«ШИЛЛЕР Фридрих»

ШИЛЛЕР Фридрих

(Schiller), (10 нояб. 1759 – 9 мая 1805) – нем. поэт, философ и историк. В 1773–80 учился медицине в Штутгартской "академии". С 1787 жил в Веймаре.

В филос. развитии Ш. выделяются докантовскии период ("О взаимосвязи животной природы человека с его духовной природой" – "Versuch über den Zusammenhang der thienschen Natur des Menschen mit seiner geistigen", Stuttg., 1780; "Теософия Юлия" – "Theosophie des Juleus", 1780, изд. Lpz., 1786), период усвоения философии Канта ("О причинах удовольствия, получаемого от трагич. предметов" – "Über den Grund des Vergnügens an tragischen Gegonständen", опубл. в журн. "Neue Thalia", 1792, No1; "О трагич. иск-ве" – "Über die tragische Kunst", опубл. там же, 1792, No 2) и период ее творч. переосмысления, когда были написаны осн. филос.-эстетич. соч. Ш. – "О грации и достоинстве" ("Über Anmuth und Würde", опубл. в журн. "Neue Thalia", 1793, No 3), "Об эстетическом воспитании человека" ("Uber die ästhetische Erziehung des Menschen", опубл. в журнале "Die Horen", 1795, вып. 1–2), "О наивной и сентиментальной поэзии" ("Über naive und sentimentalische Dichtung", опубл. там же, вып. 11–12; 1796, вып. 1). Усвоение идей Канта дало сильный толчок филос.-эстетич. размышлениям Ш., прояснило его мысль и дало ему развитую терминологию, но не затронуло самих глубин ого представлений, так что Ш. не стал философом-кантианцем.

Характер мысли Ш. определен прежде всего традициями просветительского морализма – англ. моральной философии 18 в. (Т. Рид, Локк, Шефтсбери, Юм, Фергюсон), а также немецкой "популярной философии" (X. Гарве, Т. Абт и др.). Как моралисту Ш. присуще дуалистич. противопоставление идеального и действи-тельного, духа и тела, формы и материи и притом под знаком должного. В этом плане Ш. воспринимал и кантовские антиномии. Но если у просветителей-моралистов эти противоречия легко преодолевались в конечной идеальной гармонии сущего (как у Шефтсбери), то для Ш. противоречивость мира – трагич. судьба. Морализм Ш. определяет и то, что проблема человека, его истории и человеч. общества – главная в его философии. Здесь Ш. смыкается и с Гердером, и с Кантом. Сближение с кругом представлений Гёте в сер. 90-х гг. было обусловлено тяготением Ш. к идеалу гармонич. цельности, переживание к-рой у Гёте было столь же первичным, как у Ш. – представление о расколе действительности; в отличие от Гёте, целостность у Ш. всегда остается равновесием динамич. борьбы враждебных сил.

Общей чертой филос.-поэтич. творчества Ш. является то, что подлинными действующими лицами многих его произведений оказываются именно этич. и филос. категории как нек-рые персонификации внутренних динамич. сил бытия. В филос. соч. кантовские категории трансформируются уже потому, что делаются своеобразной поэтич. реальностью. По словам Кассирера, мысль становится у Ш. художеств. формой (см. "Idee und Gestalt", В., 1921, S. 80). Это проявляется и в филос. лирике ("Боги Греции", "Художники", "Идеалы", "Идеалы и жизнь"), и особенно в драмах, в т.ч. в поздних, где при всей конкретной и социально-историч. определенности действующих лиц (как в "Вильгельме Телле") действие протекает в кругу заранее заданных идеальных категорий-сущностей, свое отношение к к-рым выявляют герои драмы. Герои при этом могут быть, но могут и не быть носителями определ. идеи, ее "рупором". Эту конкретную наглядность своих идей имел в виду Ш., когда писал, что он "символизирует" и "колеблется... между понятием и созерцанием, между правилом и чувством, конструированием и гениальностью" ("Der Briefwechsel zwïschen Schiller und Goethe", Bd 1, Lpz., 1964, S. 11). "Символизируемые" категории составляют самый глубокий слой мировоззрения Ш. Оно – "диалогично" (Кассирер) и трагично. Человек остается наедине с миром, с судьбой, со своей виной; таковы заключит. слова хора "Мессинской невесты", оставляющие неясным положит. смысл бытия: "О д н о я чувствую и отчетливо постигаю: жизнь н е есть высшее из благ, но величайшее зло есть – винa" (Gesammelte Werke, Bd 7, В., 1954, S. 421). Трагизм Ш. противоречив: судьба, "...растаптывая человека, возвышает его" (там же, Bd 1, В., 1955, S. 301).

Разорванный мир противоборствующих сил в трагедиях Ш. уступает место в основных его филос. соч. поискам преодоления противоположностей. Вслед за Кантом в эстетическом он видит середину между теоретическим и практическим ("Письма об эстетич. воспитании"). Динамизируя кантовское противопоставление материи и формы, Ш. говорит о влечении к материи – чувств. влечении и влечении к форме. Итогом этих противоположно направленных устремлений ("чувственное влечение стремится быть определенным извне, воспринять свой объект, влечение к форме стремится само определять, создавать свой объект" – там же, Bd 8, В., 1955, S. 441) является влечение к игре, или инстинкт игры, к-рый стремится воспринимать свой предмет так, как если бы он сам произвел его, и производить так, как стремится воспринимать чувство; влечение к игре, соединяя оба др. влечения, принуждает человека и морально, и физически, но тем самым снимает всякое принуждение и физически, и морально освобождает человека. Если предметом чувств, влечения является жизнь в самом широком смысле, а предметом влечения к форме – образ, форма (Gestalt), то предмет влечения к игре есть живой образ, т.е. красота (см. тамже, S. 443). Игра – одно из центр, понятий Ш.; это свободное, самодеят. раскрытие всех сил человека. "Человек играет только тогда, когда он является человеком в полном смысле этого слова, и только тогда является он человеком вполне, когда играет" (там же, S. 446). Человек в игре творит реальность высшего порядка ("эстетическую реальность") и творит самого себя как всестороннюю гармоническую личность, а общество как общество "эстетическое" ("в царстве эстетической видимости осуществляется идеал равенства, который мечтатели хотели бы реализовать и по существу" – там же, S. 496). В прекрасном, игре Ш. надеется восстановить внутр. целостность личности, расколотой в результате калечащего действия разделения труда, преодолеть историч. противоречие между реальным и должным в человеч. жизни, совр. обществе.

В философии культуры, развитой в ст. "О наивной и сентиментальной поэзии" (1796), характерно переплетение историч. и типологич. планов анализа различных типов культуры. В историч. плане "наивное" – синоним нерефлектированного единства человека с природой, в типологич. плане "наивное" и "сентиментальное" – возможные типы художеств. творчества вообще. "Наивный" поэт есть сама природа, "сентиментальный" – стремится к природе, и его поэзия идеальна. Различие между наивным и сентиментальным иск-вом есть различие между индивидуальностью и идеальностью, пластичностью и духовностью формы, между иск-вом ограничения и иск-вом бесконечного стремления к идеалу. Здесь Ш. выступает как непосредств. предшественник типологич. построений в эстетике романтизма (антитеза "классического" и "романтического") – у Ф. и А. Шлегелей, Шеллинга, а также у Гегеля.

В отличие от романтиков и даже от Гёте, человеч. личность стоит в центре внимания философии Ш.: идеальная действительность строится изнутри личности, целостность к-рой должна быть восстановлена эстетич. воспитанием. Не противоречие между моралью и склонностью является сущностью человеч. природы, как, напр., у Канта, а их согласие в достигшей гармонии "прекрасной душе".

Ш. – автор ряда историч. работ ("История отпадения Соединенных Нидерландов" – "Geschichte des Abfalls der vereinigten Niederlande von der spanischen Regierung", Bd 1–2, Lpz., 1788; "История Тридцатилетней войны" – "Geschichte des dreyßigjährigen Krieges", Buch 1–5, Lpz., 1790–92). Осн. принципы понимания истории Ш. берет у Канта: телеология, принцип как привносимый самим историком и др. Историю Ш. понимает как триаду. Характерно его рассуждение в ст. "Нечто о первом человеческом обществе...": "...Прав философ, сие (грехопадение – А. М.) называющий исполинским шагом вперед, ибо лишь благодаря этому шагу человек превратился из раба естественных побуждений в создание, действующее свободно, из автомата – в нравственное существо; совершив этот шаг, он впервые вступил на лестницу, которая через много тысячелетий приведет его к владычеству над собой" (Собр. соч., т. 5, М., 1957, с. 505). Это религ.-этич. представление об истории переплетается у Ш. с трагич. переживанием ее как проявлением суровой неумолимой судьбы, изображением отдельных историч. личностей как ее орудий и игрушек. Филос. и историч. работы Ш. представляют собой значит. шаг в становлении историзма.

Соч.: Schillers Werke. Nationalausgabe, begr. von J. Petersen, Bd 20, 21, Tl 1–2, Weimar, 1962–63; в рус. пер. – Собр. соч., т. 6, М., 1957.

Лит.: Юнг К. Г., Психологич. типы, [пер. с нем.], Цюрих, 1929, гл. 2; Лукач Г., Шиллер как эстетик (вступ. ст.), в кн.: Шиллер Ф., Статьи по эстетике, М.–Л., 1938; Берковский Н. Я., Театр Шиллера, в его кн.: Статьи по лит-ре, М., 1962; Асмус В. Ф., Нем. эстетика 18 в., М., 1962, гл. 5; Koch F., Schillers philosophische Schriften und Plotin, Lpz., 1926; Meng H., Schillers Abhandlung über naive und sentimentalische Dichtung, Frauenfeld–Lpz., 1936; Baumecker G., Schillers Schönheitslehre, Hdlb., 1937; Spranger E..Schillers Geistesart gespiegelt in seinen philosophischen Schriften und Gedichten, В., 1941; Buchwald R., Schiller, neue Ausg., Bd 1–2, [Wiesbaden], 1956; Сysarz H., Die dichterische Phantasie F. Schillers, Tübingen, 1959; Wiese B. von, F. Schiller, Stuttg., [1959]; Dilthey W., Schiller, Gött., [1959]; Roch Α., Die Personalität in Schillers Theorien und Dramen, Köln, 1960 (Diss); Müller R., Studien zum heutigen Schillerbild, Gött., [1961]; Kerry S. S., Schiller's writings on aesthetics, Manch., [1961]; Regin D., Freedom and dignity. The historical and philosophical thought of Schiller, The Hague, 1965; Staiger E., F. Schiller, [Z.], 1967.

Ал. В. Михайлов. Москва.

ШИЛЛЕР Фридрих

ШИ́ЛЛЕР (Schiller) Иоганн Фридрих (1759—1805), немецкий поэт, драматург и теоретик искусства Просвещения; наряду с Г. Э. Лессингом и И. В. Гете основоположник немецкой классической литературы. Мятежное стремление к свободе, утверждение человеческого достоинства, ненависть к феодальным порядкам выражены уже в юношеских драмах периода «Бури и натиска»(см. БУРЯ И НАТИСК): «Разбойники» (1781), «Заговор Фиеско» (1783), «Коварство и любовь» (1784). Столкновение просветительских идеалов с действительностью, интерес к сильным характерам и социальным потрясениям прошлого определили напряженный драматизм трагедий Шиллера («Дон Карлос», 1783—87; «Мария Стюарт», «Орлеанская дева», обе 1801, и др.), народные драмы «Вильгельм Телль» (1804), обусловили создание им теории «эстетического воспитания» как способа достижения справедливого общественного устройства.

* * *

ШИ́ЛЛЕР (Schiller) Фридрих фон (полное имя Иоганн Кристоф Фридрих) (10 ноября 1759, Марбах на Неккаре — 9 мая 1805, Веймар), немецкий поэт, драматург и теоретик искусства Просвещения(см. ПРОСВЕЩЕНИЕ (идейное течение)).

Детство и годы в военной академии

Родился в семье полкового фельдшера, состоявшего на службе у вюртембергского герцога Карла Евгения.

В 1773 по высочайшему приказу 14-летний Фридрих был направлен на обучение в только что созданную герцогом военно-медицинскую академию, а его отец вынужден был дать подписку, что Фридрих «совершенно отдается к услугам герцогского вюртембергского дома и не имеет права выйти из него без получения на то всемилостивейшего разрешения». В академии Шиллер изучает право и медицину, которые не вызывают у него интереса. В 1779 диссертация Шиллера отвергается руководством академии, и он вынужден остаться на второй год. Наконец, в конце 1780 Шиллер покидает стены академии и получает место полкового фельдшера в Штутгарте.

Ранние драмы

Еще в академии Шиллер увлекся литературой и философией и, несмотря на запреты преподавателей, штудирует Ф. Г. Клопштока(см. КЛОПШТОК Фридрих Готлиб), Альбрехта фон Галлера(см. ГАЛЛЕР Альбрехт фон), И. В. Гете(см. ГЕТЕ Иоганн Вольфганг), писателей «Бури и натиска»(см. БУРЯ И НАТИСК), Ж. Ж. Руссо(см. РУССО Жан Жак). Под влиянием одного из своих наставников Шиллер становится членом тайного общество иллюминатов, предшественников немецких якобинцев.(см. ЯКОБИНЦЫ) В 1776—1777 гг. несколько шиллеровских стихотворений было опубликовано в «Швабском журнале». В этом же журнале за 1775 Шиллер находит и материал для своего первого значительного произведения: за основу пьесы «Разбойники» (1781) начинающий драматург берет новеллу Даниеля Шубарта(см. ШУБАРТ Кристиан Фридрих Даниель) «К истории человеческого сердца».

Шиллер значительно обогатил схематический сюжет первоисточника, основанного на мотиве вражды двух братьев, который был весьма распространен среди писателей «Бури и натиска»: Карл, главный герой драмы, старший сын графа фон Моора, эмоциональная, «стихийная, естественная натура», не может примириться с размеренной городской жизнью и участвует вместе со своими друзьями в проказах, не всегда безобидных. Вскоре, однако, он раскаивается и в письме к отцу обещает исправиться. Письмо перехватывает его младший брат, Франц, который завидует Карлу — любимцу отца. Франц замышляет лишить брата наследства и читает отцу другое, сочиненное им самим, письмо, после чего фон Моор проклинает старшего сына, а Франц пишет ответ брату от имени отца. Карл, потрясенный несправедливостью отца, вместе со своими друзьями уходит разбойничать в Богемские леса, а Франц обманом заточает отца в подземелье, обрекая его на гибель. Карл проникает домой под видом чужеземного графа, узнает о гибели отца и хочет отомстить брату, но тот в страхе перед разбойниками уже покончил с собой.

В первой драме Шиллера виртуозно соединились шекспировская(см. ШЕКСПИР Уильям) мощь в изображении характеров, правдоподобные картины немецкой повседневности, элементы библейского стиля (характерно, что первоначально автор хотел озаглавить драму «Блудный сын»), личные переживания поэта: его сложные отношения с отцом. Шиллеру удалось уловить бунтарские вольнолюбивые настроения, царившие в обществе в первые годы после Великой французской революции и выразить их в образе Карла Моора. Первая постановка «Разбойников» в Мангейме в январе 1782 произвела фурор: «незнакомые люди бросались друг другу в объятия, женщины в полуобморочном состоянии покидали зал». Автор, которого тут же окрестили «немецким Шекспиром», тайком присутствовал на премьере.

Однако по возвращении в Штутгарт Шиллер был арестован и по приказу герцога посажен на гауптвахту. Летом 1782 драматург бежал из владений Карла Евгения, взяв с собой рукопись своего второго значительного драматического произведения — драмы «Заговор Фиеско в Генуе» (поставлена в 1783). На несколько лет Шиллер обосновывается в Мангейме, где получает место заведующего литературной частью в «Национальном театре».

В апреле 1784 на сцене этого театра состоялась премьера мещанской трагедии Шиллера «Коварство и любовь». В отличие от первых драм здесь центральным персонажем является девушка: Луиза Миллер (по ее имени Шиллер первоначально предполагал назвать пьесу), дочь бедного музыканта. Она влюблена в Фердинанда, сына аристократа, однако сословные предрассудки не дают им соединиться. Мещанская гордость отца Луизы и карьеристские планы Президента, отца Фердинанда, столкновение жестоких законов абсолютистского общества и человеческих чувств, приводят к трагической развязке: попавшись в сеть интриг, Фердинанд из ревности убивает Луизу.

До Шиллера никто не решался трактовать обычную для сентиментальной литературы того времени тему любви представителей различных сословий с такой социальной тенденциозностью. Даже Г. Э. Лессинг(см. ЛЕССИНГ Готхольд Эфраим) в бюргерской трагедии «Эмилия Галотти», с которой очевидно перекликается пьеса Шиллера, предпочел перенести действие своего произведения в Италию, дабы избежать конфликта с властями. Благодаря своему гражданскому пафосу пьеса «Коварство и любовь» имела огромный успех у публики.

«Дон Карлос»

В 1785 в виду финансовых затруднений Шиллер вынужден был оставить Мангейм. Он переезжает в Дрезден, где, не имея постоянного дома, живет у друзей. Несмотря на непростые условия, Шиллер активно работает: он пробует себя в прозаических жанрах (новеллы «Преступление из-за потерянной чести», 1786, «Игра судьбы», 1789, фрагмент романа «Духовидец», 1787), завершает «Философские письма», пишет «драматическую поэму» «Дон Карлос, инфант испанский» (1787). В произведениях дрезденского периода намечается отход Шиллера от прежней бунтарской идеологии. Теперь Шиллер считает, что для того, чтобы примирить идеал и жизнь, поэтический гений «должен стремиться к разрыву с областью действительного мира». Переворот в мировоззрении поэта происходит как вследствие разочарования в идеалах «Бури и натиска», так и в результате изучения кантовской философии(см. КАНТ Иммануил) и увлечения идеями франкмасонства(см. ФРАНКМАСОНЫ). Драма «Дон Карлос», написанная на материале испанской истории, хорошо отражает этот перелом уже даже формально: в отличие от ранних пьес, герои которых говорили простым языком, «Дон Карлос» написан классическим пятистопным ямбом, ее главным героем является не представитель «мещанского сословия», как это было принято у представителей «Бури и натиска», а придворная особа; одной из центральных идей драмы является идея реформирования общества просвещенным правителем (Шиллер вкладывает ее в уста маркиза Поза, друга заглавного героя).

После «Дон Карлоса» Шиллер все больше погружается в изучение античности и кантовской философии. Если раньше ценность античности для поэта заключалась в определенных гражданских идеалах, то теперь античность становится важной для него в первую очередь как эстетический феномен. Подобно И. И. Винкельману(см. ВИНКЕЛЬМАН Иоганн Иоахим) и Гете, Шиллеру видится в античности «благородная простота и умиротворенное величие», обуздание «хаоса». Возродив форму античного искусства, можно приблизиться к утраченной навсегда гармонии безмятежного «детства человечества». Свои мысли о значении античности Шиллер выражает в двух программных стихотворениях: «Боги Греции» и «Художники» (оба — 1788).

Годы в Веймаре. Большие исторические драмы

В 1787 Шиллер переезжает в Веймар, где общается с философом И. Г. Гердером(см. ГЕРДЕР Иоганн Готфрид) и и писателем К. М. Виландом(см. ВИЛАНД Кристоф Мартин). Он завершает историческое исследование на тему «История отпадения Нидерландов», которое начал еще во время работы над «Дон Карлосом». Вскоре по ходатайству Гете Шиллер получает кафедру профессора истории в Йенском университете. Здесь он читает курс лекций по истории Тридцатилетней войны(см. ТРИДЦАТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА) (опубликован в 1793). В первой половине 1790-х гг. Шиллер не создает больших драматических произведений, зато появляется ряд его философских сочинений: «О трагическом в искусстве» (1792), «Письма об эстетическом воспитании человека», «О возвышенном» (оба — 1795) и т. д. Отталкиваясь от теории Канта об искусстве, как о связующем звене между царством природы и царством свободы, Шиллер создает свою теорию перехода от «естественного абсолютистского государства к буржуазному царству разума» с помощью эстетической культуры и нравственного перевоспитания человечества. К этим теоретическим трудам вплотную примыкает ряд стихотворений 1795—1798 гг. («Поэзия жизни», «Сила песнопения», «Раздел земли», «Идеал и жизнь») и баллад, написанных в тесном сотрудничестве с Гете (особенно в 1797, так называемый «балладный год»): «Перчатка», «Ивиковы журавли», «Поликратов перстень», «Геро и Леандр» и др.

В последние годы жизни

Исторические и философские штудии дали Шиллеру обширный материал для дальнейшего творчества: с 1794 по 1799 он работает над трилогией «Валленштейн» («Лагерь Валленштейна», 1798, «Пикколомини», «Смерть Валленштейна», обе — 1799), посвященной одному из полководцев Тридцатилетней войны (грандиозной постановкой драмы на сцене Веймарского придворного театра руководил Гете). В «Валленштейне» драматург обращается к критическому, поворотному моменту истории, ибо, как считал Шиллер, лишь в такие моменты человек может свободно проявить себя как духовная личность, именно в кризисные времена чаще всего создается противоречие между свободой и необходимостью, между личностью и обществом, а разрешение конфликта между чувственными стремлениями и моральным долгом возможно лишь в гибели героя. На всех последующих драмах Шиллера лежит отпечаток подобной идеологии («Мария Стюарт», «Орлеанская дева», обе — 1801, трагедия рока — «Мессинская невеста», 1803).

В драме «Вильгельм Телль» (1804), при создании которой драматург использовал швейцарскую легенду об искусном стрелке, Шиллер попытался показать не только развитие одного человека (в начале Телль(см. ТЕЛЛЬ Вильгельм) показан покладистым крестьянином, в конце же — политически сознательным бунтарем), но эволюцию целого народа от «наивного» к «идеальному»; драматическая коллизия заключается в том, что лишь путем преступления, швейцарцы могут избавиться от австрийского господства, но на это, по Шиллеру, они не имеют права, так как «народ может заниматься лишь «самозащитой», а не «самоосвобождением».

В 1805 Шиллер начинает работу над драмой «Дмитрий», посвященной «смутному времени» русской истории, но она осталась незавершенной.

Шиллер Фридрих

Schiller.Шиллер (Schiller) Иоганн Кристоф Фридрих (1759 - 1805)

Немецкий поэт, драматург, теоретик искусства, историк.Афоризмы, цитаты -Шиллер Фридрих. Schiller. Биография.

• Горе наступившее легче, нежели ожидаемое: нагрянувшему горю есть конец, страх же перед грядущим горем не знает границ.
• Тесен мир, мозг же человека необъятен.
• Враг повергнутый может еще оправиться, примиренный же вполне побежден.
• Мерилом справедливости не может быть большинство голосов.
• Из слов человека можно только заключить, каким он намерен казаться, но каков он на самом деле, приходится угадывать по его мимике и ужимкам при высказывании слов, - по тем движениям, которые он делает нехотя.
• Лучше страшный конец, чем бесконечный страх.
• Что большинство? Большинство - безумие. Ум ведь лишь у меньшинства.
• Для хороших актеров нет плохих ролей.
• Истина ничуть не страдает от того, что кто-то ее не признает.
• Свободен лишь тот, кто владеет собой.
• Как для одних наука кажется небесною богиней,
• Так для других - коровой жирною, что масло им дает.
• Родители меньше всего прощают своим детям те пороки, которые они сами им привили.
• Остроумие ведет вечную войну с красотой и не верит ни в ангела, ни в Бога.
• Какую религию я исповедую? Ни одной из всех тех, которые ты мне называешь. Почему же ни одной? Из чувства одной вечной религии души.
• Человек вырастает по мере того, как растут его цели.
• Разве солнце светит мне сегодня для того, чтобы я раздумывал о вчерашнем дне?
• Когда шутник смеется своей остроте, она теряет цену.
• Поэтическое произведение должно само себя оправдывать, ибо там, где не говорит само действие, вряд ли поможет слово.
• Глупец тот, кто бросает дело на полдороге и смотрит, разинув рот, со стороны, что из всего этого выйдет.
• Чем случайнее наша нравственность, тем необходимее позаботиться о законности.
• Для одного наука - возвышенная небесная богиня, для другого - дойная корова, обеспечивающая его маслом.
• Голос следовало бы взвешивать, а не считать.
• Человеконенавистничество - медленное самоубийство.
• Когда мы страстно любим того, кто заслуживает нашего презрения, мы болезненно ощущаем оковы природы.
• Если меня спросят, почему в моем сердце нет никакой религии, то я отвечу, что я утратил ее по вине самой же религии.
• "Разбойники", 1781 *)
• Перевод с немецкого: Наталия Ман
• - Ты хочешь, чтобы я проклял моего сына? - (граф фон Моор)
• - Нет, нет! Вам незачем проклинать сына! Кого вы зовете своим сыном? Того, кому вы дали жизнь и кто делает все, чтобы сократить вашу? - (Франц, сын графа фон Моор, о брате Карле)
• У меня все права быть недовольным природой, и, клянусь честью, я воспользуюсь ими. Зачем не я первый вышел из материнского чрева?* Зачем не единственный? Зачем природа взвалила на меня это бремя уродства? Именно на меня? Словно она обанкротилась перед моим рождением. Почему именно мне достался этот лапландский нос? Этот рот как у негра? Эти готтентотские глаза? В самом деле, мне кажется, что она у всех людских пород взяла самое мерзкое, смешала в кучу и испекла меня из такого теста. Ад и смерть! Кто дал ей право одарить его всем, все отняв у меня? Разве может кто-нибудь задобрить ее, еще не родившись, или разобидеть, еще не увидев света? Почему она так предвзято взялась за дело? Нет, нет! Я несправедлив к ней. Высадив нас, нагих и жалких, на берегу этого безграничного океана - жизни, она дала нам изобретательный ум. Плыви, кто может плыть, а неловкий - тони! Меня она ничем не снабдила в дорогу. Все, чем бы я ни стал, будет делом моих рук. У всех одинаковые права на большое и малое. Притязание разбивается о притязание, стремление о стремление, мощь о мощь. Право на стороне победителя, а закон для нас - лишь пределы наших сил. - (Франц, сын графа фон Моор, брат Карла)
• Существуют, конечно, некие общепринятые понятия, придуманные людьми, чтобы поддерживать пульс миропорядка. Честное имя - право же, ценная монета: можно неплохо поживиться, умело пуская ее в оборот. Совесть - о, это отличное пугало, чтобы отгонять воробьев от вишневых деревьев, или, вернее, ловко составленный вексель, который выпутает из беды и банкрота. Что говорить, весьма похвальные понятия! Дураков они держат в решпекте, чернь под каблуком, а умникам развязывают руки. Шутки в сторону, забавные понятия! - (Франц, сын графа фон Моор, брат Карла)
• Кто ничего не боится - не менее силен, чем тот, кого боятся все. Нынче в моде пряжки на панталонах, позволяющие, по желанию, то стягивать, то распускать их. Мы велим сшить себе и совесть по новому фасону, чтобы пошире растянуть ее, когда раздобреем! Наше дело сторона! Обратитесь к портному! - (Франц, сын графа фон Моор, брат Карла)
• Мне столько врали про так называемую кровную любовь, что у иного честного дурака голова пошла бы кругом. "Это брат твой!" Переведем на язык рассудка: он вынут из той же печи, откуда вынули и тебя, а посему он для тебя... священен. Вдумайтесь в этот мудрейший силлогизм, в этот смехотворный вывод: от соседства тел к гармонии душ, от общего места рождения к общности чувств, от одинаковой пищи к одинаковым склонностям. И дальше: "Это твой отец! Он дал тебе жизнь, ты его плоть и кровь, а посему он для тебя... священен". Опять хитрейший силлогизм! Но спрашивается, почему он произвел меня на свет? Ведь не из любви же ко мне, когда я еще только должен был стать собою. Да разве он меня знал до того, как меня смастерил? Или он хотел сделать меня таким, каким я стал? Или, желая сотворить именно меня, знал, что из меня получится? Надеюсь, нет: иначе мне пришлось бы наказать его за то, что он все-таки произвел меня на свет. Уж не возблагодарить ли мне его за то, что я родился мужчиной? Так же бессмысленно, как жаловаться, если бы я оказался женщиной! Могу ли я признавать любовь, которая не основана на уважении к моему "я"? А какое могло здесь быть уважение к моему "я", когда это "я" само возникло из того, чему бы должно было служить предпосылкой? Где же тут священное? Уж не в самом ли акте, благодаря которому я возник? Но он был не более как скотским удовлетворением скотских инстинктов. Или, быть может, священен результат этого акта? Но от него бы мы охотно избавились, не грози это опасностью нашей плоти и крови. Или я должен прославлять отца за то, что он меня любит? Но ведь это - только тщеславие, первородный грех всех художников, кичащихся своим произведением, даже если оно безобразно. Вот вам и все колдовство, которое вы так прочно окутали священным туманом, чтобы во зло употребить нашу трусость. Неужто же и мне, как ребенку, ходить на этих помочах? - (Франц, сын графа фон Моор, брат Карла)
• О, как мне гадок становится этот век бездарных борзописцев, когда я читаю в моем милом Плутархе о великих мужах древности. Сверкающая искра Прометея погасла. 'Ее заменил плаунный порошок - театральный огонь, от которого не раскуришь и трубки. Французский аббат утверждает, что Александр был жалким трусом; чахоточный профессор, при каждом слове подносящий к носу флакончик с нашатырем, читает лекции о силе; молодчики, которые, единожды сплутовав, готовы тут же упасть в обморок от страха, критикуют тактику Ганнибала; желторотые мальчишки выуживают фразы о битве при Каннах и хнычут, переводя тексты, повествующие о победах Сципиона. Недурная награда за пот, лившийся с вас в битвах: вы живете теперь в гимназиях, и школьники нехотя таскают в ранцах ваше бессмертие! Недурное вознаграждение за щедро пролитую кровь - пойти на обертку грошовых пряников в лавке нюрнбергского торгаша или, в случае особой удачи, попасть в руки французскому драматургу, который поставит вас на ходули и начнет дергать за веревочки! - (Карл, сын графа фон Моор, брат Франца)
• Пропади он пропадом, этот хилый век кастратов, способный только пережевывать подвиги былых времен, поносить в комментариях героев древности или корежить их в трагедиях. В его чреслах иссякла сила, и людей плодят теперь с помощью пивных дрожжей! Они калечат свою здоровую природу пошлыми условностями, боятся осушить стакан вина: а вдруг не за того выпьешь, подхалимничают перед последним лакеем, чтобы тот замолвил за них словечко его светлости, и травят бедняка, потому что он им не страшен; они до небес превозносят друг друга за удачный обед и готовы друг друга отравить из-за подстилки, которую у них перехватили на аукционе. Они проклинают саддукея (Саддукеи - религиозно-политическая секта в Древней Иудее) за то, что неусердно посещает храм, а сами подсчитывают у алтаря свои ростовщические проценты; они преклоняют колена, чтобы попышнее распустить свой плащ, и не сводят глаз с проповедника, высматривая, как завит у него парик; они падают в обморок, увидев, как режут гуся, и рукоплещут, когда их конкурент обанкротится на бирже. - (Карл, сын графа фон Моор, брат Франца)
• Это мне-то сдавить свое тело шнуровкой, а волю зашнуровать законами? Закон заставляет ползти улиткой и того, кто мог бы взлететь орлом! Закон не создал ни одного великого человека, лишь свобода порождает гигантов и высокие порывы. - (Карл, сын графа фон Моор, брат Франца)
• Свобода тоже должна иметь господина. Без головы погибли Рим и Спарта. - (Роллер, разбойник)
• Люди! Люди! Лживые, коварные ехидны! Их слезы - вода! Их сердца - железо! Поцелуй на устах - и кинжал в сердце! Львы и леопарды кормят своих детенышей, вороны носят падаль своим птенцам, а он, он... Черную злобу научился я сносить. Я могу улыбаться, глядя, как мой заклятый враг поднимает бокал, наполненный кровью моего сердца... Но если кровная любовь предает меня, если любовь отца превращается в мегеру, - о, тогда возгорись пламенем, долготерпение мужа, обернись тигром, кроткий ягненок, каждая жилка наливайся злобой и гибелью! [...] Я так несказанно любил его! Ни один сын не любил так своего отца! Тысячу жизней положил бы я за него! - (Карл, сын графа фон Моор, брат Франца)
• Люди заслонили от меня человечество, когда я взывал к человечеству. Прочь от меня сострадание и человеческое милосердие! - (Карл, сын графа фон Моор, брат Франца)
• - Прочь! О, этот чадолюбивый, милосердный отец, отдавший сына на съедение волкам и чудовищам! Сидя дома, он услаждает себя дорогими винами и покоит свое дряхлое тело на пуховых подушках, в то время как его великий, прекрасный сын - в тисках нужды! Стыдитесь, вы, чудовища! Стыдитесь, драконовы сердца! Вы - позор человечества! Своего единственного сына... - (Амалия графу фон Моор)
• - Я считал, что у него их двое. - (Франц, сын графа фон Моор, брат Карла)
• - Да, он заслуживает таких сыновей, как ты. На смертном одре он будет тщетно протягивать иссохшие руки к своему Карлу и с ужасом отдернет их, коснувшись ледяной руки Франца. О, как сладостно, как бесконечно сладостно быть проклятым твоим отцом! - (Амалия Францу)
• __________
• *) Текст "Разбойники" (перевод с нем. - Н. Ман) - в Библиотеке Максима Мошкова
• Честного человека можно сделать из любого пня. Но мошенника - это дело посложнее! Тут необходим подлинный национальный гений и известный, как бы это сказать, мошеннический климат. [...] В Италии тоже имеются Доблестные мужи. Но если Германия будет продолжать в том же духе и окончательно порвет с Библией, на что можно уже твердо надеяться, то со временем и из нее выйдет что-нибудь путное. Вообще, должен тебе сказать, особого значения климат не имеет; гений принимается на любой почве, а все остальное, братец... Сам знаешь: из дикого яблока и в райском саду не получится ананаса. - (Шпигельберг, разбойник)
• Честность шатается, как гнилой зуб, остается только подцепить его козьей ножкой... Или, и того лучше, ты бросаешь полный кошелек прямо на мостовую, а сам где-нибудь прячешься и смотришь, кто его поднимет. Немного погодя ты уже бежишь вслед за ним, охаешь и, догнав, спрашиваешь: "Не поднимали ли вы, сударь, кошелька с деньгами?" Скажет: "Да", - черт с ним, ступай своей дорогой; начнет отпираться: "Нет, извините, сударь... не припомню... очень сожалею..." - тогда победа, братец, победа! Гаси фонарь, хитроумный Диоген! Ты нашел твоего человека. - (Шпигельберг, разбойник)
• Взгляните, он стоит так, словно призывает весь огонь небесный на шайку нечестивых; он судит нас пожатием плеч, проклинает христианнейшим "ах". Неужели человек может быть так слеп? Он, сотнею Аргусовых глаз высматривающий малейшее пятно на своем ближнем, так слеп к самому себе? Из поднебесной выси грозным голосом проповедуют они смирение и кротость и богу любви, словно огнерукому Молоху, приносят человеческие жертвы. Они поучают любви к ближнему и с проклятиями отгоняют восьмидесятилетнего слепца от своего порога; они поносят скупости, и они же в погоне за золотыми слитками опустошили страну Перу и, словно тягловый скот, впрягли язычников в свои повозки. Они ломают себе голову, как могла природа произвести на свет Иуду Искариота, но - и это еще не худшие из них! - с радостью продали бы триединого бога за десять сребреников! О вы, фарисеи, лжетолкователи правды, обезьяны божества! Вы не страшитесь преклонять колена перед крестом и алтарями, вы бичуете и изнуряете постом свою плоть, надеясь этим жалким фиглярством затуманить глаза того, кого сами же - о, глупцы! - называете всеведущим и вездесущим. [...] Вы кичитесь примерной жизнью и честностью, но господь, насквозь видящий ваши сердца, обрушил бы свой гнев на тех, кто вас создал такими, если бы сам не сотворил нильского чудовища! - (Карл - сын графа фон Моор, атаман разбойников - Патеру)
• Смотрите, какие прекрасные хлеба! Деревья гнутся под тяжестью плодов. Полны надежд виноградные лозы. Итак, хоть одна капля пота вознаградится на этом свете. Одна... Но ведь ночью может выпасть град и побить урожай. Да и почему должно удаваться человеку то, что роднит его с муравьями, когда то, в чем он равен богу, ему не удается? Или такова уж людская доля? Я видел людей, их пчелиные заботы и гигантские замыслы, их божественные устремления и мышью суетню, их диковинно-странную погоню за счастьем! Один доверяет себя бегу коня, другой - нюху осла, третий - собственным ногам. Такова пестрая лотерея жизни! В погоне за выигрышем многие проставляют чистоту и спасение души своей, а вытаскивают одни лишь пустышки: выигрышных билетов, как оказалось, и не было вовсе. - (Карл - сын графа фон Моор, атаман разбойников - Патеру)
• Человек возникает из грязи, шлепает некоторое время по грязи, порождает грязь, в грязь превращается, пока наконец грязью не налипнет на подошвы своих правнуков! Вот и вся песня, весь грязный круг человеческого предназначения. - (Франц, сын графа фон Моор, брат Карла)

Ш́́ИЛЛЕР (Schiller) Фридрих (1759—1805), нем. поэт, драматург и мыслитель. В России известен с кон. 18 в. В нач. 19 в. приобрел популярность благодаря многочисл. переводам (в частности — В. А. Жуковского) и постановкам на сцене его трагедий «Разбойники» («Die Räuber», 1781) и «Коварство и любовь» («Kabale und Liebe», 1784). Прогрес. часть рус. общества воспринимала Ш. как выразителя идей свободы, страстного борца за права и достоинство личности. Ш. был первым иностр. автором, к к-рому Л. обратился еще в 1828 в поисках родств. мыслей и сюжетов. Поэтич. переделки Л. охватывают разные жанры творчества Ш.: лирику («К Нине» — «An Emma», 1796; «Встреча» — «Die Begegnung», 1797), эпиграмму [«К*» («Делись со мною тем, что знаешь») — «An*» («Teile mit mir was du weisst»), 1796], филос. дистих («Дитя в люльке» — «Das Kind in der Wiege», 1796; Л. изменил форму оригинала), балладу [«Перчатка» — «Der Handschuh», 1797; «Баллада» («Над морем красавица-дева сидит») — «Der Taucher», 1797], драматич. отрывок («Три ведьмы» — из «Макбета» У. Шекспира в переделке Ш., 1800). Все эти произведения лишь условно можно назвать переводами, хотя отд. их части близки к оригиналу. Иногда Л. стремится передать непривычные для своего времени особенности стиха Ш. («Перчатка»). Баллады Ш. дали Л. основу для первых сюжетных стихотворений вне жанра поэмы, а показанная в них ситуация (жестокость возлюбленной) будет разрабатываться и в собств. лирике рус. поэта («Видение» и др.). Обращение Л. к балладам Ш. произошло, видимо, не без воздействия Жуковского, соответствующие переводы к-рого («Перчатка», «Водолаз», 1831) появились, однако, позднее. Эмоциональный тон обработок Л. ближе к подлиннику, чем у Жуковского. Для вольных переводов и переделок Л. из Ш. характерна тенденция к сохранению, а подчас и усилению пафоса и трагизма оригинала, что сопровождается изменением и расширением словарно-образного диапазона.

Ф. Шиллер. Гравюра Дж. Хопвуда.