоторые варианты выдают его за сына Давида; пустыня олицетворяется сильнее и называется "мать прекрасная пустыня", что дало повод одному из вариантов (Бесс. № 54) вывести на сцену новое лицо — мать царевича, и т. д. Иосаф-пустынножитель с появлением раскола стал идеалом раскольников, спасавшихся в пустыне, и песнь его: "в пустыню входяща" дала основную мысль и некоторые выражения раскольничьему по духу, чисто лирическому стиху (Варенц. стр. 190 и след.). Из событий русской церковной истории обратили на себя внимание составителей стихов немногие. Стихи об Александре Невском, будто бы победившем татар, о Михаиле и Федоре Черниговских, которым тоже приписывается победа, за которой следует, однако, мученическая смерть в Орде, и о Петре митрополите — принадлежат, судя по размеру и манере, одному и тому же автору. Степень распространенности этих стихов очень невелика; так же мало распространился стих о Дмитровской субботе, излагающий интересное видение Димитрия Донского, и раскольничий стих об осаде Соловецкого м-ря. Стих о Борисе и Глебе, князьях-мучениках, пользуется большою известностью. Варианты его распадаются на две группы, книжную и устную. Все книжные стихи исходят из одного источника, а стихи устные суть пересказы стиха книжного, более или менее отходящие от оригинала: иногда вставляется письмо Святополка, речь матери к Борису и Глебу, речь ликующего после братоубийства Святополка и пр. К Д. стихам по складу и по содержанию относится песня об Анике-воине и его борьбе со смертию. А. Н. Веселовский доказал ("Вестн. Евр." 1875, апр., "Отрывки: византийского эпоса в русском"), что этот Аника есть герой старой византийской поэмы — Василий Дигенис Акрит, борьбу которого с Хароном воспевает новогреческая песня; наш стих значительную часть своего содержания заимствует из очень распространенного в ркп. XVII и XVIII в. "Прения Живота со Смертью", западный источник которого указан проф. И. Ждановым ("К литературной истории русской былевой поэзии", Киев, 1881). Стих "О грешной матери" (Киреевский XXIX), заимствованный из Зерцала Великого (см.), близко следует источнику; но объяснения мук в сказании и стихе различаются систематически: первое указывает главным образом грехи нравственные и общечеловеческие, стих же переносит нас на русскую почву и ставит муки исключительно в связь с женским туалетом и тщеславием. Вообще духовный стих всегда стремится к поэтической полной и картинности; усиливает краски, резче определяет характеры, исключает подробности, ослабляющие впечатление, прибавляет подробности эффектные и рельефные. Лирические стихи калек в огромном большинстве представляют самостоятельные отрывки из вышеуказанного обширного цикла о страшном суде и загробной жизни; через перечень грехов с ним связан и эпико-лирический стих о Пятнице; вне его стоят запевы, которыми калеки просят милостыню, благодарят за нее, восхваляя подавших, высказывая им благие пожелания и умоляя Бога за их покойных родителей (они сочиняются самими певцами экспромтом); не принадлежит к нему и чисто искусственная так назыв. "Евангелистая песнь" о значении чисел, заимствованная юго-западной письменностью с латинского. Из лирических стихов выделяется особая группа стихов раскольничьих. Русские сектанты много способствовали сохранению и распространению духовной поэзии: в свои сборники они охотно вносят стихи об Иосифе, Плач Адама, канты (Д. стихи чисто искусственные, школьного происхождения) о потопе и пр. так, как они распевались старцами; другие стихи, напр. о царевиче Иоасафе, об Аллилуевой жене и в особенности о страшном суде и о пришествии антихриста они видоизменяют сообразно своим идеям; наконец, они сами сочиняли и сочиняют массу стихов, отчасти пользуясь не только образами, но и формою старых стихов, св. Писания и церковных гимнов, отчасти пуская в ход звучную рифму и новый, искусственный размер. Общий тон их произведений — чисто лирический. "Фантазия сектантов", говорит Буслаев, "уже не способна к спокойному эпическому творчеству. Оторопелая от мнимых страшил антихристова века, наскоро схватывает она несколько смутных, мрачных образов и тревожных ощущений и передает их то в жалобных воплях изнемогающего мучения, то в грозных криках отчаяния, то наконец в торжественной песне какого-то символического обряда". Служа выражением внутреннего мира людей глубоко восторженных, но уже удаленных от первобытной наивности и непосредственности, раскольничья поэзия чувствует естественное влечение к символике. Богатство последней доходит до поразительной степени; иногда эти символы довольно красивы (напр. в песне о старце, потерявшем златую книгу), иногда безобразны и натянуты (напр., в песнях так наз. людей Божиих). Чаще всего раскольники-поэты пускали в ход образы апокалипсические; иногда они пользовались внешней формой и мелодией светских народных песен, чтобы подставить под них религиозное содержание. Близкие к нашему времени движения в сектанстве вызывают новые песни, сочиненные по бо'льшей части правильным тоническим размером, разговорным языком и с богатыми рифмами. Так, скопцы при Александре I воспевали своего отца-искупителя Селиверстова в тоне и размере плясовой песни, популярной среди солдат и фабричных ("Как во Питере во граде"): но к тому же Селиверстову прилагаются и формулы древнейших Д. стихов.

Сборники Д. стихов: И. Киреевского ("Чтения в общ. ист. и др." 1848, № 9); П. Якушкина ("Летоп. русской лит." 1859, кн. 2, и "Отеч. Зап." 1860, № 4). Значительно полнее их: "Сборник русских Д. стихов", сост. В. Варенцовым (СПб., 1860) и особенно: "Калеки перехожие", сборник стихов и исследование П. Бессонова" (М., 1861—64). О Д. стихах см. Ф. И. Буслаева; "Русская народная поэзия" (СПб., 1887); H. С. Тихонравова в 33 присуждении Демидовских наград; статьи И. И. Срезневского (в "Изв. Имп. акд. наук", т. IX), И. Я. Порфирьева (в "Православном Собеседн." 1869, № 9), A. H. Веселовского, "Опыты по истории развития христианской легенды" ("Ж. M. H. Пр." 1875, №№ 4 и 5, 1876, №№ 2, 3, 4 и 6; 1877, №№ 2 и 5); А. Кирпичникова, "Источники некоторых Д. стихов" ("Ж. M. H. Пр." 1877, № 10); его же, во 2-м изд "Истории русской словесности Галахова, "О Д. стихах"; И. Я. Порфирьева, "История русской словесности". А. H. Веселовского, "Розыскания в области русских духовных стихов" (в "Записках имп. акд. наук" 1879—1889). Об отдельных стихах см. Дашкова, "Об Алексее Божьем человеке" (в "Беседах общ. любит. росс. слов.", II, 1868, стр. 20—52); о страшном суде и загробной жизни — в кн. В. Сахарова: "Эсхатологические сочинения и сказания" (Тула 1879); о Димитрии Солунском — А. Кирпичникова, "Особый вид творчества в древне-русской литературе" ("Ж. М. H. Пр." 1890, № 4); об Аллилуевой жене — А. Д. Карнеева, "Мелкие розыскания в области Д. стиха" ("Ж. М. H. Пр." 1892, № 6). Для сравнения Д. стихов с произведениями западной поэзии см. Hoffmann v. Fallersleben, "Kirchenlied" (1857); Paul Piper, "Die geistliche Dichtung des Mittelalters" (в "Deutsche National Litteratur", изд. Иосифа Кюршнера, Берл. и Штутгардт).

А. Кирпичников.

старинные эпические и лирические народные песни религиозного содержания; одна из форм народного творчества (См. Народное творчество) русского, украинского и белорусского народов. По материалу (сюжету) Д. с. восходят к книжным (в основном духовным) истокам (Библия, жития святых, церковные гимны, а также легенды и апокрифы) и одновременно они — произведения народного творчества с присущими ему образами, мотивами, ритмами, речевыми формами. Известны с 15 в. (стих об Адаме). Странствующие нищие-слепцы — калики перехожие — пели Д. с., аккомпанируя себе на каком-либо музыкальном инструменте. С 17 в. Д. с. особенно были распространены среди старообрядцев, а также сектантов. Типичными для 17 в. являются Д. с., восходящие к книжным Кантам и псальмам. Наряду с чисто религиозными темами и идеями (стихи «О страшном суде», «Плач души грешной») в Д. с. своеобразно преломились исторические события, народные суждения о добре и справедливости, о происхождении мира и т.д. (в Д. с. о «Голубиной книге», «О Егории Храбром» и др.). У старообрядцев имеется цикл сатирических Д. с.

Лит.: Безсонов П. А., Калики перехожие. Сб. стихов и исследование, т. 1—2, М., 1861—63; Веселовский А. Н., Разыскания в области русских духовных стихов, в. 1—6, СПБ, 1880—91; Федотов Г. П., Стихи духовные..., Париж, 1935; Соколов Ю. М., Русский фольклор, М., 1941.

ДУХОВНЫЕ СТИХИ - жанр древних народных (русских, украинских, белорусских) песнопений религиозного содержания. По материалу (сюжету) восходят к книжным источникам (Библия, жития святых, легенды, апокрифы). Отражают народное понимание добра и зла, греха и искупления, справедливости, происхождения мира, исторических событий (духовные стихи о Лазаре). Исполнялись странствующими нищими-слепцами. Существуют также духовные стихи письменной традиции (покаянные), распространившиеся с кон. 15 в. и записывавшиеся крюками. Соединили интонации знаменного распева и народных песен. В богослужении не использовались.

ДУХОВНЫЕ СТИХИ, у восточных славян литературные и фольклорные музыкально-поэтические произведения различных жанров, объединяемые христианским содержанием. По теме и сюжету восходят к религиозным-книжным истокам (Библии, житиям святых, церковным гимнам, а также легендам, апокрифам). Литературные духовные стихи известны в русских рукописях 15 - 17 вв. как "Стихи покаянные" (жанр духовной лирики, основан на мелодике знаменного распева), нотировались крюками; широко распространены в монастырской среде, но не входили в церковную службу. С 18 века бытуют главным образом в старообрядческой книжной культуре. Фольклорные духовные стихи по стилистике и мелодике связаны с эпическими и лирическими песнями белорусского, русского и украинского народов. Пелись по церковным праздникам, в пост, во время похоронно-поминальных обрядов. Наряду с христианскими идеями ("О Страшном суде") содержали древние языческие мотивы (в стихе "О двух Лазарях"). Наиболее полное собрание русских духовных стихов - "Калики перехожие" П.А. Бессонова (1861 - 63); наиболее современное истолкование - книга "Стихи духовные" Г.П. Федотова. К духовным стихам относятся также сектантские стихи 18 - 20 вв., зачастую заимствующие мелодику лирической песни и городского романса.

Духовные стихи

ДУХОВНЫЕ СТИХИ — эпические, лирико-эпические или чисто лирические песни религиозного содержания. Большею частью Д. с. поются нищими слепцами — «каликами перехожими». Однако в живом устном бытовании Д. с. эпического склада (напр. о Голубиной книге, об Егории Храбром, о Федоре Тироке, об Анике воине и др.) не отделяются от былин (см.), идут под общим названием «старин» и не всегда являются достоянием нищих певцов-профессионалов. В старину носителями и вероятно слагателями многих Д. с. были «калики» — пилигримы, путешественники по «святым местам». Паломничество в Иерусалим, Царьград и другие «святые места» в русское средневековье приобретало порой стихийный массовый характер, так что церковной и светской власти приходилось принимать против него ряд запретительных мер. Ни в коем случае нельзя считать, чтобы паломники выходили исключительно из «низов» общества; главарями «каличьих дружин» часто бывали представители высших правящих классов как светских, так и церковных. Таковыми были например почти все знаменитые русские паломники, оставившие свои рукописные путевые записки, так наз. «хождения», как игумен Даниил (ок. 1118), Добрыня Ядрейкович (ок. 1200) — будущий новгородский архиепископ Антоний, Григорий Калека (1321—1323) — также будущий новгородский архиепископ, монах Стефан Новгородец (1350) — по происхождению несомненно богатый новгородский боярин и др. Эти паломники ходили со своей большой дружиной, имели большие средства для оплаты панихид и молебнов, пользовались за плату услугами «вожа» — проводника. Дошедшая до нас былина — Д. с. «о сорока каликах со каликою» дает прекрасное изображение старинного каличьего быта; онаярко изображает организацию паломничьей дружины, каличьего круга, подробно описывает каличью одежду, указывает на существование специального своего каличьего суда над провинившимися, говорит об обетах и подробно отображает понятия и быт каличьей дружины. Эта былина, как и ряд других, говорящих о каликах или «старчищах-пилигримищах», изображает калик поющими религиозные, в частности византийские «еленинские», т. е. «эллинские», песни или стихи. В историческом своем развитии Д. с., создание старинных калик, как видим, часто принадлежавших к высшим, владевшим книжным (средневековым, церковным) образованием классам, стали достоянием гл. обр. профессиональных певцов-нищих, большею частью слепцов, и само слово «калика» (от названия паломничьей обуви — caligae) осмыслилось, согласно новой среде певцов, — «калекой перехожим». На Украине певцы Д. с. получили под влиянием магдебургского права форму «цеховых» артельных объединений. Такие общины — «гурты» — нищих-певцов еще до недавнего времени имели до деталей разработанную форму своего устава, общественную кассу, выборных управляющих лиц, сохраняли преемственость ремесла, особые правила и ритуал приема новых членов, обладали наличием учителей-«мастеров» и их учеников, особыми формами обучения ремеслу и испытаний, делением между певцами территориальных районов и т. д. Украинские и белорусские певцы обычно поют свои Д. с. под аккомпанимент лиры и иногда бандуры, у русских певцов Д. с. музыкальный аккомпанимент редок, но тем более интересны сведения о наличии таких фактов. Но помимо профессиональных певцов-нищих у русского населения Д. с. входят в обычный репертуар крестьянства, гл. обр., стариков и старух, в частности сказителей былин. В большом употреблении Д. с. у старообрядцев и сектантов.

В отношении географического распространения не все Д. с. имеют одни и те же районы своего бытования. Есть Д. с. одинаково известные и у русского, и у украинского, и у белорусского населения. Но и чисто русские Д. с. распространены неодинаково: одни известны лишь на русском севере, другие только в центральных русских районах, третьи лишь в южных. Есть Д. с., известные только на Украине или только в Белоруссии. Д. с. делятся на две основных группы: эпические и лирические. Середину между ними в значительной степени занимают Д. с. лирико-эпические, больше принадлежащие ко второй группе. Это формальное деление вместе с тем в значительной степени является и хронологическим. Эпические Д. с. в большой своей части, судя по всему, являются более древними по времени, Д. с. лирические — более новыми (главным образом XVII—XVIII вв.) и находятся под воздействием особых факторов русской лит-ой жизни этой поздней эпохи. Однако для обеих разновидностей Д. с. несомненна зависимость их от книжных источников. В этом жанре русского фольклора больше чем в каком-нибудь другом сказалось воздействие книжности на устное творчество. Почти для всех Д. с. определен если не непосредственный, то во всяком случае родственный, книжный его источник. Вместе с тем нет почти ни одного Д. с., рабски следующего своему книжному источнику. Это лишь свидетельствует о том, что Д. с. — несомненный продукт поэтического творчества, не только облекшего заимствованную тему или сюжет в своеобразную стихотворную форму, но и часто очень существенно преобразившего свой оригинал. Книжным источником духовного стиха явилось «священное писание» — Евангелие и Библия — и огромное большинство апокрифов (см.), широко распространенных в древней Руси, жития святых (см.), устные легенды, нравоучительные повести, «чудеса» — вообще почти все виды огромной переводной и оригинальной средневековой христианской легенды. Это и вполне понятно, если принять во внимание религиозно-церковный характер почти всей средневековой русской письменности и образованности. Не раз отмечалось исследователями воздействие на те или другие мотивы или детали Д. с. иконописного изобразительного искусства (в Д. с. об Егории «руки, ноги в золоте», о Дмитрии Солунском и Мамае, о Параскеве-Пятнице, о Страшном суде и др.). Так обр. Д. с. представляют в полном смысле религиозный эпос и лирику русского средневековья и самим своим существованием представляют близкую аналогию духовным песням средневековья Византии и Западной Европы.

Несмотря на значительное количество сделанных записей и на довольно обширную научную лит-ру о Д. с., они еще не получили вполне точного хронологического приурочения. Еще менее разработана их социологическая интерпретация, виною чему, помимо общей трудности проблемы из-за «текучести» устных произведений и неизбежных для них в течение веков «наслоений» и «приспособлений», является несомненно и недостаточное внимание прежних исследователей к этому вопросу. Однако можно смело сказать, что Д. с., взятые в целом, отнюдь не однородны по своей социальной сущности; иной раз и различные вариации одного и того же стиха могут выражать собою различную социальную устремленность и иметь различную социально-экономическую обусловленность, тем более, что каждый Д. с. мог создаться в одной социальной среде известной эпохи и быть перенесенным в позднюю эпоху в другую социальную среду и сознательно или бессознательно ассимилироваться с ней. Популярный когда-то романтико-мифологический и славянофильско-народнический взгляд, что все Д. с. — создание и выражение «народного» (разумей, простонародного или крестьянского) миросозерцания — абсолютно неверен. Уже тот факт, что Д. с. стоят в тесной зависимости от средневековой книжной литературы, говорит за то, что большинство Д. с. создано в среде образованного общества, к каковому отнюдь не могли быть отнесены низшие классы, тем более крестьянство, в подавляющей своей части находившееся не только вне образованности, хотя бы и церковно-средневековой, но даже вне элементарной грамотности. В некоторых Д. с. можно и сейчас, несмотря на указанную малую научную разработанность проблемы и на позднейшее «окрестьянение» фольклора, распознать подлинный социальный характер ц устремленность, лежащие в их основе.

Одним из самых древних эпических Д. с. является знаменитый Д. с. о Голубиной книге, заключающий вопросы царя Волотомана Волотомановича и ответы царя Давыда Иосеевича, вычитанные им из выпавшей с тучи на землю огромной — в длину сорока сажен, в ширину двадцать сажен — голубиной («глубины» — мудрости) книги.

Вопросы и ответы касаются происхождения мира и его явлений и главных на земле предметов (какой предмет всем предметам «отец» или «мать»), живых существ и святынь. Источниками средневековой мудрости, выраженной в этом Д. с., были апокрифы: «Беседа трех святителей», «От скольких частей создан был Адам», «Вопросы Иоанна Богослова на горе Фаворской». Социальные представления достаточно четко выразились хотя бы в ответах на вопросы о создании сословий («Зачадилися цари со царицами от честной главы от Адамовой, Зачадилися князья со боярами от честных мощей от Адамовых, завелось крестьянство православное от того колена от Адамова»). Конец стиха излагает в символических образах битву между Правдой и Кривдой и победу последней («Нонечь Кривда Правду приобидила, пошла Правда на вышние небеса, а Кривда осталась на сырой земле — она пала нам на ретиво сердце»). Упоминание в некоторых вариантах Д. с. о победе Кривды над Правдой — «при последнем будет при времени, при восьмой будет тысячи» — дает возможность видеть отражение в Д. с. пессимистических настроений, свойственных периоду ок. 1492, когда оканчивались апокалиптические 7 000 лет от сотворения мира и ожидался «Страшный суд». Здесь отразилась социально-политическая борьба, обостренная в псковско-новгородском крае, в период падения независимости Новгорода и Пскова. За сложение стиха именно в этом крае есть ряд дальнейших данных в самом стихе.

Большой популярностью пользовался эпический духовный стих об Егории Храбром. Известны два сюжета об этом «святом воине», получившем в обработке духовного стиха довольно много общих черт с образом былинного богатыря; один, так наз. Д. с. большой об Егории, говорит о муках, которым подверг его злой царь Деклианище, и о чудесном выходе Егория из глубокого погреба и поездке его по «святой Руси» с книгой Евангелия в руках, с целью устроения Руси и утверждения в ней «святой веры». Если сюжет мучений Егория целиком восходит к апокрифу на эту же тему, то всю вторую часть о подвигах Егория на Руси мы склонны объяснить как некогда самостоятельно существовавшую песню-былину о насаждении на Руси православия вел. князем Георгием-Ярославом, сыном Владимира. Второй стих, об избавлении Егорием Храбрым девицы от змея, восходит к книжной легенде «о суде Георгия со змеем». К этому же типу змееборческих легенд относится также популярный и приобревший чисто былинную форму Д. с. о Федоре Тироне, избавляющем от змея свою мать; источником и этого стиха было апокрифическое сказание о св. Федоре Тироне. Д. с. о третьем святом воине, Дмитрии Солунском, восходя к соответствующему книжному сказанию о нем, получил чисто русское историческое и бытовое приурочение: Дмитрий Солунский поражает не царя Колояна, а татарского царя Мамая и избавляет от плена двух русских полонянок. Темой Д. с. об Анике-воине служит битва Аники-воина со смертью, источником чего было зашедшее к нам с Запада не ранее XVI века «Прение живота со смертью», само же имя Аники объясняется из византийских сказаний и песен о греческом эпическом герое Дигенисе Акрите, непобедимом (akritos — непобедимый): эпитет понят был как имя. Из других эпических Д. с. укажем на Д. с. о Николае Чудотворце и спасенном им Агриковом сыне Василии (источник — «чудеса» Николая). Эти старшие эпические Д. с. и по своей тематике, и по сюжету, и по доминирующим образам стоят в тесной связи с героическими воинскими былинами и, всего вероятнее, были продуктом творчества тех же высших классов, которыми создавались такие былины (см. Былины).

Иное дело — ряд других стихов. Чрезвычайно распространенный Д. с. об Алексее-человеке божием сложился в XVII в.; в основе его лежит «житие» этого святого. Покровительство царя Алексея Михайловича, оказывавшееся своим, живущим при дворце, «верховым нищим» (в противовес к жестоко преследовавшимся им скоморохам), возможно дало особый толчок к воспеванию «святого» — царского патрона, кстати говоря, по житию и стиху, в качестве неузнанного нищего проживавшего по милости своего отца — царя — при его доме. Этот стих уже явно отображает психоидеологию «нищей братии». В этом же разрезе можно осознать и другие два популярных среди нищих-певцов Д. с. — «О Лазаре» и о «Вознесении Господнем». «Петь Лазаря» стало синонимом пения нищими Д. с. и испрашивания ими милостыни. В основу Д. с. о Лазаре легла соответствующая евангельская притча; однако автор стиха дополнил ее мотивами о милостивой и немилостивой смерти (ср. на эту тему Д. с. о расставании души с телом) и осложнил драматизм притчи, превратив богача и бедняка в родных братьев. В Д. с. между прочим затрагиваются средневековые представления привилегированных классов, что средством спасения души является милостыня, вклады в монастыри на помин души («Мне есть чем, богатому, в рай превзойти, мне есть чем, богатому, душу спасти: много у богатого именья-житья, хлеба и соли, злата и сребра»; бедняку, наоборот, «нечем в рай превзойти, нечем в убожестве душу спасти»). Стих о «Христовом вознесении» говорит о том, как Христос перед своим вознесением хотел оставить нищей братии гору золотую, но Иван Богослов этому воспротивился, так как привилегированные классы овладеют этим богатством и нищих к нему не допустят («Зазнают гору князи и бояра, зазнают гору пастыри и власти, зазнают гору торговые гости — отоймут у них гору золотую, по себе они гору разделят, по князьям гору разверстают, да нищую братию не допустят»). Иван Златоуст советует Христу дать вместо золотой горы свое — христово имя, которым они будут собирать милостыню. За это Христос дает Ивану «уста золотые». Недавно было высказано интересное мнение (В. Ф. Ржига) о сложении этого Д. с. в XVI в., в связи с идейной и социальной борьбой вокруг вопроса о монастырских имуществах как достоянии нищих, когда «были налицо все реальные исторические данные для мотива о золотой горе, предназначенной нищим, сделавшейся предметом общей борьбы и нищим недоставшейся».

Особый разряд составляют многочисленные стихи лиро-эпического характера на темы «О страшном суде», «Грешной душе», «О расставании души с телом», «О милостивой аллилуевой жене» и пр. Некоторые из них довольно почтенной древности, напр. Д. с. «О покаянии земле» ставят не без основания в связь с известной ересью стригольников XIV века, духовный стих «Плач Адама» зафиксирован в одной рукописи еще XV века с весьма характерной пометкой — «Стих — старина за пивом».

Но расцвет лиро-эпических и, гл. обр., лирических стихов падает на XVII и позднейшие века в связи с развитием старообрядчества и сектантства. По форме своей эти Д. с. стоят в связи с расцветшей у нас под влиянием юго-западной лит-ры «виршевой» поэзией и носят характерные названия «псальм» и «кантов». Эти Д. с., наряду с устной традицией, широко распространены были уже в XVII в. в рукописных тетрадках и даже цельных сборниках.

Большое количество старообрядческих (разных толков, в частности неговцев, странников-морельщиков и др.) стихов касается тем о пришествии антихриста и кончине мира, о соблазнах мира и бегстве для спасения в «пустыню» с восхвалением пустынного жительства, благодетельного значения смерти, призывом к ней (в частности, в некоторых сектах в виде самосожжения). Особую группу старообрядческих Д. с. занимают стихи с историческим содержанием из жизни старообрядчества и его толков: об осаде Соловецкого монастыря, о разорении скитов, о преследовании старообрядцев, об отдельных старообрядческих учителях (напр. об Андрее Денисове и др.), об идеях, служивших предметом раздора между отдельными толками (напр. вопрос о браке и безбрачии). Целый цикл старообрядческих духовных стихов имеет сатирический обличительный характер: обличение недостатков жизни, обычаев, гражданских порядков и всякого рода «новшеств» господствовавшей церкви, а также обличение недостатков старообрядческой бытовой жизни. Наконец имеются многочисленные Д. с. на религиозно-исторические и нравоучительные темы: о наказании, молитве, загробном мире и пр.

Большим запасом религиозных песен, стихов, «роспевцев» владеют русские мистические секты (хлысты, «люди божьи», «Новый Израиль», скопцы и мн. другие). Песни эти далеко еще не собраны во всей полноте. Многие из них имеют характер импровизации, а поэтому варианты сектантских стихов часто сильно отличаются друг от друга и по содержанию и по форме. Многие из этих Д. с. говорят о различных деятелях сектантства («христах», «богородицах», «архангелах», «пророках», «святых» и других чинах сектантской иерархии), об их судьбах, гонениях, заключениях, «страдах», молитвенных обращениях сектантов к своим «батюшкам» и «матушкам» и пр. Немало стихов посвящено аллегорическим изображениям сектантской церкви в образе сада с древами кипарисными, с находящимися в нем реками, горами, с населяющими его птицами, в образе корабля, плывущего по морю житейскому, и пр. Другие сектантские песни касаются общих религиозных и нравственных тем, в частности умерщвления плоти, отношений между сектантами и несектантским «миром», призыва к терпению и пр. Особый интерес представляют сектантские песни, соединенные с обрядовым культом, с радениями (тоска по радению и призыв на него, радельные молитвы, изображение радения, изречение судьбы и пр.). При новой записи этих сектантских песен должно быть обращено особое внимание на точное и объективно-научное описание радения и всех его моментов; это тем более необходимо, что в бывших до сего времени печатных сведениях о сектантах слишком много имеется данных неточных, часто тенденциозно изложенных, особенно в сведениях, доставленных православными миссионерами и старой судебной и полицейской властью. Интересны наблюдения над экзальтирующим воздействием сектантских Д. с. на участников радения (ср. сектантское выражение «Песенка — к богу лесенка»).

О западных Д. с. — см. Легенды.Библиография:

Материалы: Бессонов П., Калики перехожие. Сборник стихов I—VI вв., СПБ., 1861—1874; Варенцов, Сборник русских духовных стихов, СПБ., 1880; Ляцкий Е., Стихи духовные, СПБ., 1912; Рождественский и Успенский М., Песни русских сектантов-мистиков, СПБ., 1912; Бонч-Бруевич В. Д., Материалы к изучению русского сектантства и раскола, СПБ., вв. I—IV, в. VII, СПБ., 1909—1918. О певцах духовных стихов, каликах, слепцах: Веселовский А., Калики перехожие и богомильские странники, «Вестник Европы», 1872, IV; Максимов, Бродячая Русь Христа-ради, СПБ., 1877 (или в Собр. сочин., т. V, ч. 1); Сперанский М. Н., Южно-русская песня и ее современные носители, «Сб. Ист.-фил. об-ва при Институте Безбородко в Нежине», т. V, Киев, 1904; Его же, Духовные стихи из Курской губ., «Этногр. обозр.», кн. 2. Исследования: Библиографический обзор исследований см. в книге Адриановой В. П., Житие Алексея-человека божия в древнерусской литературе и народной словесности, П., 1917; Кирпичников А. И., Духовные стихи, в «Истории русской словесности» А. Галахова, т. I, М., 1894; Сперанский М. Н., Русская устная словесность, М., 1917.

духо́вные стихи́

жанр древних народных (русских, украинских, белорусских) песнопений религиозного содержания. По материалу (сюжету) восходят к книжным источникам (Библия, жития святых, легенды, апокрифы). Отражают народное понимание добра и зла, греха и искупления, справедливости, происхождения мира, исторических событий (духовные стихи о Лазаре). Исполнялись странствующими нищими-слепцами. Существуют также духовные стихи письменной традиции (покаянные), распространившиеся с конца XV в. и записывавшиеся крюками. Соединили интонации знаменного распева и народных песен. В богослужении не использовались.

* * *

ДУХО́ВНЫЕ СТИХИ́, жанр древних народных (русских, украинских, белорусских) песнопений религиозного содержания. По материалу (сюжету) восходят к книжным источникам (Библия, жития святых, легенды, апокрифы). Отражают народное понимание добра и зла, греха и искупления, справедливости, происхождения мира, исторических событий (духовные стихи о Лазаре). Исполнялись странствующими нищими-слепцами. Существуют также духовные стихи письменной традиции (покаянные), распространившиеся с кон. 15 в. и записывавшиеся крюками(см. КРЮКИ). Соединили интонации знаменного распева(см. ЗНАМЕННЫЙ РАСПЕВ) и народных песен. В богослужении не использовались.