«Генеалогия»

(греч.) -систематическое собрание сведений о происхождении, преемстве и родстве родов и фамилий. Известная уже многим народам древнего мира, Г. лишь с конца Средних веков принимает точные формы. Сильный толчок в этом направлении дали ей рыцарские ордена. У древних Г. состояла обычно лишь в перечислении отцов от предка до того лица, для которого выводилось родословие; крайне редко к именам отцов присоединяли имена их жен и еще некоторые краткие сведения. Когда же образовались рыцарские ордена и от поступающего в них потребовались доказательства дворянского происхождения, то генеалогические сведения начали принимать условную форму, получившую название генеалогического дерева (древа). Г. древо составлялось таким образом: рисовали дерево, на стволе которого у корня помещали герб лица, вступавшего в орден; ствол делился на две главные ветви, на которых помещали: на правой герб отца, а на левой герб матери. Каждая из главных ветвей снова делилась на две меньшие ветви, на которых помещались гербы деда и бабки с отцовской и материнской стороны и т. д.; обычно для вступления в орден требовалось восемь гербов (8 quartiers) с каждой стороны (считая и герб вступавшего), реже — 16. Подобные же доказательства дворянства требовались впоследствии для принятия молодых девушек на воспитание в монастыри и т. п. В XVII в. требовались как документы, подтверждающие Г. древо, брачный договор и духовное завещание предков каждого колена. Мало-помалу к изображениям гербов стали прибавлять сведения о рождении, смерти, браке и т. п., а затем начали уменьшать изображение герба и даже совсем не помещать его, заменяя разными сведениями. Таким образом Г. древо обратилось в ряд имен и получило название генеалогической таблицы. Вскоре порядок составления таблицы изменился: вместо того, чтобы начинать его снизу, т. е. с лица, для которого она составлялась, стали писать вверху таблицы родоначальника или старшего предка, от которого и вели роспись. Так как женскую линию проследить было чрезвычайно трудно, то при составлении таблиц стали помещать лишь лиц принадлежащих к данному роду или фамилии. Дети в таблице соединяются с родителями прямой чертой, а между собой — скобкой. Справа всех мужских имен помещается кружок, а женских — квадрат (в западноевропейских генеалогиях иногда встречаются и другие условные знаки). Табличный способ, удобный по своей наглядности, занимает очень много места, и, кроме того, сведения о каждом лице могут быть лишь чрезвычайно краткими. Поэтому теперь обычно означают каждое лицо номером, начиная с родоначальника. Значение Г. заключается в тех услугах, которые она иногда оказывает истории. Многие генеалоги были, однако, вовлечены в грубые, а часто и в умышленные ошибки, желанием разных лиц считаться потомками знаменитых и славных предков. Родословия, особенно в конце XVII-го, XVIII-м и в начале XIX-го столетий, часто составлялись без всяких документальных данных, на основании спорных или ложных преданий. Лишь в последнее время Г. начинает мало-помалу отбрасывать все недостоверное, хотя бы и правдоподобное. Во Франции, где Г. впервые появилась в Средние века, она дала целый ряд деятелей: Гозье, Сен-Март, Дю-Шене, Шиффле, Лабурер, Мальи, Женульяк; в последнее время Г. получила большое развитие и в Германии (Эртель, Гопфель, Фойгтель, Гебгард и др.). У нас лишь за последнее время генеалогия получила некоторое развитие, и в настоящее время имеется целый ряд работ русских генеалогов: Барсукова, Бранденбурга, Руммеля, Селифонтова, Петрова, Милорадовича и др. Литературу предмета смотри в статьях: Геральдика и Родословия.

П. ф. Винклер

I

Генеало́гия (греч. genealogia — родословная)

вспомогательная историческая дисциплина, занимающаяся изучением истории родов, происхождения отдельных лиц, установлением родственных связей, составлением родословий; тесно связана с геральдикой (См. Геральдика) и др. вспомогательными историческими дисциплинами. Родословия царей, правителей, мифических героев существовали уже в древности (часто носили легендарный характер), но особое значение получили в средние века в связи с установлением и оформлением сословных (особенно дворянских) привилегий. Это вызвало появление особых генеалогических справочников (в форме генеалогического древа или таблиц), в которых указывались все члены основной и боковых ветвей рода, их брачные связи. Особенно много таких справочников появлялось с 15 в. Возникнув и первоначально развиваясь т. о. как практическая отрасль знаний, служившая целям доказательства древности и знатности происхождения отдельных родов, Г. приблизительно с 17—18 вв. начинает складываться как вспомогательная историческая дисциплина (А. Дюшен, П. Ансельм и др. во Франции, Дж. Дагдейл в Англии, К. М. Шпенер, Я. В. Имхоф, И. Гаттерер в Германии и др.). Г. оказывает помощь исследователю-историку в изучении родственных связей и имущественных отношений, вопросов происхождения и содержания исторических источников (определение авторства, датировки и др.).

В России первые указания по Г. относятся к 15 в. (сведения по родословиям в актах), а в 16 в. появляются первые частные родословцы или родословные росписи, заключающие списки членов одного рода или нескольких близких родов. Древнейший — «Государев родословец», относится к 1555. Впоследствии он дополняется новыми материалами. С уничтожением в 1682 местничества была учреждена Палата родословных дел (существовала до 1700). В Палате в конца 17 в. была составлена «Бархатная книга» — роспись наиболее знатных родов России. В 1787 вышла «Родословная книга князей и дворян российских и выезжих» (ч. 1—2). В её основе был «Государев родословец», но росписи дворянских фамилий доходили до конца 16 в. Первые родословные таблицы составил М. М. Щербатов. Обобщающим генеалогическим трудом явилась «Российская родословная книга» (ч. 1—4, 1854—57), написанная П. В. Долгоруковым. В конце 19 — начале 20 вв. интерес дворянства к Г. не уменьшился. Археографическая комиссия опубликовала указатели к Летописным сводам, что явилось известным достижением в области изучения древней Г. А. В. Экземплярский, Р. В. Зотов и Г. А. Власьев опубликовали монографические исследования, посвященные княжескому родословию Северной Руси, Черниговщины и дома Рюриковичей. Большое значение имел труд В. В. Руммеля и В. В. Голубцова «Родословный сборник русских дворянских фамилий» (т. 1—2, 1886—87). Обширные исследования были посвящены истории родов Юсуповых, Голицыных, Шереметевых, Барятинских и др. Развитие нумизматики позволило решить ряд проблем восточной Г. В. В. Бартольд перевёл и снабдил комментариями книгу Лейн-Пула «Мусульманские династии», использовав для этого русского собрания монет. В. В. Вельяминов-Зернов проделал большую работу по изучению Г. касимовских царевичей. Важное место заняли труды Л. М. Савёлова, посвященные библиографии Г., а также лекции по русской Г., прочитанные им для слушателей Московского археологического института в 1907—12.

В конце 19 — начале 20 вв. появляются и сводные работы, посвященные отдельным видам и группам русских и украинских родословных книг (А. Б. Лобанов-Ростовский, Г. А. Милорадович, В. Л. Модзалевский). Оживление исследований в Г. связано также с образованием «Русского генеалогического общества» (1895, Петербург) и «Историко-родословного общества» (1904, Москва), издававших «Известия» и «Летописи».

Принципиально иное направление приобрела Г. после 1917. Внимание исследователей обращено на источниковедческие и археографические проблемы родословных книг (М. Е. Бычкова), на Г. и историю крестьянских торгово-промышленных капиталов (Н. Е. Носов). Большое значение по Г. русских феодальных родов имеют работы С. Б. Веселовского (как опубликованные, так и неопубликованные). В советское время появились изыскания по Г. выдающихся деятелей русской науки, культуры, общественной мысли, посвященные родословным А. С. Пушкина, А. Н. Радищева, Аксаковых, М. В. Ломоносова и др. Особое место занимают исследования по Г. В. И. Ленина и семьи Ульяновых.

Лит.: Левшин Б. В., Обзор документальных материалов фонда академика С. Б. Веселовского, "Археографический ежегодник за 1958", М., 1960; Lorenz О., Lehrbuch der gesammten wissenschaftlichen Genealogie, В., 1898; Durye P., La genealogie, P., 1961; Pine L. G., The genealogist's encyclopedia, [N. Y., 1969].

Генеало́гия

в генетике и селекции, совокупность сведений о происхождении данной особи или группы особей животных или растений. Данные Г., т. е. документы и материалы, свидетельствующие, от каких именно родителей и более далёких предков происходят изучаемые животные или растительные организмы, имеют большое значение в генетической и селекционной работе. В животноводстве, например, зная биологические и продуктивные качества не только родителей, но и более отдалённых прямых предков, а также родственников по т. н. боковой линии (например, в молочном скотоводстве — удой сестёр, сестёр матери или сестёр отца), можно с большей уверенностью в успехе подбирать для скрещивания родительские пары в целях совершенствования породы или отдельных стад. Для учёта всех этих особенностей селекционируемых животных существует система племенных, заводских и селекционных записей (см. Племенная книга, Родословная сельскохозяйственных животных, Селекция). Метод составления Г. используется также в генетике человека (См. Генетика человека) для выяснения характера наследования тех или иных нормальных или патологических признаков.

1. генеало́гия;
2. генеало́гии;
3. генеало́гии;
4. генеало́гий;
5. генеало́гии;
6. генеало́гиям;
7. генеало́гию;
8. генеало́гии;
9. генеало́гией;
10. генеало́гиею;
11. генеало́гиями;
12. генеало́гии;
13. генеало́гиях.

жен. наука родословная, родословие:

| поколенная роспись лишь одного рода, родословная. Генеалог муж. родослов, занимающийся родословием. Генеалогический, родословный.

ГЕНЕАЛО́ГИЯ, -и, жен. (книжн.).

1. Раздел исторической науки, изучающий происхождение и связи отдельных родов 1 (во 2 знач.).

2. История рода 1 (во 2 знач.), родословие.

| прил. генеалогический, -ая, -ое. Генеалогическое древо (изображение истории рода в виде разветвлённого дерева).

-и, ж.

1.

История рода (в 1 и 2 знач.); родословная.

||

Вспомогательная историческая дисциплина, изучающая историю отдельных родов.

2.

Происхождение животных или растительных родов.

Я усердно работал над историей развития низших животных в надежде найти в ней ключ к пониманию генеалогии организмов. Мечников, Мое пребывание в Мессине.

[греч. γενεαλογία]

ГЕНЕАЛО́ГИЯ, генеалогии, жен. (греч. genealogia - родословие) (книжн.).

1. Родословная, история рода. Генеалогия Пушкиных.

|| Вспомогательная историческая дисциплина, изучающая родословные.

2. Происхождение растительных и животных родов. Генеалогия человека.

|| Совокупность последовательных, возникающих одна из другой стадий в развитии явлений одного порядка. Генеалогия материализма от Эпикура до наших дней.

ж.

1.

История происхождения одного рода; родословная, родословие.

отт. Происхождение родов, видов, особей животных или растений (в биологии).

отт. перен. История происхождения чего-либо.

2.

Историческая дисциплина, изучающая происхождение и родственные связи исторических лиц, родов, фамилий; наука о родословии.

ГЕНЕАЛОГИЯ (греч. genealogia - родословная) - вспомогательная историческая дисциплина (возникла в 17-18 вв.), изучающая происхождение, историю и родственные связи родов и семей; практическая отрасль знаний, составление родословий. ...ГЕНЕЗ (от греч. genesis - происхождение - возникновение), часть сложных слов, означающая: связанный с процессом образования, возникновения (напр., гистогенез).

ГЕНЕАЛОГИЯ (греческое genealogia - родословная), специальная историческая дисциплина, изучающая возникновение и развитие родственных отношений. Как научная дисциплина, устанавливающая родственные связи исторических деятелей, родов и фамилий, возникла в 17 - 18 вв.

(от греч. genealogia - родословная), вспомогательная историческая дисциплина, изучающая происхождение и родственные связи. …

жен. genealogyж. genealogy.

ж

Genealogie f, pl -gien; Stammbaum m (умл.)(родословное дерево)

генеалогия ж Genealogie f, pl -gi|en; Stammbaum m 1a* (родословное дерево)

ж.

généalogie f

ж.

genealogía f

ж. книжн.

genealogia

(греч. genealogia; от genea рождение, происхождение, поколение + logos слово, изложение)

1) установление родственных связей между индивидуумами в пределах одного поколения или в ряду поколений;

2) см. Родословная.

ГЕНЕАЛОГИЯ

(I) один из основных философских методов Ницше: ‘совершенно новая наука’, или ‘начало науки’, сводящаяся к ‘истории происхождения предрассудков’ и, таким образом, к ‘процедуре разоблачения исторического смысла ценностей’. В предисловии к сочинению ‘К генеалогии морали’ (1887) Ницше формулирует ряд вопросов, сама постановка которых свидетельствует о радикально новом подходе мыслителя к морали как таковой: откуда, собственно, берут свое начало наши добро и зло? при каких условиях изобрел себе человек эти суждения-ценности — добро и зло? какую ценность имеют они сами? Начатое уже в ‘По ту сторону добра и зла’ обсуждение двух идеализированных типов морали — господина и раба — вместе с лингвистическими выражениями в рамках ценностной оппозиции ‘доброго’ и ‘злого’ (или ‘плохого’) Ницше углубляет и дополняет детальным психологическим анализом духовного склада двух человеческих типов, чьими моралями и выступали упомянутые выше, и обогащает лингвистические изыски психологией. Он Пытается проанализировать ценность самих моральных ценностей. ‘Нам необходима критика моральных ценностей, сама ценность этих ценностей должна быть однажды поставлена под вопрос’, — пишет Ницше. По его мнению, следует выяснить, благоприятствует ли данная шкала ценностей тому или другому человеческому типу, той или иной форме жизни; способствует ли она появлению ‘более сильной разновидности индивида’ или просто помогает данной группе как можно дольше поддерживать свое существование. До сих пор, утверждает Ницше, это знание отсутствовало, да и была ли в нем нужда? Ценность этих ценностей всегда принималась за данность, за уже установленный факт. Но вдруг то, что мы называем ‘добрым’, на самом деле является ‘злым’. Чтобы ответить на все эти вопросы, необходимо, по Ницше, знание условий и обстоятельств, из которых эти ценности произросли, среди которых они изменялись, т.е. исследование истории их происхождения, чем и должна заняться новая наука — t. При этом вряд ли сама эта Г. может стать предметом специального исследования, так как в традиционном смысле этого слова она не является методом. Так, К.А.Свасьян отмечал, что Г. в ницшевском понимании не излагается, а осуществляется, и ‘трактат о методе’ оказывается невозможным потому, что сам метод у Ницше — это не ‘абстрактный орган познания, а концентрированное подобие личности самого генеалога’. Такое понимание Г. не означает, что эта дисциплина лишена всякой научной строгости. Г. — это своеобразная психология, правилами которой являются недоверие к логике, отказ от любых a priori, признание роли фикции в выработке понятий и др., а целью — дезавуирование всякого рода ‘вечных истин’ и идеологий. Ницше реализует все эти требования в своих рассмотрениях трех фундаментальных проблем, охватывающих всю духовную проблематику европейской истории. Таким образом, его Г. оказывается составленной из трех рассмотрений: ressentiment как (1) движущая сила в структурировании моральных ценностей, (2) ‘вина’ и ‘нечистая совесть’ как интравертированный инстинкт агрессии и жестокости и (3) аскетизм как регенерированная воля к тотальному господству. Особое значение для генеалогического метода Ницше, как, впрочем, и для всей его психологии, одним из важнейших понятий которой оно является, представляет собой понятие ressentiment, слово, которое иногда переводят на русский язык как ‘мстительность’. Сам Ницше предпочитал употреблять это французское слово без перевода. Впоследствии оно приобрело большую популярность и стало использоваться в трудах многих европейских мыслителей (см. Ressentiment). Второе рассмотрение (2) — это ‘вина’ и ‘нечистая совесть’. Исследование Ницше показывает, что чувство вины проистекало из древнейших отношений между покупателем и продавцом, заимодавцем и должником. Поэтому необходимо было создать память о долге через боль, страдание, — отсюда и обожествление жестокости. Но ‘суверенный индивид’, равный лишь самому себе, ставший выше морали рабов, сам формирует свою память. Этот человек обладает собственной независимой волей, он смеет обещать. Только такая ответственность ведет человека к осознанию свободы, его власти над собой и над судьбой, и такой доминирующий инстинкт суверенный человек называет своей совестью. Постепенно с усилением власти общины и увеличением богатства заимодавца справедливость самоупраздняется, превращаясь в милость, под красивыми одеждами которой скрывается месть, возрастает чувство обиды, что приводит к возвеличиванию вообще всех реактивных аффектов. Активный человек, таким образом, намного ближе к справедливости, чем реактивный, ему не нужны ложные оценки морали. Поэтому, заключает Ницше, сильный человек всегда обладал более свободными взглядами и вместе с тем более спокойной совестью. Отсюда не трудно догадаться, на чьей совести лежит изобретение ‘нечистой совести’, — это человек ressentiment. Реактивный человек, исходя из своей перевернутой справедливости, наделяет наказание смыслом и видит в нем выгоду мнимую. Заслугу наказания видят в том, что оно пробуждает в виновном чувство вины, т.е., по определению Ницше, инструмент душевной реакции, которая и есть ‘нечистая совесть’. Но, как отмечает философ, наказание, наоборот, закаляет и охлаждает; оно обостряет чувство отчужденности, усиливает сопротивление. Развитие чувства вины сильнее всего было заторможено именно наказанием. Зрелищной процедурой суда преступник ‘лишается возможности ощутить саму предосудительность своего поступка, т. к. совершенно аналогичный образ действий видит он поставленным на службу правосудию, где это санкционируется и чинится без малейшего зазора совести’. Проанализировав процедуры смыслов наказания, Ницше делает вывод, что в итоге наказанием у человека и зверя можно достичь лишь увеличения страха, изощрения ума, подавления страстей: ‘тем самым наказание приручает человека, но оно не делает его ‘лучше’ — с большим правом можно было бы утверждать обратное’. Собственная гипотеза Ницше о происхождении ‘нечистой совести’ основывается на том, что инстинкты-регуляторы человека были сведены к мышлению, к сознанию, которые, с точки зрения философа, есть наиболее ‘жалкий и промахивающийся’ орган. Теперь все инстинкты, не получающие разрядки вовне, обращаются внутрь, против самого человека. ‘Вражда, жестокость, радость преследования, нападения, перемены, разрушения — все это повернуто на обладателя самих инстинктов: таково происхождение ‘нечистой совести’. Но с изобретением ‘нечистой совести’ началось страшное заболевание, от которого человечество не оправилось и по сей день, — страдание человека человеком, самим собой, как ‘следствие насильственного отпарывания от животного прошлого, как бы некоего прыжка... в новые условия существования’. Таким образом, ‘нечистая совесть’ вначале была вытесненным, подавленным инстинктом свободы. Это дало возможность закрепиться морали рабов, так как только нечистая совесть, только воля к самоистязанию служит предпосылкой для ценности неэгоистической, такой как самоотречение, самоотверженность и т. п. Из подавления свободы вырастает страх. Вначале это страх перед прародителями рода, потом в усиленной форме — перед богом. Чувство задолженности божеству не переставало расти на протяжении всей истории человечества. Как отмечает Ницше, восхождение христианского Бога повлекло за собою и максимум страха, и максимум чувства вины на земле. Философ раскрывает комизм христианства, показывая гений христианства: сам Бог жертвует собой во искупление человека, Бог, сам платящий самому себе, из любви (‘неужели в это поверили’ — вопрос Ницше), из любви к своему должнику. На этой почве родилась воля к самоистязанию — свершился человек нечистой совести. Теперь орудием пытки для него становится мысль, что он виноват перед Богом. Естественные склонности человека породнились с нечистой совестью, а неестественные (все эти устремления к потустороннему, в основе своей жизневраждебные) стали истинными. Для того чтобы теперь возродить человека, нужно великое здоровье. Ницше ждет прихода человека-искупителя, человека великой любви и презрения. Этот человек будущего (Заратустра-безбожник, Сверхчеловек) избавит нас от великого отвращения, от воли к Ничто, от нигилизма, ‘этот антихрист и антинигилист, этот победитель Бога и Ничто — он таки придет однажды...’. В третьем рассмотрении (3) Ницше раскрывает суть и происхождение аскетических идеалов. Аскетизм ассоциируется у него с определенной формой слабоумия, успокоением человека в Ничто (в Боге). Однако в силу того, что аскетический идеал всегда так много значил для человека, ибо в нем, по Ницше, выражается основной факт человеческой воли — потребность в цели, то человек скорее предпочтет хотеть Ничто, чем вообще ничего не хотеть. Аскетическая жизнь есть, по Ницше, самопротиворечие: здесь царит ressentiment воли к власти, стремящейся господствовать над самой жизнью. ‘Аскетический идеал коренится в инстинкте-хранителе и инстинкте-спасителе дегенерирующей жизни’. Главную роль здесь берет на себя аскетический священник, этот спаситель, пастырь и стряпчий больной паствы, который, по Ницше, берет на себя поистине ‘чудовищную историческую миссию’. Чтобы понимать больных, он и сам должен быть болен. От кого же, спрашивается, он защищает свою паству? От здоровых, от зависти к этим здоровым. Аскетический священник — это врач, который лечит страждущих. Но чтобы стать врачом, ему надобно прежде наносить раны; ‘утоляя затем боль, причиняемую раной, он в то же время отравляет рану’. Ницше называет священника переориентировщиком ressentiment. Каждый страждущий инстинктивно ищет причину своих страданий, виновного, и хочет разрядиться в аффекте на нем, т.е. принять обезболивающее. Здесь Ницше как раз и находит действительную физиологическую причину ressentiment: в роли нее выступает потребность заглушить боль путем аффекта. Священник соглашается со страждущим в том, что кто-то должен быть виновным, и в то же время указывает, что виновный и есть сам больной. В этом и заключается то, что можно было бы назвать переориентировкой ressentiment. Священник борется лишь с самим страданием, а не с его причиною. Средства, используемые для такой борьбы, до минимума сокращают чувство жизни (предписание крохотных доз радости, стремление к стадной организации и др.). Итак, причину своего страдания больной должен искать в себе, в своей вине, а само свое страдание он должен понимать как наказание. В этом третьем рассмотрении Ницше дает ответ на вопрос о том, откуда происходит власть аскетического идеала, идеала священника, который на деле наносит порчу душевному здоровью человека, являясь воплощением воли к гибели. И дело вовсе не в том, что за спиной у священника действует сам Бог, просто до сих пор это был единственный идеал. Самой страшной проблемой для человека было то, что его существование на земле было лишено всякой цели. Именно это и означает аскетический идеал: ‘Отсутствие чего-то, некий чудовищный пробел, обступающий человека, — оправдать, утвердить самого себя было выше его сил, он страдал проблемой своего же смысла’. Проклятием здесь было даже не само страдание, а его бессмысленность, которой аскетический идеал придавал некий смысл, единственный до сегодняшнего дня, что все-таки лучше бессмыслицы. Человек предпочитает хотеть Ничто, чем ничего не хотеть. В аскетическом идеале было истолковано страдание, и чудовищный вакуум казался заполненным. Однако такое истолкование вело за собою новое страдание, которое связывалось с виной. Человек был спасен им, приобрел смысл, или, как пишет Ницше, спасена была сама воля. Но Ницше уже показал, чем для человека оборачивается такое спасение: еще большим страданием и утратой свободы. Что же можно противопоставить аскетическому идеалу? По мысли Ницше, ни философия, ни наука пока не могут ему противостоять, т.к. сами основываются на его почве. Несмотря на свободные умы, они все еще верят в истину, в метафизическую ценность того, что Бог и есть истина. И философам, и ученым, согласно Ницше, недостает сегодня осознания того, в какой мере сама воля к истине нуждается еще в оправдании. Истина до сих пор не смела быть проблемой. Начало поражения аскетического идеала Ницше видит в искусстве, атеизме и философии, наделенной перспективным познанием. С того момента, когда отрицается вера в Бога аскетического идеала, появляется новая проблема: проблема ценности истины. Под перспективным познанием или зрением Ницше понимает то, что в обсуждении какого-либо предмета слово должно быть предоставлено как можно большему количеству аффектов: чем больше различных глаз, тем полнее наше понятие о предмете. Устранить же вообще аффекты, значит, по мысли философа, ‘кастрировать интеллект’. Ницше видит противоположный идеал в Заратустре и в его учении о Сверхчеловеке. Только тогда, но его мнению, человек сможет сбросить оковы вины, греха и нечистой совести, а значит выйти из-под власти аскетического идеала и духа мести. (II) Постмодернистская методология нелинейного моделирования исторической событийности. Представлена, в первую очередь, систематической Г. Фуко, а также концепцией события Делеза и методологическими штудиями Дерриды; генетически восходит к идеям Ницше. Если, по оценке Фуко, для классической культуры была характерна ‘целая традиция в исторической науке (темологическая или рационалистическая), которая стремится растворить отдельные события в идеальной континуальности — телеологическом движении или естественной взаимосвязи’, то Г. (или, по Фуко, ‘действительная’ история) оценивает предшественников как тех, кто ‘был не прав, описывая линейные генезисы’. Эксплицитность формулировок и содержание методологических установок Г. позволяют утверждать, что в рамках этого подхода Фуко осуществляет последовательный отказ практически от всех традиционных презумпций линейного видения исторического процесса. Фундаментальной методологической спецификой Г., дистанцирующей ее от классических способов анализа исторического процесса, выступает ее принципиальная не- и анти-линейность. Так, во-первых, Г. зиждется на радикальном отказе от презумпции преемственности. По словам Фуко, ‘силы, действующие в истории... не выказывают себя последовательными формами первоначальной интенции, они не имеют значения результата’. Согласно программной формулировке Фуко, ‘генеалогия не претендует на то, чтобы повернуть время вспять и установить громадную континуальность, невзирая на разбросанность забытого; она не ставит перед собой задачу показать, что прошлое все еще здесь, благополучно живет в настоящем, втайне его оживляя, предварительно придав всем помехам на пути форму, предначертанную с самого начала’. В этом контексте событие определяется как феномен, обладающий особым статусом, не предполагающим ни артикуляции в качестве причины, ни артикуляции в качестве следствия, — статусом ‘эффекта’. Во-вторых, Г. ориентирована на отчетливо выраженный антиэволюционизм. Последний заключается в том, что целью работы генеалогиста, в отличие от работы историка в традиционном его понимании, отнюдь не является, по Фуко, реконструкция историческою процесса как некой целостности, эволюция которой предполагает реализацию некоего изначального предначертания, — генеалогический подход не только не предполагает, но и не допускает ‘ничего, что походило бы... на судьбу народа’. Цель Г. заключается как раз в обратном, — а именно в том, чтобы ‘удержать то, что произошло, в присущей ему разрозненности... — заблуждения, ошибки в оценке, плохой расчет, породившие то, что существует и значимо для нас; открыть, что в корне познаваемого нами и того, чем мы являемся сами, нет ни истины, ни бытия, но лишь экстериорность случая’. В-третьих, одной из важнейших презумпций Г', является отказ от идеи внешней причины. Именно в этом отказе Фуко усматривает главный критерий отличия Г. от традиционной дисциплинарной истории: по его мнению, ‘объективность истории — это... необходимая вера в провидение, в конечные причины и телеологию’. Г. же трактует свою предметность принципиально иначе: а именно — как находящуюся в процессе имманентной самоорганизации творческую среду событийности. Подобным образом понятая ‘история с ее интенсивностями, непоследовательностями, скрытым неистовством, великими лихорадочными оживлениями, как и со своими синкопами — это само тело становления. Нужно быть метафизиком, чтобы искать для него душу в далекой идеальности происхождения’. В-четвертых, в системе отсчета Г. феномен случайности обретает статус фундаментального механизма осуществления исторического процесса. И если линейной версией истории создана особая ‘Вселенная правил, предназначенная... для того, чтобы утолить жажду насилия’, своего рода интерпретативного своеволия в отношении спонтанной событийности, то Г. приходит, наконец, к пониманию: ‘грандиозная игра истории — вот кому подчиняются правила’. В контексте сказанного Фуко выступает с резкой критикой метафизики как совмещающей в себе все характерные для линейного детерминизма посылки: ‘помещая настоящее в происхождение, метафизика заставляет поверить в тайную работу предназначения, которое стремилось бы прорваться наружу с самого начала’. Базовой презумпцией новой методологии выступает для Фуко, таким образом, отказ от фундировавшего до сей поры западную философскую традицию логоцентризма: в качестве предмета своего когнитивного интереса Г. постулирует ‘не столько предусмотрительное могущество смысла, сколько случайную игру доминаций’. Конструируемая Г. картина исторического процесса во многих существенных пунктах совпадает с предлагаемой синергетикой картиной нелинейной динамики самоорганизующейся среды, — Фуко не обошел своим вниманием ни идею исходного хаоса исследуемой предметности, понимаемой им как ‘варварское и непристойное кишение событийности’, ни идею неравновесности системы (по его оценке, ‘генеалогическая’ методология ‘ничего не оставит под собою, что располагало бы обеспеченной стабильностью’). То, что в событии (на поверхности, или, в терминологии Фуко, ‘на сцене’ истории) и предстает перед историками в качестве необходимой цепи причин и следствий, реально оставляет за собой необозримое поле нереализованных возможностей, которые канули в Лету, но вероятность осуществления которых практически ничем не отличалась от вероятности, явленной в событии (так называемой ‘реальной’) истории. Иначе говоря, ‘различные выходы на поверхность, которые можно обнаружить, не являются последовательными образами одной и той же сигнификации; они суть эффекты замещений, смещений и перемещений скрытых атак, систематических отступлений’. Историк имеет дело с индетерминированной (в смысле традиционной каузальности) игрой спонтанных сил: ‘выход на поверхность — это выход сил на сцену, их вторжение, скачок из-за кулис в театр, каждая со своей энергией, со своей юношеской мощью’. Однако эти реализовавшиеся в ходе истории (поверхностные) картины, по Фуко, не имеют никакого преимущества перед иными, не реализовавшимися, они не гарантированы онтологической заданностью, а потому преходящи: ‘там, где душа претендует на единообразие, там, где Я изобретает для себя идентичность или отправляется на поиск начала — бесчисленных начал...; анализ истока позволяет растворять Я и заставлять плодиться в местах его пустого синтеза тысячи ныне утраченных событий’. Подобным образом понятая событийность выступает как игра случая, событийная рябь на поверхности хронологически развертываемой темпоральности и в этом своем качестве может быть сопоставима с диссипативными структурами синергетики. Если последние представляют собой временно актуальную макроскопическую картину организации вещества (пространственную структуру), то конкретная конфигурация истории (в которой обретает семантическую определенность бурление событийности) также есть лишь ситуативно значимая картина организации событий (семантически значимая последовательность). Г. не пытается реконструировать поступательно разворачивающуюся ‘эволюцию вида’, — ‘проследить сложную нить происхождения, — но, напротив,...уловить события, самые незначительные отклонения или же, наоборот, полные перемены’. И если, с точки зрения синергетики, оформление макроструктуры интерпретируется в качестве результата кооперативных взаимодействий частиц на микроуровне системы, то и с точки зрения Г. семантически значимое событие рассматривается как случайный согласованный аккорд в какофоничном ‘кишении событийности’, — так называемый ‘смысл события’ обретается именно и лишь в согласовании сингулярных элементов. В качестве важнейшего момента конституирования семантически значимого события Фуко фиксирует феномен версификации возможностей в разворачивании (конституировании) событийности, т.е. ветвления путей процесса, который (как с точки зрения механизма его осуществления, так и с точки зрения его функционального статуса) практически изоморфно совпадает с синергетически понятым феноменом бифуркации: как пишет Фуко, ‘из одного и того же знака, в котором можно усматривать как симптом болезни, так и зародыш восхитительного цветка, вышли они в одно и то же время, и лишь впоследствии суждено им будет разделиться’. ‘Чрезмерность силы’ проявляет себя в том, что ‘позволяет ей разделиться’, задавая бифуркационные разветвления процесса. В процессе оформления событийных структур Фуко выявляет механизм автокатализа и феномен креативного потенциала диссипации (рассеяния энергии): ‘случается и так, что сила борется против самой себя:...в момент своего ослабевания... реагирует на свое утомление, черпая из него, не перестающего увеличиваться, свою мощь, и оборачиваясь против него... она устанавливает для него пределы /порядок как принцип ограничения возможных степеней свободы. — М.М., Т.Р., И.С./, рядит его высшей моральной ценностью и, таким образом, вновь обретает мощь’. Фуко приводит в данном контексте пример из истории Реформации: ‘В Германии XII века католицизм был еще достаточно силен, чтобы восстать против самого себя, истязать свое собственное тело и свою собственную историю и одухотвориться в чистую религию совести’. (Характеризуя впоследствии соотношение между Г. и ‘археологией’, Фуко отмечал: археология изучает ‘проблематизации’, посредством коих социальные феномены даются как постижимые и одновременно мыслимые вполне определенным образом; Г. же осмысливает ‘практики’, посредством которых указанные ‘проблематизации’ конституируются.) Сущностную роль в оформлении событийности играет, по Фуко, фактор непредсказуемой случайности, аналогичный по своим параметрам тому, что в синергетике понимается под флуктуацией. В парадигме отказа от логоцентризма традиционной метафизики Фуко утверждает, что случайность не должна пониматься как разрыв в цепи необходимых причин и следствий, нарушающий непрерывность триумфального разворачивания логики истории. Напротив, случайное следование друг за другом сингулярных флуктуации составляет те нити, которые служат основой событийной ткани истории. По формулировке Фуко, ‘силы, действующие в истории, не подчиняются ни предначертанию, ни механизму, но лишь превратности борьбы... Они всегда проявляются в уникальной случайности события’. Таким образом, необходимой альтернативой линейному генетизму является, по мнению Фуко, ‘незаменимая для генеалогиста сдержанность: выхватить сингулярность события вне всякой монотонной целесообразности, выслеживать их там, где их менее всего ожидают... не столько для того, чтобы вычертить медленную кривую их эволюции, но чтобы восстановить различные сцены, на которых они играли различные роли; определить даже точку их лакуны, момент, в который они не имели места’. Фактически случайность выступает единственно возможной закономерностью истории, — методологическая парадигма Г. основана на той презумпции, что ‘за вещами находится... не столько их сущностная и вневременная тайна, но тайна, заключающаяся в том, что у них нет сути или что суть их была выстроена по частицам из чуждых им образов’. Таким образом, моделируемый Фуко событийный процесс принципиально нелинеен и подчинен детерминизму нелинейного типа: ‘мир — такой, каким мы его знаем, — в итоге не является простой фигурой, где все события стерты для того, чтобы прорисовались постепенно существенные черты, конечный смысл, первая и последняя необходимость, но, напротив, — это мириады переплетающихся событий... Мы полагаем, что наше настоящее опирается на глубинные интенции, на неизменные необходимости; от историков мы требуем убедить нас в этом. Но верное историческое чувство подсказывает, что мы живем, без специальных разметок и изначальных координат, в мириадах затерянных событий’. Аналогичное видение исторического процесса характерно и для концепции Дерриды, также фундированной презумпцией нелинейности: ‘чему... не следует доверять, так это метафизическому концепту истории....Метафизический характер концепта истории привязан не только к линейности, но и ко всей системе импликаций (телеология, эсхатология, выявляющая и интерпретирующая аккумуляция смысла, известный тип традиционности, известный концепт преемственности, истины и т.д.)’. Г. Фуко близка по духу концепция события, разработанная Делезом в контексте предложенной им модели исторического времени (см. Событие, Эон).

ГЕНЕАЛОГИЯ

ГЕНЕАЛОГИЯ — направление в анализе истории и культуры (особенно религии и морали), рассматриваемых в их происхождении из перипетий борьбы интересов, социально-психологических факторов и всего мира повседневности, над которым эти ценности кажутся неоправданно возвышающимися. Начало генеалогической традиции положила “генеалогия морали” Ф. Ницше, которая была высоко оценена (хотя и критически воспринята) М. Веберан, показавшим, что развитая в ней идея “затаенной обиды” (ressentiment) как фактора, проясняющего происхождение религиозно-моральных понятий, продуктивна лишь в отдельных случаях, но не имеет универсальной значимости. В частности, буддизм, согласно Веберу, это— неподходящий объект для распространения на него генеалогии в духе Ницше, т. к. он представляет собой “религию спасения интеллектуалов, последователи которой почти без исключения принадлежат к привилегированным кастам”, и поэтому ничего общего с моралью, основанной на мстительных чувствах низших социальных групп, не имеющий (Вебер М. Социология религии.—В кн.: Избранное. Образ общества. М., 1994, с. 165). В своей генеалогии Ницше, по мысли Вебера, преувеличил также значение такого понятия, как “инстинкт”. Из “плебейских инстинктов” нельзя вывести веру в богосыновство Иисуса, потому что она невозможна без харизмы. Тем самым Вебер расширяет горизонт генеалогии как метода анализа историкокультурных явлений, преодолевая жесткий редукционизм, к которому склонялся ее основатель. Значительное развитие генеалогия, идущая от Ницше, получила в творчестве М. Фуко. Уже в своих “археологических” исследованиях знания он развивал идеи генеалогии, анализируя динамику переплетения власти—знания—тела при формировании таких социокогнитивных структур, как клинический госпиталь и психиатрическая лечебница. Онтологической базой “генеалогической истории” Фуко выступают “случайность, прерывность, материальность”, пронизывающие мир практик, прежде всего дискурсивных, на которых фокусируется внимание философа-историка. В последних своих работах он разрабатывает генеалогию субъекта моральных “практик самости”, регулируемых правилами “искусства существования”, соединяющими в единое целое этические и эстетические критерии. Генеалогия Фуко имеет как научное, так и критическое значение, органическим образом вписываясь в традицию социокультурного критицизма от Ницше до Франкфуртской школы.

Лит.: Фуко М. Ницше, генеалогия, история.—В кн.: Философия эпохи постмодериа. Минск, 1996, с. 74—97; Визгин В. П. Генеалогия культуры: Ницше—Вебер—Фуко.—В кн.: Постижение культуры: Концепции, дискуссии, диалоги. Ежегодник, вып. 7. М., 1998, с. 5—39; Minson J. Genealogies of Moral: Nietzsche, Foucault, Donzelot and the Eccentricity of Ethics. N. Y., 1985; Naloti S. Enneneutica e genealogia: Filosofia e metodo in Nietzsche, Heidegger, Foucault. Mil., 1981.

В. П. Визгин

ГЕНЕАЛО́ГИЯ -и; ж. [греч. genealogia - родословная].

1. Происхождение, история рода (1-2 зн.); родословная запись. Г. семьи. // Происхождение, история родов, видов, особей животных или растений.

2. Раздел исторической науки, изучающий происхождение и родственные связи отдельных родов (2 зн.). Специалист по русской генеалогии.

◁ Генеалоги́ческий, -ая, -ое. Г-ое древо (схематическое представление родственных связей в виде дерева).

* * *

(греч. genealogía — родословная), вспомогательная историческая дисциплина (возникла в XVII—XVIII вв.), изучающая происхождение, историю и родственные связи родов и семей; практическая отрасль знаний, составление родословий.

* * *

ГЕНЕАЛО́ГИЯ (греч. genealogia — родословная), вспомогательная историческая дисциплина (возникла в 17—18 вв.), изучающая происхождение, историю и родственные связи родов и семей; практическая отрасль знаний, составление родословий.

(от греч.genelogia — родословная)

1) (в биологии) родословная, указывающая родственные связи какой-либо особи с родом предков, прослеживание которых существенно для селекции растений и животных;

2) вспомогательная историческая дисциплина, занимающаяся изучением истории родов, происхождения отдельных лиц, установлением родственных связей, составлением родословий; тесно связана с геральдикой, также вспомогательной исторической дисциплиной, изучающей гербы высокородных семейств, городов и т. д., как специфический источник.

(греч. genealogia - родословная, от genea - род, рождение и logos - слово, наука) - вспомогат. историч. дисциплина, занимающаяся изучением происхождения родов, фамилий и отд. лиц, родственными связями, составлением родословий. Тесно связанная с геральдикой и др. ист. дисциплинами, Г. доставляет сведения биографич. характера, помогает разбираться в имуществ., социальных и политич. отношениях. Родословия царей, правителей, мифич. героев составлялись уже у др. египтян, иудеев, др. греков, римлян и носили в значит. мере легендарный характер; большое развитие получила библейская Г. Особое значение Г. приобрела в ср. века, когда все обществ. отношения были связаны с происхождением, родовитостью, наследств. правами и т. д. Первоначально герольдии (см. в ст. Геральдика) и др. учреждения, ведавшие вопросами Г., занимались практич. деятельностью по составлению родословий в виде генеалогич. древа или таблиц. В результате деятельности генеалогич. учреждений накопились значит. материалы по Г., требующие, однако, весьма критич. подхода (источники получения сведений по Г. не всегда достоверны; имела место и заведомая фальсификация родословий). Теоретич. интерес к Г. и превращение ее в спец. дисциплину начинается приблизительно с 17-18 вв. (А. Дюшен (Duchesne), П. Ансельм (Anselme), семья Озье (Hozier) и др. - во Франции, Дж. Дагдейл (Dugdale) - в Англии, Н. Риттерсхаузен (Rittershausen), К. М. Шпенер (Spener), Я. В. Имхоф (Imhof), И. Гаттерер (Gatterer), И. Хюбнер (Hübner) - в Германии и др.). С кон. 18 в. в ряде европ. гос-в вводится преподавание Г. Издаются родословные книги и генеалогич. справочники королев., княж. и др. дворянских родов (одно из наиболее крупных изданий - т. н. "Готский альманах" - "Gothaischer Kalender", "Almanach de Gotha", выходивший до 1943 пятью выпусками (1-й - "Hofkalender" - с 1763); фактич. продолжение его - с 1951, в ФРГ - "Genealogisches Handbuch des Adels" (до 1963 вышло 28 вып.)); позднее появились родословия и бурж. фамилий (напр., в Германии - "Genealogisches Handbuch bürgerlicher Familien", 1889-1911). С прогрессом в развитии др. вспомогат. ист. дисциплин с 19 в. в Г. стало возможным применение строго науч. методов, использование данных, проверенных ист. критикой. В то же время особое внимание к Г. в бурж. гос-вах 19-20 вв. (имеется большое число генеалогич. об-в (основные приведены при ст. геральдика), издаются спец. генеалогич. журналы и т. д.) определяется во мн. случаях реакц. тенденциями (культивирование дворянско-монархич. связей, использование Г. при фашизме в расистских целях и др.).

В России Г. сначала также была практической. В сер. 16 в. был составлен "Государев родословец", в 16-17 вв. появилось много частных родословных книг, а в 1687 составлена Бархатная книга. В 1682 была осн. Родословных дел палата (существовала до 1700). Попытки систематизации родословных книг предпринимались при Петре I (издание "Родословной росписи великих князей и царей российских"), при Екатерине II выходят таблицы княж. родов, составленные М. М. Щербатовым, появились исследования А. Т. Князева, Г. Ф. Миллера, издавшего в 1790 "Известия о дворянах российских, их древнем происхождении...". Дальнейшая разработка рус. Г. принадлежит Н. И. Новикову, Н. М. Карамзину, П. M. Строеву, П. В. Долгорукову, А. Б. Лобанову-Ростовскому, В. В. Руммелю. А. П. Барсукову, Н. П. Лихачеву, Л. М. Савёлову, Г. А. Власьеву, В. Л. Модзалевскому, H. H. Кашкину, С. Б. Веселовскому. В 1897 было осн. Рус. генеалогич. об-во, в 1905 - Историко-родословное об-во в Москве; в 1906 преподавание Г. было введено в Моск. археол. ин-те (лекции Л. М. Савёлова).

Лит.: Савёлов Л. М., Лекции по рус. генеалогии, М., 1908-1909; его же, Библиографич. указатель по истории, геральдике и родословию российского дворянства, 2 изд., Острогожск, 1897; Хронологич. и генеалогич. таблицы по всеобщей и рус. истории, сост. А. С. Резанов, СПБ, 1910; Долгоруков П. В., Российская родословная книга, т. 1-4, СПБ, 1854-57; Руммель В. В., Голубцов В. В., Родословный сборник, т. 1-2, СПБ, 1886-87; Фриде Е. Н., Генеалогич. таблицы главнейших ср.-век. династий и царственных домов, СПБ, 1913; Forst-Battaglia O., Wissenschaftliche Genealogie, Bern. 1948; Lorenz O., Lehrbuch der gesammten wissenschaftlichen Genealogie, В., 1898; его же, Genealogisches Handbuch der europäischen Staatengeschichte, Stuttg., 1908; Isenburg W. K., Stammtafeln zur Geschichte der europäischen Staaten, в кн.: Europäische Stammtafeln, Bd 1-2, Marburg, 1953; Durye P., La Généalogie, P., 1961; Dworzaczek W., Genealogia, Warsz., 1959.

И. З. Тираспольская. Москва.

(от греч. genos - род, происхождение и logos - слово, учение) - англ. genealogy; нем. Genealogie. 1. Запись родословной. 2. Вспомогательная истор. дисциплина, изучающая происхождение родов, отдельных лиц, их родственные и кровные связи. 50

(от греч. genos - род, происхождение и logos - слово, учение) - англ. genealogy; нем. Genealogie. 1. Запись родословной. 2. Вспомогательная истор. дисциплина, изучающая происхождение родов, отдельных лиц, их родственные и кровные связи. 50