«Белинский, Виссарион Григорьевич»

—родился 30 мая 1811 года в недавно присоединенном кРоссии Свеаборге, где его отец, Григорий Никифорович, служил младшимлекарем флотского экипажа. Фамилию свою Григорий Никифорович получилпри поступлении в семинарию от своего учебного начальства: отец егобыл священником села Белыни, Нижне-Ломовского уезда Пензенской губ.,и сына прозвали Белынским. Белинским же стал писаться прославившийэту фамилию внук белынского попа, уже в бытность студентом.Восприемником от купели будущего гениального критика (конечно,заочно) явился цесаревич Константин Павлович. В 1816 г. Гр. Ник.оставил морскую службу и, уехав на родину, поселился в г. Чембаре,Пензенской губ., где занял место уездного лекаря. Здесь провел своедетство и отрочество его знаменитый сын. Тяжел был весь жизненныйпуть, пройденный Белинским; горьки были и его детские годы. Домашняяобстановка, в которой он рос, была прямо ужасающая; мало теплоты ипривета находил он в грубой, неинтеллигентной домашней среде. ОтецБелинского был человек весьма невысоких душевных качеств. О еготщеславии достаточно говорит сообщение одного лица, близко знавшегосемью Белинских и писавшего Виссариону Григорьевичу, что по полученииего отцом чина коллежского асессора в доме его "обуяла всех однаболезнь, и более всех страждет твой папенька; она известна мне подименем тщеславия дворянства". По свидетельству И. И.Лажечникова, "общество, которое дитя встретило у отца, былигородские чиновники, большею частью чины полиции, с которыми уездныйлекарь имел дела по своей должности. Общество это он виделнараспашку, часто за Ерофеичем и пуншем, слышал речи, вращавшиесяболее всего около частных интересов, приправленных цинизмомвзяточничества и мерзких проделок, видел воочию неправду и черноту,не замаскированные боязнью гласности, не закрашенные лоскомобразованности, видел и купленное за ведерко крестное целованиепонятых, и свидетельствование разного рода побоев и проч., и проч.Душа его, в которую пала с малолетства искра Божия, не могла невозмущаться при слушании этих речей, при видении разного родаотвратительных сцен. С ранних лет накипела в ней ненависть кобскурантизму, ко всякой неправде, ко всему ложному... Прибавьте кбезотрадному зрелищу гнилого общества, которое окружало его вмалолетстве, домашнее горе, бедность, нужды, вечно егопреследовавшие, и вы поймете, отчего произведения его иногдапереполнялись желчью, отчего, в откровенной беседе с ним, изнаболевшей груди его вырывались грозно-обличительные речи, которые,казалось, душили его". Белинский, если любил отца, то уважал егомало; высокие нравственные требования, которые носил он в душе,заставляли его краснеть за отца; студентом он писал брату об отце:"Если он страдал и теперь страдает — это от самого себя;он есть лютейший враг, мучитель и тиран самого себя; не люди, а самон виноват в своих несчастиях". Мать Белинского стояла еще нижеотца, который все же чему-нибудь учился и любил почитать Вольтера.Мария Ивановна Белинская происходила из очень бедной и ничтожнойдворянской семьи, что давало ей повод не раз попрекать мужа егонеблагородным происхождением, была весьма вспыльчива, любила дрязги иссоры; нежность ее к детям выражалась тем, что она их обкармливала доотвала. Белинский в своих воспоминаниях говорил о ней еще с меньшимуважением и сочувствием, чем об отце. Воспоминания Белинского о своемдетстве тяжелы и мрачны: "Мать моя были охотница рыскать покумушкам; я, грудной ребенок, оставался с нянькою, нанятою девкою;чтоб я не беспокоил ее своим криком, она меня душила и била. Впрочем,я не был грудным: родился я больным при смерти, груди не брал и незнал ее... сосал я рожок, и то, если молоко было прокислое и гнилое —свежего не мог брать... Отец меня терпеть не мог, ругал, унижал,придирался, бил нещадно и ругал площадно — вечная ему память. Яв семействе был чужой". В 1839 г. Белинский писал одному изсвоих друзей: "Иметь отца и мать для того, чтобы смерть ихсчитать моим освобождением, следовательно, не утратою, а скорееприобретением, хотя и горестным; иметь брата и сестру, чтобы непонимать, почему и для чего они мне брат и сестра, и еще брата, чтобыбыть привязанным к нему каким-то чувством сострадания, — всеэто не слишком утешительно". Единственною светлою стороною втемном быту этой несчастной семьи были воспоминания о дедеБелинского, о. Никифоре, который, вырастив детей, удалился от мира ивел в уединенной келье аскетическую жизнь; его считали праведником, ив семье Белинских сохранилась благоговейная память о дедушке-аскете.Если, по выражению С. А. Венгерова, "от матери Белинский могнаследовать только ее вспыльчивость и неистовость", то"праведник-дед возродился в праведнике-внуке: дед не знал муксомнений, не переживал трагедии поисков определенного идеала, на егодолю выпало счастье непосредственной ясной веры. Но и вера внука в темоменты, когда он приходил к определенному выводу, была не менееясна, и его душа исполнялась истинно-молитвенным восторгом. Онславословил с не меньшей убежденностью, чем дед". Грамотенаучила Белинского чембарская учительница Ципровская; отец научил егонемного латыни, и лет четырнадцати он поступил в только чтооткрывшееся в Чембаре уездное училище. Оно не превышало обычногонизкого уровня тогдашних захолустных учебных заведений. Педагогияосновывалась на порке, среди учителей были, как водилось, горькиепьяницы, иногда среди класса оставлявшие учеников ради водки, ивспоминать добром Белинский мог только одного из своих воспитателей —смотрителя училища А. Грекова, мягкого и благодушного человека.Небрежность и нерадение педагогов предоставляли ученикам значительнуюсвободу, и это сослужило хорошую службу Белинскому, который читалзапоем и перечитал чуть ли не всю русскую литературу XVIII и началаXIX века. В одной из своих рецензий Белинский вспомнил об этом раннемпериоде своего развития: "Еще будучи мальчиком и ученикомуездного училища, я в огромные кипы тетрадей неутомимо денно и нощно,и без всякого разбора, списывал стихотворения Карамзина, Дмитриева,Сумарокова, Державина, Хераскова, Петрова, Станевича, Богдановича,Максима Невзорова и других; я плакал, читая “Бедную Лизу”и “Марьину рощу”, и вменял себе в священнейшуюобязанность бродить по полям при томном свете луны с понурым лицом.Природа мне дала самое чувствительное сердце и сделала меня поэтом,ибо, будучи еще учеником уездного училища, я писал баллады и думал,что они не хуже баллад Жуковского, не хуже “Раисы”Карамзина, от которой я тогда сходил с ума". Быть может, к этомупериоду жизни Белинского относится его первое произведение,появившееся в печати (в плохоньком журнале "Листок", 1831г.) — стихотворение "Русская быль", по общему тону —подражание тем "народным" песням, которых немало сохранилижурналы и альманахи 20—30-х годов, в духе той ложной"народности", с которой впоследствии так горячо воевал самБелинский. В училище умный и даровитый мальчик быстро выделился изряда своих товарищей; в 1823 году он обратил на себя вниманиепосетившего училище директора пензенских училищ, известного романистаИ. И. Лажечникова. Впоследствии Лажечников рассказывал. "В 1823г. ревизовал я чембарское училище. Во время делаемого мною экзаменавыступил передо мною, между прочими учениками, мальчик лет 12,которого наружность с первого взгляда привлекла мое внимание. Лоб егобыл прекрасно развит; в глазах светился разум не по летам; худенькийи маленький, он, между тем, на лицо казался старее, чем показывал егорост. Смотрел он серьезно; таким вообразил бы я себе ученого докторамежду позднейшими нашими потомками, когда, по предсказаниям науки,измельчает род человеческий. На все делаемые ему вопросы он отвечалтак скоро, легко, с такою уверенностью, будто налетал на них, какястреб на добычу, и отвечал большею частью своими словами, илиприбавляя то, чего не было даже в казенном руководстве, —доказательство, что он читал и книги, не положенные в классах. Яособенно занялся им, бросался с ним от одного предмета к другому,связывая их непрерывною цепью, и, признаюсь, старался сбить его.Мальчик вышел из трудного испытания с торжеством". Ревизорподарил Белинскому какую-то книжку "за прекрасные успехи вучении": "Мальчик принял книгу без особенного радостногоувлечения, как должную себе дань; без низких поклонов, которыми учатбедняков с малолетства". В августе 1825 г. Белинский перешел изучилища в Пензенскую гимназию, тогда состоявшую из четырех классов. ВПензе Белинский жил на частной квартире, вместе с семинаристами,знакомство с которыми принесло ему некоторую пользу: от нихлюбознательный гимназист научился многому такому, что в гимназии непреподавалось. И в ней преподавание было поставлено едва ли лучше,чем в уездном училище, зато царила, по выражению ее другогознаменитого воспитанника Ф. И. Буслаева, учившегося там почтиодновременно с Белинским, "беззаботная распущенность нравов".Учился Белинский неравномерно: хуже всего, как и Пушкин, математике ипревосходно — истории, естественной истории, географии ирусской словесности. При переходе из 2-го класса в третий он получилза успехи в награду книгу, а в третьем классе был оставлен на второйгод, так как пропустил много уроков. Это, конечно, нельзя объяснятьленостью, так как опередивший гимназию в своем развитии юноша вечночитал и даже изучал книги, с пером в руке, делая из них заметки ивыписки; к тому же, он задумал поступить в университет безгимназического аттестата по экзамену. Из учителей обратил наБелинского внимание преподаватель естественной истории М. М. Попов,который полюбил его и впоследствии рассказывал: "Не помню, чтобыв Пензе с кем-нибудь другим я так душевно разговаривал, как с ним, онауках и литературе. Бывало, как отправлюсь с учениками за город, вовсю дорогу Белинский пристает ко мне с вопросами о Гете, ВальтерСкотте, Байроне, Пушкине, о романтизме и обо всем, что волновало в тодоброе время наши молодые сердца... Белинский читал с жадностьютогдашние журналы и всасывал в себя дух Полевого и Надеждина".Гимназического курса Белинский не кончил, но что причиной этого небыла леность видно из того, что в 1829 г., когда первый классгимназии остался без учителя русского языка, гимназическое начальствопоручило Белинскому заместить его, и второгодник преподавал своиммладшим товарищам русский язык в течение нескольких месяцев. Жизньвел он в Пензе довольно замкнутую, много читал и, встречаясь стоварищами, которые прозвали его "философом", обменивался сними мыслями о занимавших его литературных и философских вопросах,иногда вступал в горячие споры. Единственным развлечением его жизнибыл театр. Материальная сторона его жизни была печальна: "Учасьв гимназии", писал он впоследствии, "я жил в бедности,скитался по скверным квартиришкам, находился в кругу людейпрезренных".

Вавгусте 1829 г. Белинский, с трудом собравши кое-какие ничтожныесредства, отправился в Москву, для поступления на "словесный"факультет университета. Каким вступил он в высшее учебное заведение,окончив жизнь школяра и начиная студенческую жизнь, видно из егописьма, относящегося к первым месяцам пребывания в Москве исохранившего его верную самооценку: "Имею пламенную, страстнуюлюбовь ко всему изящному, имею душу пылкую. В сердце моем частопроисходят движения необыкновенные, душа часто бывает полна чувствамии впечатлениями сильными, в уме рождаются мысли высокие,благородные". В эстетическом развитии своем Белинский к этомувремени подвинулся далеко вперед: он уже не восхищался, как прежде, вравной мере творениями Державина и Максима Невзорова: ему неприятнобыло встретить в университетской библиотеке "между бюстамивеликих писателей бюсты площадного Сумарокова, холодного, напыщенногои сухого Хераскова". "В жизни юноши", писал он,"всякий час важен: чему он верил вчера, над тем смеется завтра".Выдержав вступительный экзамен, Белинский был принят в студенты ицелый семестр бедствовал, пока не был принят на казенное содержание,что сначала его чрезвычайно радовало. Профессорское преподавание тоговремени не могло удовлетворять Белинского, и он стал относиться куниверситету так, как прежде относился к гимназии, и черпал знаниявсюду, кроме университета. Московский Университет был тогда еще далекот своего возрождения, наступившего лишь во второй половине 30-хгодов. "Солнце истины", говорит К. C. Аксаков, учившийсятогда в университете, "освещало наши умы очень тускло ихолодно". Некоторые профессора брали взятки; к ним "спустыми руками не ходили". Профессор-врач Мудров, тогдашняямосковская знаменитость, лечил больных молебнами. Большинствопрофессоров не имело даже своих курсов: словесность читалась "поБургию", право "по Гейнекцию" и даже Каченовский читалвсеобщую историю "по Пелицу". Н. И. Пирогов описываетлекции иных профессоров как "своего рода забавный спектакль".Герцен рассказывает, что преподаватель математики "подгонял"формулы к своим надобностям, "принимая квадраты за корни, xза известное". Один из деканов читал свой предмет "поПленку", объясняя при этом, что "умнее Пленка-то несделаешься, хоть и напишешь свое собственное". ПрестарелыйМерзляков уже не читал. Как невысока была репутация московскогоуниверситета, об этом свидетельствует одно письмо Пушкина, которыйписал М. П. Погодину в 1831 г.: "Ученость, деятельность и умчужды Московскому Университету". "Руссо был человек ученый,а я учился в Московском Университете", забавно жалуетсяпушкинский "Альманашник". Впрочем, во времена Белинскогоуже явилось несколько профессоров другого, нового типа: И. И.Давыдов, М. П. Погодин, С. П. Шевырев, М. Г. Павлов, Н. И. Надеждин;Давыдов, тогда молодой и блестящий, явился у нас первым насадителемшеллингианства. Это не был человек идеи, но он много знал и былодинаково блестящ и интересен на кафедрах философии, латинскойсловесности, алгебры, русской словесности. Если он и не располагал ксебе духовно, то все же живым изложением заставлял себя слушать. М.П. Погодин выделялся из среды остальных профессоров трудолюбием идобросовестностью; через много лет один из его слушателей вспомнилего с благодарностью: "Его светлые и новые идеи, тогда еще нигдене появлявшиеся в печати, возбуждали самое напряженное внимание ккаждому его слову ". О проф. С. П. Шевыреве Белинский говорил,как об одном из замечательнейших литераторов наших, с ранних летсвоей жизни предавшемся науке и искусству, с ранних лет выступившемна благородное поприще действования в пользу общую, обогащенномпознаниями, коротко знакомым со всеобщею историею литературы, чтодоказывается многими его критическими трудами и особенно —отлично исполняемою им должностью профессора при МосковскомУниверситете. М. Г. Павлов читал физику, минералогию и сельскоехозяйство. Имея полную возможность быть на этих кафедрах узкимспециалистом, Павлов, находившийся под влиянием натурфилософскойшколы, преподавал философские основы естествознания. Естествоведениев его изложении явилось наукой философской и обобщающей, и он, первыйв России, проложил дорогу вполне научному и широкому изучениюприроды. Герцен рассказывает, что "Павлов излагал учениеШеллинга и Окена с такой пластической ясностью, которой никогда неимел ни один натурфилософ. Физике было мудрено научиться на еголекциях, сельскому хозяйству — невозможно, но его курсы быличрезвычайно полезны. Павлов... останавливал студента вопросом: "Тыхочешь знать природу? Но что такое "природа"? Что такое"знать"?... Он имел удивительный дар излагать лекции ясно,в высшей степени логично, без всяких красноречивых или напыщенныхфраз, но просто и вразумительно до невероятности. Каждая его лекциязапечатлевалась твердо в памяти, и ее очень легко можно былоповторить всю наизусть, так последовательно истекала одна мысль издругой. Когда я прослушал первую лекцию Павлова, то я былнеобыкновенно поражен, как будто какая-то завеса спала с ума и вголове моей засиял новый свет. Предо мною открылся новый мир идей,новый взгляд науки". О непосредственном влиянии Павлова наБелинского судить трудно (хотя Павлов читал на физико-математическомфакультете, но его лекции посещали студенты всех факультетов), нолекции Павлова сильно влияли на друга Белинского — Станкевича ичерез него не могли не отразиться на Белинском. Самое важное значениесреди этих "новых" профессоров принадлежало Надеждину. Ни оком из своих преподавателей бывшие слушатели не отзывались таквосторженно, как о нем. Станкевич говорил К. С. Аксакову, чтоНадеждин "много пробудил в нем своими лекциями, и что если онбудет в раю, то Надеждину за то обязан". И. А. Гончаров писал оНадеждине: "Как профессор, он был нам дорог своим вдохновенным,горячим словом, которым вводил нас в таинственную даль древнего мира,передавая дух, быт, историю и искусство Греции и Рима. Чего только некасался он в своих импровизированных лекциях! Он один заменял десятьпрофессоров. Излагая теорию изящных искусств и археологию, он излагали общую историю Египта, Греции и Рима. Говоря о памятникахархитектуры, о живописи, о скульптуре, наконец о творческихпроизведениях слова, он касался и истории философии. Изливая горячо,почти страстно перед нами сокровища знания, он учил нас и мастерскомувладению речи. Записывая только одни его лекции, можно было научитьсячистому и изящному складу русского языка". Другой слушательписал, что часы, проведенные им на лекциях Надеждина, "принадлежатк лучшим часам его жизни, и воспоминание о них он лелеет в своейпамяти, как золотой сон". На студентов словесного факультета,которые могли слушать Павлова лишь урывками, Надеждин влиял сильно,давая им философское обоснование эстетического понимания искусства илитературы. На Белинского Надеждин влиял еще раньше его поступления вуниверситет своими статьями в "Вестнике Европы" и"Телескопе"; в начале литературного поприща БелинскогоНадеждин явился его руководителем.

Гораздосильнее на студента Белинского влияла товарищеская среда. Он застал вуниверситете литературные кружки; один из них собирался в том самом"номере", большой общей комнате казеннокоштных студентов,куда попал Белинский. В этом кружке участники дебатировалипрочитанное в журналах, толковали о профессорских лекциях, читалисвои собственные сочинения и переводы. "Умственная деятельностьво II-м нумере, — рассказывает университетский товарищБелинского, — шла бойко. Спор о классицизме и романтизме еще непрекращался тогда между литераторами, несмотря на глубокомысленное имногостороннее решение этого вопроса Надеждиным в его докторскомрассуждении о происхождении и судьбах поэзии романтической... И междустудентами были свои классики и романтики, сильно ратовавшие междусобою на словах. Некоторые из старших студентов, слушавшие теориюкрасноречия и поэзии Мерзлякова и напитанные переводами из греческихи римских поэтов, были в восторге от его перевода Тассова“Иерусалима” и очень неблагосклонно отзывались о “БорисеГодунове” Пушкина, только что появившемся в печати, сторжеством указывая на глумливые о нем отзывы в “ВестникеЕвропы”. Первогодичные студенты, воспитанные в школе Жуковскогои Пушкина и не заставшие уже в живых Мерзлякова, мало сочувствовалиего переводам и взамен этого знали наизусть прекрасные песни его ибеспрестанно декламировали целые сцены из комедии Грибоедова, котораятогда еще не была напечатана. Пушкин приводил нас в неописанныйвосторг. Между младшими студентами самым ревностным поборникомромантизма был Белинский, который отличался необыкновеннойгорячностью в спорах и, казалось, готов был вызвать на битву всех,кто противоречил его убеждениям. Увлекаясь пылкостью, он едко ибеспощадно преследовал все пошлое и фальшивое, был жестоким гонителемвсего, что отзывалось риторикою и литературным староверством.Доставалось от него иногда не только Ломоносову, но и Державину зариторические стихи и пустозвонные фразы". Герцен рассказывает освоих товарищах: "Молодежь была прекрасная в наш курс. Именно вэто время пробуждались у нас больше и больше теоретическиестремления. Семинарская выучка и шляхетская леность равно исчезали…""В эпоху студенчества, — рассказывает К. С. Аксаков, —первое, что охватывало молодых людей, это — общее весельемолодой жизни, это — чувство общей связи товарищества. Конечно,это-то и было первым мотивом студенческой жизни. Но в то же времяслышалось, хотя не сознательно, и то, что молодые эти силы собранывсе же во имя науки, во имя высшего интереса истины. Чувстворавенства в силу человеческого имени давалось университетом и званиемстудента. Главная польза такого общественного воспитания заключаласьв общественной жизни юношей, в товариществе, в студенчестве самом.Общественно-студенческая жизнь и общая беседа, возобновлявшаясякаждый день, много двигали вперед здоровую молодость". РазвитиеБелинского быстрыми шагами подвигалось вперед. В 1831 г. его видел М.М. Попов. "Ум его возмужал, — рассказывает Попов, —в замечаниях его проявлялось много истины... Прочли мы только чтовышедшего тогда “Бориса Годунова”. Белинский с удивлениемзамечал в этой драме верность изображения времени, жизни и людей;чувствовал поэзию в пятистопных безрифменных стихах, которые прежденазывал прозаичными; чувствовал поэзию и в самой прозе Пушкина.Особенно поразила его сцена: “Корчма на Литовской границе”.Прочитав разговор хозяйки корчмы с собравшимися у нее бродягами,улики против Григория и бегство его через окно, Белинский выронилкнигу из рук, чуть не сломал стул, на котором сидел, и восторженнозакричал: “Да это живые: я видел, я вижу, как он бросился вокно!..” В нем уже проявился критический взгляд". В этойсцене уже виден будущий "неистовый Виссарион", пламенныйлитературный боец, со всем его пылом, со всей необычайнойвосприимчивостью к прекрасному. К этому же времени относится егопервая крупная и серьезная литературная работа. О своих раннихпрозаических опытах он говорит в одном письме, 1830 г., к М. М.Попову: "Я нашелся принужденным приняться за смиренную прозу.Есть довольно много начатого — и ничего оконченного иобработанного". М. М. Попов сообщает, что "еще в гимназииБелинский пробовал писать стихи, повести прозой, — шло туго, неклеилось". Когда, в 1830 г., Попов, вместе с Лажечниковым,задумал издавать альманах и просил у Белинского стихов для него,отказываясь наотрез, Белинский писал: "Бывши во втором классегимназии, я писал стихи и почитал себя опасным соперником Жуковского,но времена переменились: я увидел, что не рожден быть стихотворцем и,не хотя идти наперекор природе, давно уже оставил писать стихи...Тщетно трудясь, с досадою бросаю перо. Не имею таланта выражать своичувства и мысли легкими, гармоническими стихами. Рифма мне не даетсяи, не покоряясь, смеется над моими усилиями, выражения не уламываютсяв стопы, и я нашелся принужденным приняться за смиренную прозу".В 1829 г. Белинский написал "Рассуждение о воспитании". Оноеще не напечатано; известие о нем сохранено "Русскою Стариною",где были помещены выдержки из него. Об этом рассуждении даютдостаточное понятие две-три краткие выписки. "От воспитаниячеловек может сделаться или добродетельным Сократом или развращеннымНероном... Счастливы те молодые люди, которые имеют случай подруководством опытных ученых, добродетельных и образованныхнаставников усовершенствовать себя и предуготовить к опасному, хотя инепродолжительному пути по трудной дороге жизни... От ходаобстоятельств (направляемых воспитанием), человек может умом своимили уподобиться ангелам и возвышаться мыслию, подобно орлубыстропарящему, или быть подобным бессловесным животным ипресмыкаться в прахе, подобно червю презренному…" Трудно,конечно, по этим отрывкам произнести окончательный приговор всему"Рассуждению", но высокопарный стиль, которым изложены этиобщие места, наивность суждений совсем не похожи на то, что писалБелинский впоследствии, когда ему приходилось касаться вопроса овоспитании, которому он посвятил не одну блестящую страницу. Впрелестях казенного кошта Белинский скоро разочаровался и писал сосвоим тогдашним наивным юношеским пафосом, что у него "при одномвоспоминании об оном текут из глаз не водяные, а кровавые слезы",что если бы он "прежде знал, каков он, то лучше бы согласилсянаняться к кому-нибудь в лакеи и чищением сапог и платья содержатьсебя, нежели жить на нем". Кормили казеннокоштных скверно,обращались с ними грубо; на Белинского инспекция особенно косилась занеаккуратное хождение на лекции. Надежды свои Белинский возложил надраму, которую тогда писал он, и думал, что если она будетнапечатана, то публика ее расхватает в месяц, и он выручит "тысячшесть", на которые прежде всего избавится от "проклятойбурсы". Но обстоятельства сложились совсем не так, как ожидалнаивный автор. Осуществлению затеянной Белинским драмы помогласвирепствовавшая тогда холера. Казеннокоштных студентов начальство изпредосторожности держало взаперти. "Для рассеяния от скуки, —писал Белинский своим друзьям, — я и еще человек с пятьзатворников составили маленькое литературное общество. Еженедельнобыло у нас собрание, в котором каждый из членов читал свое сочинение.Это общество, кончившееся седьмым заседанием, принесло мне ту пользу,что заставило меня кончить мою трагедию". Эта трагедия —"Дмитрий Калинин" — была ближайшей причиной удаленияБелинского из университета. Содержание ее таково. Богатый и добрыйпомещик Лесинский воспитывает крестьянского мальчика ДмитрияКалинина, своего побочного сына, о чем тот, впрочем, узнает лишь вконце драмы. Жена и сыновья Лесинского — злые, жестокие инадменные люди. Не такова дочь Лесинских — Софья, воспитанная"русской мамзелью" и любящая так же, как и Дмитрий, всеблагородное и высокое. На этой почве Дмитрий и Софья сходятся,влюбляются друг в друга и вступают в связь. Дмитрий уезжает в Москвуустроить свои дела, а тем временем умирает старик Лесинский. Егосыновья сообщают Калинину, что его благодетель умер, что егоотпускная уничтожена, что Софья выходит за князя, и вызывают Калининадомой, так как "недостает лакеев для служения при свадебномстоле". Дмитрий в отчаянии мчится домой в сопровождении своегодруга, который намерен познакомиться с Софьей, уговорить ее покинутьдом и тайком от семьи обвенчаться с Калининым. Но, вопреки советамосторожного друга, Дмитрий врывается на бал к Лесинским, произноситвнушительный и трескучий монолог и заключает свою возлюбленную вобъятья. Брат Софьи велит слугам заковать в кандалы "раба".Это слово, которое всегда жжет Дмитрия, приводит его в бешенство, ион убивает своего оскорбителя. Взятый в тюрьму, Калинин убегаетоттуда и с обрывком цепи на руке является к Софье, которая все ещеего любит и предлагает ему умереть вместе. Дмитрий закалывает своюлюбовницу, но еще не успевает покончить с собою, когда ему передаютпредсмертное письмо его покойного благодетеля. Из этого письмаКалинин узнает, что покойный был его отец, что Софья — егосестра и что убит им брат. Испытывая страшные душевные муки,несчастный братоубийца и кровосмеситель закалывает себя. В основедрамы лежит, таким образом, не какая-нибудь общественная тенденция, агибельные семейные обстоятельства, воля враждебного рока. ЧтоБелинский смотрел на свое произведение как на "драму судьбы"видно из эпиграфа, взятого им: "И всюду страсти роковые, и отсудеб защиты нет". Но в этих рамках Белинский не удержался, и"драма судьбы" развилась в широкую и яркую общественную"картину тиранства, присвоившего гибельное и несправедливоеправо мучить себе подобных". В самом деле, причиной гибелиКалинина является не только грех его отца, но и его положениекрепостного. Молодой драматург сильно и размашисто набросал целый рядбытовых картин и правдиво, с глубоким чувством негодования, изобразилужасы крепостного права. Лесинская-мать поучает "проклятоехамово поколение": "Когда барыня говорит тебе, что тывиновата, так как же ты смеешь оправдываться?" Ее сын Андрейкричит на провинившегося мужика: "Шкуру сдеру с мерзавца, каждыйдень буду бить до полусмерти". Старый слуга жалуется: "Колиучнут напрасно взыскивать, не моги рта разинуть, не моги пикнуть воправдание — на конюшню, да и только; уж порют, порют, каксобак каких. А если кто захворает, да доложат барыне, так только иуслышишь: вишь, какой благородный! вишь, какой дворянин! Еще хворатьвздумал". Сам Калинин говорит о крепостных: "Неужели этилюди для того только родятся на свет, чтобы служить прихотям таких желюдей, как и они сами? Кто дал это гибельное право — однимлюдям порабощать своей власти волю других, подобных им существ,отнимать у них священное сокровище — свободу? Господин можетдля потехи или для рассеяния содрать шкуру со своего раба, можетпродать его, как скота, выменять на собаку, на лошадь, на корову,разлучить его на всю жизнь с отцом, с матерью, с сестрами, с братьямии со всем, что для него мило и драгоценно..." У Белинского тоговремени, молодого, еще не установившегося, не было никакойполитической программы, о какой-нибудь оппозиции правительству он ине думал, и эти слова, вложенные в уста Дмитрия Калинина, шли прямоиз сердца юноши, полного живого сочувствия ко всем угнетенным.Крепостное право, которое в его время большинство считало необходимымустановлением, одной из основ, на которых держится Россия, Белинскийнаучился ненавидеть еще в детстве. Посылая трагедию отцу, он писал:"Вы увидите многие лица, довольно нам известные". Это были,конечно, портреты знакомых чембарских героев произвола. Впоследствии,услышав от кого-то, что он ест постное только "для людей",Белинский резко ответил лицемеру: "Я не владею людьми".Благородное сочувствие личности, ставшее вскоре его культом, всегдажило в его сердце, как простая жалость ко всем обиженным судьбою итерпящим неправду. В Калинине много собственных черт его автора —прежде всего его благородная пылкость, сила его протеста. Все этовыражено, правда, в стиле тогдашнего романтизма, но узнать в КалининеБелинского нетрудно. Дмитрий не ходит, а мечется, не говорит, аизвергает, как вулкан, длинные, трескучие монологи "ужаснымгромовым голосом", "с дикою улыбкою и блуждающими взорами","задыхаясь и трепеща", "приведенный в крайнюю степеньбешенства". Слова Калинина так же отчаянно яростны, как этиремарки молодого автора. Он взывает, обращаясь к Богу: "Отецчеловеков! Ответствуй мне: Твоя ли премудрая рука произвела на светэтих змиев, этих крокодилов, этих тигров, питающихся костями и мясомсвоих ближних и пьющих, как воду, их кровь и слезы... Нет, видномилосердный Бог наш отдал свою несчастную землю на откуп дьяволу,который и распоряжается ею истинно по-дьявольски... О, теперь, лютыйтигр-отчаяние, грызи мое сердце, разрывай его на миллионы частей,покуда оно еще бьется. Эхидны совести, змеи раскаяния, высасывайте изжил моих соки бытия, иссушайте мозг в костях моих". По силегражданского чувства "Дмитрий Калинин" стоит на одной доскес "Путешествием" Радищева, произведением тоже слабым вхудожественном смысле, но звучащим тем же благородным протестомпротив окружающего зла. Белинский сам придавал своей драме большоезначение; в начале 1831 г. он писал отцу: "Может быть, вы скороувидите имя мое в печати и будете читать обо мне разные толки исуждения как в худую, так и в хорошую сторону. Не могу решительноопределить достоинство моего сочинения, но скажу, что оно многонаделает шуму". Автор читал драму товарищам, один из которых таквспоминал об его чтении: "Наружность его была очень истощена.Вместо свежего, живого румянца юности, на лице его был разлиткакой-то красноватый колорит; прическа волос на голове торчалахохлом; движения резкие, походка скорая, но зато горячо и полноодушевления было чтение автора, увлекавшее слушателей страстнымизложением предмета и либеральными, по тогдашнему, идеями".Многим пьеса нравилась, и друзья надеялись увидеть ее науниверситетской домашней сцене. Сам автор был очень доволен ею и лишьвпоследствии сознал ее недостатки и говорил даже с излишнейстрогостью к самому себе: "Если бы каждый молодой человек, нелишенный чувства и сгорающий желанием печататься, издавал все плодысвоей фантазии, сколько бы дурных книг бросил он в свет и сколько быраскаяния приготовил он себе в будущем. Мы говорим это от чистогосердца, говорим даже по собственному опыту, потому что имеем причиныблагодарить обстоятельства, которые помешали нам приобрести жалкую,эфемерную известность мнимыми произведениями искусства и занять местов забавном ряду литературных рыцарей печального образа". Но едвали у Белинского были основания особенно "благодаритьобстоятельства". Он пробовал пристроить драму в журнал, но этоему не удалось. Тогда он снес ее в цензуру, находившуюся в то время вруках профессоров. Последствия вышли самые неожиданные. Хотя автордумал, что его "сочинение не может оскорбить чувства чистейшейнравственности и что цель его есть самая нравственная", цензурапризнала его детище "безнравственным, бесчестящим университет",и о нем составили журнал. Профессора-цензоры грозили автору Сибирью итак его распекли, что он слег и в тот же день очутился вуниверситетской клинике. Исключен он был не сразу, но удаление его изуниверситета теснейшим образом связано с "Дмитрием Калининым".Белинскому поставили в вину, что он, три года пробыв в университете,частью не держал, частью не выдержал экзаменов для перевода на второйкурс. Истощенный болезнью, Белинский не мог держать экзаменов весною1832 г. и просил позволения держать их осенью. Позволение ему былообещано и целое лето он, по его выражению, "трудился и работал,как чорт, готовясь к экзамену". Но к экзамену его не допустили,а просто уволили, мотивировав исключение его "недостаточнымиуспехами", "бессилием для продолжения наук" и даже"ограниченностью способностей". Мотивировка исключения такбезжалостно-злобна, что в ней чувствуется прямо месть; причиной местимогла быть только "дерзкая" трагедия.

ИтакБелинский очутился за порогом университета. Это было в сентябре 1832г. В своем развитии Белинский ничего не потерял, расставшись суниверситетом; знаний тогдашний университет не давал, и только лучшиеи очень немногие профессора, как Надеждин, Павлов, Давыдов, моглисообщить своим слушателям кое-какие общие идеи, некоторое развитие.К. С. Аксаков говорил, что не обязан университету ничем в смыслезапаса знаний; Грановский, попав по окончании русскогоуниверситетского курса в Берлин, с ужасом убедился, что емуприходится начинать с азов. Единственное, что мог бы дать университетБелинскому, если бы он прилежно изучал университетскую науку, —это общее понятие о философии, об эстетике в изложении Надеждина, орусской грамматике и истории русской литературы. Именно в этихзнаниях нельзя отказать Белинскому: он проявил их блестящим образомуже в первых своих крупных работах — "ЛитературныхМечтаниях", в курсе грамматики. Белинскому суждено было явитьсяпервым серьезным и вполне научным историком русской литературы; вобласти научно-обоснованной эстетики Надеждин был лишь егопредшественником; Белинский первый создал у нас эстетическую систему.Всему этому положил начало не университет, а чтение и усердная работамысли. Университет, совершенно случайно, дал Белинскому неразрывныенравственные связи с товарищами, имевшие столь важное значение в егожизни. "У нас Белинскому, — говорит князь В. Ф. Одоевский,— учиться было негде: рутинизм наших университетов не могудовлетворить его логического в высшей степени ума; пошлость большейчасти наших профессоров порождала в нем лишь презрение; нелепыепреследования неизвестно за что, развили в нем желчь, котораяпримешивалась в его самобытное философское развитие и доводила егобесстрашную силлогистику до самых крайних пределов". М. М.Попов, долго наблюдавший процесс его умственного развития,рассказывает: "В гимназии учился он не столько в классах,сколько из книг и разговоров. Так было и в университете. Все познанияего сложились из русских журналов не старее двадцатых годов и изрусских же книг. Недостающее же там пополнялось тем, что он слышал вбеседах с друзьями. Верно, что в Москве умный Станкевич имел сильноевлияние на своих товарищей. Думаю, что для Белинского он был полезнееуниверситета. Сделавшись литератором, Белинский постоянно находилсямежду небольшим кружком людей, если не глубоко ученых, то таких, вкругу которых обращались все современные, живые и любопытныесведения. Эти люди, большею частью молодые, кипели жаждой познания,добра и чести. Почти все они, зная иностранные языки, читали столькоже иностранные, сколько и русские книги и журналы. Каждый из них небыл профессор, но все вместе по части философии, истории и литературыпостояли бы против целой Сорбонны. В этой-то школе Белинский оказалогромные успехи. Друзья и не замечали, что были его учителями, а он,вводя их в споры, горячась с ними, заставлял их выкладывать перед нимвсе свои познания, глубоко вбирал в себя все слова их, на летусхватывал замечательные мысли, развивал их далее и объемистее, чемте, которые их высказывали... В этой-то школе вырос талант его, ивозмужало его русское слово". Из среды этой даровитой молодежи вуниверситете выделялись два кружка, связь Белинского с которыми повыходе из университета стала еще крепче. Во главе одного из них стоялА. И. Герцен; в числе его членов были Н. М. Сатин, Н. П. Огарев. Воглаве другого был Н. В. Станкевич; его участниками были А. П.Ефремов, И. П. Клюшников, В. И. Красов, К. С. Аксаков, Я. М. Неверов,Вадим Пассек, Н. X. Кетчер, Е. Ф. Корш, В. П. Боткин.

НаБелинского, будущего кандидата, сильно рассчитывали его домашние, даи сам он смотрел на себя как на опору семьи. Изредка родные присылаликое-какие гроши студенту, пока он не поступил на казенное содержание.Исключенный из университета, он боялся огорчить своих известием обэтом и сообщил им о совершившемся лишь через девять месяцев. Письмоего к матери полно отчаяния и скорби. "Не могу", писал он,"без ужаса подумать о том ударе, которым готовлюсь поразить вас,мою мать. Девять месяцев таил я от вас свое несчастие, обманывал всехчембарских, бывших в Москве, лгал и лицемерил, скрепя сердце, нотеперь не могу более. Ведь когда-нибудь надо же узнать вам. Можетдаже быть, что вы уже знаете; может быть, вам сообщено это спреувеличением, а вы — женщина, мать. Чего не надумаетесь вы?При одной мысли сердце мое обливается кровью. Я потому так долгомолчал, что еще надеялся хоть сколько-нибудь поправить своиобстоятельства, чтобы вы могли узнать об этом хладнокровнее. Я нещадил себя, употреблял все усилия к достижению своей цели, ничего неупускал, хватался за каждую соломинку и, претерпевая неудачи, неунывал и не приходил в отчаяние — для вас, только для вас. Явсегда живо помнил и хорошо понимал мои к вам отношения иобязанности, терпел все, боролся с обстоятельствами, сколькодоставало сил, трудился и, кажется, не без успеха... Но, увы! всентябре исполнится год, как я выключен из университета!!! Умоляю васне отчаиваться и не убивать себя бесплодною горестию. Есть счастие ив несчастии, есть утешение и в горести, есть благо в самом зле. Явидел людей в тысячу тысяч раз несчастнее себя и потому смеюсь надсвоим несчастием... Я не буду говорить вам о причинах моегоисключения из университета: отчасти собственные промахи и нерадение,а более всего долговременная болезнь и подлость одного толстогопревосходительства... Ныне времена мудреные и тяжелые: подобныепроисшествия очень нередки...". С необычайным благородствомБелинский признает некоторую долю и своей вины, не сваливает ееисключительно на других. "Если я, — писал он тогда отцу, —более или менее был сам причиною сего моего несчастья, то, поверьте,я с лихвою наказан за это самим собою. Я уже не мальчик, и свойсобственный суд для меня всего страшнее. Но счастлив тот, кто ещеможет остановиться вовремя и употребить себе в пользу собственныеошибки и суровые уроки судьбы! Конец венчает дело, — говорятумные люди... Впрочем, какие бы то ни были обстоятельства, навлекшиена меня мое несчастие, вы можете быть всегда твердо уверенными, чтоничем предосудительным не обесчестил имени своего отца. Я живу не длясебя, помню, что я крепкими узами связан с кровными, — и воттолько поэтому-то и огорчаюсь". Нужду Белинский переживалстрашную, усугубленную сознанием, что там, в Чембаре, в родительскомдоме, где отец пьет, а мать бьется с утра до ночи над нищенскимхозяйством, тоже настали черные дни. Оборванный, вечно голодный,Белинский мужественно борется с нуждою, ищет занятий. Однажды емупришлось сломить свою благородную гордость и обратиться за помощью кродителям: ему послали один рубль, но и того он не получил вследствиекакого-то трагикомического случая. Он искал себе уроков илитературной работы. Рассчитывая заработать рублей триста, он перевелкакой-то роман Поль де Кока, но не успел он окончить свой перевод,как узнал, что роман уже напечатан в другом переводе, и его труд былистрачен понапрасну. Искал он урока на выезд куда-нибудь в провинцию.Поправились его дела великим постом 1833 г., когда он сошелся сНадеждиным и занялся переводами для его журнала. Печататься же сталБелинский еще студентом, в 1831 г. Первая его печатная работапоявилась в очень жалком и ничтожном Московском журнальчике "Листок",выходившем два раза в неделю. В нем впервые увидели себя в печати А.В. Кольцов и Белинский. В журнальчике этом печатались чувствительныерассказы, нежные стишки и воззвания к благотворителям. В №№40—41появилось за подписью "В. Белинский" стихотворение "РусскаяБыль", о котором уже говорено выше, а в № 45 была напечатана,без подписи, рецензия Белинского на книжонку неизвестного автора (каксообщал Пушкину кн. П. А. Вяземский, — по слухам, В. С.Филимонова) о "Борисе Годунове". Самой трагедии великогопоэта, о которой Белинский был высокого мнения, он не касался, атолько осмеял эту ничтожную брошюрку, трактовавшую "Годунова"полуснисходительно-полупрезрительно. Рецензия выказываетсамостоятельность взглядов молодого критика; в этой краткой заметкеуже виден будущий Белинский, независимый, смелый, не падающий ницперед всеобщими, признанными светом авторитетами. В рецензии задетымимоходом и Н. А. Полевой, и Надеждин, — столпы тогдашнейкритики. "“Московский Телеграф”, — говоритБелинский, — который (как сам о себе неоднократно объявлял) неоставляет без внимания никакого замечательного явления в литературе,на этот раз изложил свое суждение (о “Годунове”) внескольких строках, общими местами и упрекнул Пушкина в том, как емуне стыдно было посвятить своего “Годунова” памятиКарамзина, у которого издатель “Телеграфа” силитсяпохитить заслуженную славу. В одном только “Телескопе”“Борис Годунов” был оценен по достоинству. Известный г-нНадоумко, который, вероятно, издателю этого журнала не чужой (этимпсевдонимом подписывался Надеждин, издававший “Телескоп”),и который некогда советовал Пушкину сжечь “Годунова”,теперь сие же самое творение взял под свое покровительство. Но этосделано им, кажется, только для того, что он, г-н Надоумко, как сампризнается, любит плавать против воды, идти наперекор общему голосу ивызывать на бой общее мнение". Последние строки, обличающиебольшую проницательность Белинского, сумевшего понять сущностьнеглубокой натуры Надеждина, нужно иметь в виду при определениистепени влияния выдающегося тогдашнего критика на начинавшего своепоприще Белинского.

Мизерный"Листок", в котором Белинский напечатал к тому же так мало,конечно, не мог поправить его тяжелых обстоятельств. Он взялся зановый перевод, несмотря на неудачу, постигшую его первый опыт, иперевел другой роман того же Поля де Кока "Магдалина"; емупосчастливилось найти издателя, и он заработал двести рублей. Но,конечно, переводы были для него лишь механическим трудом, к которомупонуждала его горькая бедность. "Над его судьбой, —говорит Б. Б. Глинский, — тяготел какой-то неизбежный рок,который точно сознательно и систематически отрезал его от всякихпутей жизни, стягивая его непреоборимым рядом несчастий излоключений…" И из всех этих путей лишь одна дорогаоставалась для него незакрытой, лишь она одна все более и более, деньото дня согласовалась с стремлениями, может быть, нескольконеоформленными и неясными, его пытливого ума и бурного чувства.Дорога эта была — дорога литературы... В университете он делаетрешительный шаг по литературному пути и терпит на первых же порахнастоящий погром... Серая действительность и проза жизни в детстве июности, в обстановке родимой семьи, в училище, гимназии иуниверситете рано поставили нашего писателя лицом к лицу с вопросом оправде и зле, с вопросами о счастии и горе людском, с задачамисоциального порядка... Мы видим в его первом литературномпроизведении (драме) социальные мотивы, которые здесь доминируют надвсеми другими. Он сразу выступает в роли публициста, чутьемпредугадывая свое призвание, сразу становясь на ту дорогу, где его вбудущем ожидает слава и громкая известность. В этом выборе жизненногопути он повиновался более велению сердца, нежели холодного рассудка,и без всякого стороннего руководительства и влияния прямо подошел ктакой стороне русской жизни, разработка которой лишь через несколькодесятков лет стала общим делом всей литературы в лице лучших,передовых ее представителей. Писательство делается отныне его почтипостоянным занятием, тем средством, где он в тяжкие минуты жизниобретает даже скудное пропитание... Но нужен был человек, который бытеснее сблизил его со столь привлекавшей его писательской профессией.Этим человеком явился Надеждин. Сойдясь с Белинским, он сразу угадали оценил в нем настоящего литератора и сначала предоставил Белинскомупереводную работу для своего "Телескопа" и издававшейся принем "Молвы", а потом и критический отдел. В мае 1833 г.Белинский писал брату: "Я знаком с Надеждиным, перевожу в“Молву” и “Телескоп”". Целый годзанимался он переводами с французского, благодаря чему хорошо изучилязык. Переводил он, по-видимому, без определенного выбора, чтоприходилось. Тут были и исторические статьи ("Лейпцигскаябитва", "Испытание кипящею водою"), и анекдоты("Некоторые черты из жизни доктора Свифта", "Последниеминуты библиомана"), и рассказы ("Месть", "ГораГемми" А. Дюма) и т. п. Его первая серьезная статья —знаменитые "Литературные Мечтания" — появилась лишьчерез год после того, как он начал работать для "Телескопа";она считается началом его литературной деятельности. "Верно лиэто? — спрашивает С. А. Венгеров: Если читать “ЛитературныеМечтания” так, как они печатались в “Молве”, именносо всеми юмористическими пометками в конце отдельных глав:“Продолжение обещано”, “Следующий листок покажет”,“Опять не кончилось”, “Не все еще” и др., тостановится совершенно очевидным, что Белинский дал только началостатьи и затем к каждому № давал продолжение, сам не имея точногопредставления, на сколько №№ протянется статья. Но как же этоНадеждин, зная своего молодого сотрудника только как усерднейшегопереводчика и совершенно еще не зная критических сил Белинского,рискнул приступить к печатанию статьи, имея только ее начало? Надопоэтому предположить, что он уже имел некоторое представление об этихкритических силах. Вот почему, кажется, следует допустить, чтокое-что из неподписанных, но часто весьма бойких библиографическихстатеек “Молвы” вышло из-под пера Белинского и внушилоНадеждину выгодное о нем представление. Однако сколько-нибудьопределенно высказаться, какие именно статейки могли бы бытьприписаны Белинскому, невозможно".

Положениеего у Надеждина упрочилось не сразу; эти видно из того, что онхлопотал о месте уездного учителя в Белорусском учебном округе, хотелзанять должность корректора при университетской типографии, искалуроков и иногда находил их. Добывая уроками 64 рубля в месяц, онписал в мае 1834 года родным: "Я вне себя от восхищения, чтонанял квартиру, где тишина и уединение дают мне совершеннуювозможность заниматься науками... Теперь я начинаю дышатьпосвободнее, начинаю отдыхать от тяжелой ноши горестей и беспрерывныхбед, под тяжестью которых чуть было не утратил совершенно идушевного, и телесного здоровья". Он очень полюбил Москву, где унего завязались первые теплые дружеские связи. "О, Москва,Москва! — восклицал он в одном из писем к брату. — Жить иумереть в тебе, белокаменная, есть верх моих желаний. Признаться,брат, расстаться с Москвою для меня все равно что расстаться с раем".В августе 1834 г. он оказывается ближе к редакции "Телескопа",чем прежде. "Я перебрался к Надеждину, — сообщает онбрату, — и живу у него уже две недели... Надеждин уехал ипоручил мне журнал и дом, где я теперь полный хозяин... пользуюсь егобиблиотекой и живу припеваючи". Надеждин не только обогрел иприютил бедного, начинающего писателя, но сделал еще больше добраБелинскому, приблизив его к делу, к которому он был призван, ипоручив ему живую и ответственную работу. С сентября в "Молве"начал появляться ряд критических статей Белинского, под названием:"Литературные Мечтания (Элегии в прозе)".

Вэтом раннем произведении, являющемся, тем не менее, одною из самыхкрупных заслуг Белинского, он изложил вкратце историю русскойлитературы от Петра Великого до 1834 г. и выяснил свою литературнуютеорию, которую выводил из своего общего мировоззрения; об источникахи факторах последнего будет сказано ниже. "Весь беспредельныйпрекрасный Божий мир, — говорит Белинский, — есть не чтоиное, как дыхание единой, вечной идеи, проявляющейся в бесчисленныхформах, как великое зрелище абсолютного единства в бесконечномразнообразии. Только пламенное чувство смертного может постигать, всвои светлые мгновения, как велико тело этой души вселенной, сердцекоторого составляют громадные солнца, жилы — пути млечные, акровь — чистый эфир. Для этой идеи нет покоя: она живетбеспрестанно, то есть беспрестанно творит, чтобы разрушать, иразрушает, чтобы творить. Она воплощается в блестящее солнце, ввеликолепную планету, в блудящую комету; она живет и дышит — ив бурных приливах и отливах морей, и в свирепом урагане пустынь, и вшелесте листьев, и в журчании ручья, и в рыкании льва, и в слеземладенца, и в улыбке красоты, и в воле человека, и в стройныхсозданиях гения... Кружится колесо времени с быстротою непостижимою,в безбрежных равнинах неба потухают светила, как истощившиесявулканы, и зажигаются новые; на земле проходят рода и поколения изаменяются новыми, смерть истребляет жизнь, жизнь уничтожает смерть;силы природы борются, враждуют и умиротворяются силамипосредствующими, и гармония царствует в этом вечном брожении, в этойборьбе начал и веществ. Так — идея живет: мы ясно видим этонашими слабыми глазами. Она мудра, ибо все предвидит, все держит вравновесии: за наводнением и за лавою ниспосылает плодородие, заопустошительною грозою — чистоту и свежесть воздуха... Вот еемудрость, вот ее жизнь физическая: где же ее любовь? Бог создалчеловека и дал ему ум и чувство, да постигает сию идею своим умом изнанием, да приобщается к ее жизни в живом и горячем сочувствии, даразделяет ее жизнь в чувстве бесконечной, зиждущей любви! Итак, онане только мудра, но и любяща! Гордись, гордись, человек, своимвысоким назначением, но не забывай, что божественная идея, тебяродившая, справедлива и правосудна, что она дала тебе ум и волю,которые ставят тебя выше всего творения, что она в тебе живет, ажизнь есть действование, а действование есть борьба; не забывай, чтотвое бесконечное, высочайшее блаженство состоит в уничтожении твоего“я”, в чувстве любви... Отрекись от себя, подави свойэгоизм, попри ногами твое своекорыстное “я”, дыши длясчастия других, жертвуй всем для блага ближнего, родины, для счастиячеловечества, люби истину и благо не для награды, но для истины иблага, и тяжким крестом выстрадай твое соединение с Богом, твоебессмертие, которое должно состоять в уничтожении твоего “я”,в чувстве беспредельного блаженства!.. Сочувствуй природе, люби иизучай ее, твори бескорыстно, трудись безвозмездно, отверзай душиближних для впечатления благого и истинного, изобличай порок иневежество, терпи гонение злых, ешь хлеб, смоченный слезами, и несводи задумчивого взора с прекрасного, родного тебе неба... Вотнравственная жизнь вечной идеи. Проявление ее — борьба междудобром и злом, любовью и эгоизмом, как в жизни физическойпротивоборство силы сжимательной и расширительной. Без борьбы нетзаслуги, без заслуги нет награды, а без действования нет жизни! Чтопредставляют собою индивидуумы, то же представляет и человечество:оно борется ежеминутно и ежеминутно улучшается. Что означают походыАлександров, беспокойная деятельность Цезарей, Карлов? Движениевечной идеи, которой жизнь состоит в беспрерывной деятельности. Какоеже назначение и какая цель искусства?.. Изображать, воспроизводить вслове, в звуке, в чертах и красках идею всеобщей жизни природы: вотединая и вечная тема искусства! Поэтическое одушевление есть отблесктворящей силы природы. Посему поэт более, нежели кто-либо другой,должен изучать природу физическую и духовную, любить ее исочувствовать ей; более, нежели кто-либо другой, должен быть чист идевствен душою; ибо в ее святилище можно входить только с ногамиобнаженными, с руками омовенными, с умом мужа и сердцем младенца, иботолько в гармонии ума и чувства заключается высочайшее совершенствочеловека... Чем выше гений поэта, тем глубже и обширнее обнимает онприроду и тем с большим успехом представляет нам ее в ее высшей связии жизни... Доколе поэт следует безотчетно мгновенной вспышке своеговоображения, дотоле он нравствен, дотоле он и поэт; но как скоро онпредположил себе цель, задал тему, он уже философ, мыслитель,моралист, он теряет надо мной свою чародейскую власть, разрушаеточарование... Да — искусство есть выражение великой идеивселенной в ее бесконечно разнообразных явлениях!.." И Белинскийпереходит к вопросу, "что такое наша литература: выражениеобщества или выражение духа народного?" "Каждый народ,вследствие непреложного закона Провидения, должен выражать своеюжизнью одну какую-нибудь сторону жизни целого человечества; впротивном случае этот народ не живет, а только прозябает, и егосуществование ни к чему не служит... Только живя самобытною жизнью,может каждый народ принести свою долю в общую сокровищницу. В чем жесостоит эта самобытность каждого народа? В особенном, одному емупринадлежащем образе мыслей и взгляде на предметы, в религии, языке иболее всего в обычаях. Все эти обстоятельства чрезвычайно важны,тесно соединены между собою и условливают друг друга и всепроистекают из одного общего источника — причины всех причин —климата и местности... Обычаи составляют физиономию народа, и без нихнарод есть образ без лица, мечта небывалая и несбыточная". Наэту физиономию русского народа посягнул великий царь-реформатор,которому "некогда было ждать", который вводил своипреобразования без "благоразумной постепенности", не по"сердечному убеждению", — и вот "масса народаупорно осталась тем, что и была; но общество пошло по пути, накоторый ринула его мощная рука гения... Масса народа и общество пошлиу нас врозь. Первый остался при своей прежней грубой и полудикойжизни; второе же забыло все русское, забыло поэтические предания ивымыслы своей родины и создало себе литературу, которая была вернымего зеркалом". Вследствие этого разлада между народом иобществом, "у нас нет литературы". И, обозрев в рядекратких, художественных характеристик всю историю русскойсловесности, Белинский кончает свою статью: "У нас нетлитературы: не знаю, убедило ли вас в этой истине мое обозрение;только знаю, что если нет, то в том виновато мое неуменье, а отнюдьне то, чтобы доказываемое мною положение было ложно. Державин,Пушкин, Крылов, Грибоедов — вот все ее представители; другихпокуда нет, и не ищите их... Надо сперва, чтобы у нас образовалосьобщество, в котором бы выразилась физиономия могучего русскогонарода; надобно, чтобы у нас было просвещение, созданное нашимитрудами, взращенное на родной почве... Придет время, просвещениеразольется в России широким потоком, умственная физиономия народавыяснится, и тогда наши художники и писатели будут на все своипроизведения налагать печать русского духа. Но теперь нам нужноученье! ученье! ученье!.. Нам нужна не литература, которая без всякихс нашей стороны усилий явится в свое время, а просвещение!"

Мысль,что "у нас нет литературы", сама по себе не была нова: еевысказывали Марлинский, Веневитинов, Ив. Киреевский, Надеждин, Н.Полевой, но никогда еще не была она высказана с таким жаром истрастностью, с таким блестящим пафосом, никогда по поводу ее не быловысказано столько верных мнений, вынесено так много критическихприговоров. В "Литературных Мечтаниях" Белинский являетсяуже весь, со своим страстным стремлением к истине, со своимполемическим задором. Эта статья синтезировала все основныеположения, выработанные русской критикой в двадцатых годах и в первойполовине тридцатых. На нее наложили свою печать некоторыелитературные влияния, сильнее всех было влияние Надеждина. Оносказалось, впрочем, с чисто внешней стороны. Современникрассказывает, что многие читатели сначала сочли Надеждина автором"Элегий в прозе" (подпись: "—он—инский"стояла лишь под последней статьей), но это свидетельствует лишь облизорукости читателей, которые не сумели распознать ex ungue leonem.В своих "Литературных Опасениях", названием напоминающих"Литературные Мечтания" Белинского, Надеждин высказал тотже отрицательный взгляд на положение русской литературы, что иБелинский, но не указал никакого исхода, смотря на будущее снеопределенной мрачностью, между тем как Белинский верил в прогресс ипросвещение. Тогда как Белинский требовал для искусства полнойсвободы и несвободное творчество не считал и творчеством, Надеждинподчинял искусство морали, говоря, что "красота есть истина,растворенная добротою", что "эстетический интерес естьгармоническое слияние нравственного и умственного интереса". Запределами общих положений эта разница между обоими критикамистановится еще ощутительнее. У Белинского ряд великолепныхкритических характеристик всех крупных русских писателей,характеристик, свежесть и самостоятельность которых были особеннопонятны в 30-х годах, когда еще они не стали истинами, нашедшимиместо в литературном сознании и даже в учебниках; у Надеждина —грубые, безвкусные нападки на поэзию Пушкина, которая питает"антипатию ко всему доброму, светлому, мелодическому", и на"окаменяющую медузу байроновской поэзии". Самый тон статьи,юношески светлый, горячий, восторженный, не имеет ничего общего стоном статей Надеждина, то надуто скучным, то зубоскальским; уБелинского нет нигде ни одной шутки: видно благоговейное отношение клитературе, как к святому призванию. Впервые у нас литературатрактуется, как великое и значительное дело, органически связанное сжизнью; жизнь и литература объединены стройным и цельным, несмотря намелкие, частичные противоречия автора, миросозерцанием. Этомиросозерцание явилось результатом увлечения Белинского философиейШеллинга, которая стала для Белинского религией. Этим увлечениемзаразил Белинского знаменитый кружок Станкевича. "Каким-тоторжеством, светлым, радостным чувством исполнилась жизнь, —говорит биограф Станкевича, П. В. Анненков, — когда указанабыла возможность объяснить явления природы теми же самыми законами,каким подчиняется дух человеческий в своем развитии, закрыть,по-видимому, навсегда пропасть, разделяющую два мира, и сделать изних единый сосуд для вмещения вечной идеи и вечного разума. С какоююношескою и благородной гордостью понималась тогда часть,предоставленная человеку в этой всемирной жизни... Природа былапоглощена им и в нем же воскресала для нового, разумного иодухотворенного существования!.. Чем светлее отражался в нем самомвечный дух, всеобщая идея, тем полнее понимал он ее присутствие вовсех других сферах жизни. На конце всего воззрения стоялинравственные обязанности и одна из необходимых обязанностей —высвобождать в себе самом божественную часть мировой идеи от всегослучайного, нечистого и ложного для того, чтобы иметь право наблаженство действительного, разумного существования".Провозвестниками шеллинговского пантеизма у нас явились кн. В. Ф.Одоевский (в "Мнемозине" 1824 г.), Д. В. Веневитинов, М. Г.Павлов, И. В. Киреевский. Кружок Станкевича, в который Белинскийвошел еще студентом, исповедовал шеллингизм, и эту теорию Белинскийприложил в своей статье к русской жизни и литературе. Как великоисторическое значение этого кружка, видно из слов современника иглавы другого кружка А. И. Герцена, который говорит: "Можносказать, что в то время Россия будущего существовала междунесколькими мальчиками, только что вышедшими из детства. В них былонаследие общечеловеческой науки... Нравственный уровень общества пал,развитие было прервано, Александровское поколение заняло первоеместо. Мало-помалу оно утратило дикую поэзию кутежей, барства,храбрости; они служили и выслуживались... Время их прошло. Под этимбольшим светом безучастно молчал большой мир народа; для него ничтоне переменилось — ему было не лучше и не хуже прежнего. Еговремя не пришло. Между этой основой юноши, почти дети, первыеприподняли голову, может быть, не подозревая, как это опасно; этимидетьми Россия частью начала приходить в себя. Их внимание остановилопротиворечие учения с жизнью. Жить в нравственном разладе с собой онине могли. Возбужденная мысль требовала выхода. Разрешение разныхвопросов мучило молодое поколение и обусловливало распадение его наразные круги". Кружок Станкевича, к которому особенно близкостоял Белинский, изучал философию и поэзию; германскаяидеалистическая философия нашла преданных адептов в прекраснодушномСтанкевиче и всей компании молодых идеалистов. Белинский, которыйвсегда искал смысл жизни и с почти болезненной жадностью стремился кфилософскому миропониманию, нашел на время ключ к таковому видеализме и пантеизме Шеллинга, от которого ему уже был легок переходк следующему этапу философской мысли — мировоззрению Гегеля. КГегелю, как понимали его тогда в России, он является близким уже в"Литературных Мечтаниях", видя во всем существующем внравственной и физической природе только проявления "единой,вечной идеи". Упоение философией было так велико, что Белинскомув первые годы его литературной деятельности был чужд какой бы то нибыло протест, и он, полуголодный, так же славил существующее, какславил его сытый Станкевич, прекраснодушие которого холилось вроскошной обстановке, купленной за счет крепостных. ОтношениеБелинского к кружку, — говорит один исследователь, —"носило в высшей степени ненормальный характер, причем всесимпатии должны были быть положены на весы Белинского. С однойстороны мы видим кружок баричей-дворян, наслаждающихся плодами жизни,существующих за счет крепостного труда, а потому не понимающихзначения этого труда, не интересующихся никакими социальнымиболезнями и невзгодами. Искусство, литература, философия были для нихтеми роскошными блюдами, которыми они наслаждались... С другойстороны, перед ними в их среде голодный разночинец, прошедший уже,несмотря на свои юные годы, страшную школу нужды и бед, человек, длякоторого во всех этих диспутах и беседах был интересен конечныйфинал, к которому они должны были привести. В центре этого финала унего было положено человеческое "я", благо этого "я",философское значение этого "я"... Они знакомы с последнимсловом европейской науки; он малосведущ, односторонне образован, и тотолько в области некоторых вопросов родной жизни. Ониразглагольствуют, они поучают; он жадно внимает каждому слову,впитывает в себя всякую громко высказанную мысль, перерабатывает еена свой лад... И результат такого неравенства положения и состояниябыстро дает о себе знать: друзья относятся к нему с некоторымвысокомерием, покровительственно, готовы даже отрицать его талант иправо на общественное руководительство. Но, как никак, а все же этоткружок, независимо от своего личного отношения к нашему критику,своими духовными интересами принес громадную пользу его умственномуразвитию и снабдил его ценными богатствами из сокровищницыевропейского знания". Действительно, подтверждение этого мнениянаходим в словах одного из участника кружка В. П. Боткина, с которымБелинский сошелся особенно близко, об умственной работе кружка: "Всев нас кипело и все требовало ответа и разъяснения; всякий клал своюпосильную лепту в общую сокровищницу, которою была критикаБелинского". Боткин был интимнейшим другом Белинского.Белинскому нужен был руководитель, тонкий знаток европейскойлитературы и философии, ценитель изящного, и такого руководителя оннашел в Боткине. Дружба их длилась до самой смерти Белинского.Свидетельством своим он, конечно, не хотел исчерпать значенияБелинского и принизить его, но довольно верно указал на значениекружка в развитии идей Белинского.

Вовнешней жизни Белинского перемен было мало. То погружаясь на днонужды, то кое-как всплывая, он продолжал биться из-за куска хлеба.Одно время репутация автора "Литературных Мечтаний"доставила ему выгодные уроки, так что все время его было разобрано, ион был вынужден отвергать новые предложения. Но длилось это, вероятнонедолго, так как Белинский несмотря на глубокое понимание задачипедагога, сказавшееся во многих его мыслях о научной и детскойлитературе, был не особенно хорошим педагогом-практиком; да и сам онзнал это за собою и за преподавание брался неохотно. Об обстановке, вкоторой жил уже ставший известным критик, сохранился несколькоприкрашенный, но приблизительно верный рассказ Лажечникова: "Приехаводнажды в первых 30-х годах из Твери в Москву, я хотел посетитьБелинского и узнать его домашнее житье-бытье. Красив был егобельэтаж! Внизу жили и работали кузнецы. Пробраться к нему надо былопо грязной лестнице; рядом с его каморкой была прачечная, из которойбеспрестанно неслись к нему испарения мокрого белья и вонючего мыла.Каково было дышать этим воздухом, особенно ему, со слабой грудью!Каково было слушать за дверьми упоительную беседу прачек и под собойстукотню от молотов русских циклопов, если не подземных, топодпольных. Не говорю о беднейшей обстановке его комнаты...Прислуги никакой; он ел, вероятно, то, что ели его соседки. Сердцемое облилось кровью.. Я спешил бежать от смрада испарений,обхвативших меня и пропитавших в несколько минут мое платье; скорей,скорей на чистый воздух, чтобы хоть несколько облегчить грудь отвсего, что я видел, что я прочувствовал в этом убогом жилищелитератора, заявившего России уже свое имя!" Лажечников устроилБелинского литературным секретарем какого-то графомана; получая стол,квартиру и небольшое жалованье, Белинский должен был поправлятьпроизведения своего патрона. Под давлением нужды он принял этудолжность и впервые в жизни зажил в уютной и комфортабельнойобстановке. "Но вскоре восходят тучи над этой блаженной жизнью.Оказывается, что за нее надо подчас жертвовать своими убеждениями,собственной рукой писать им приговоры, действовать против совести. Ивот, в одно прекрасное утро Белинский исчезает из дома, начиненноговсеми житейскими благами… Шаги его направлены к такой жеубогой квартирке, в какой он жил прежде... Он чувствует, что исполнилдолг свой". Хотя он продолжал писать много для "Телескопа"и "Молвы", но, очевидно, труд его оплачивался худо, да ивообще практичностью он не отличался и в делах житейской прозы всегдабыл прост и даже наивен. Весной 1835 г., собираясь в заграничнуюпоездку, Надеждин передал свои журналы на время своей отлучки в рукиБелинского и его друзей, очевидно, уже вполне полагаясь на талантБелинского, и ему пришлось стать редактором "Молвы" и"Телескопа". Под редакцией Белинского "Телескоп"сразу оживился; его неопределенные литературно-критические взглядысразу заменились ярко выраженным эстетическим направлением. Участиедрузей Белинского было очень ничтожно: Станкевич дал переводнуюстатью о Гегеле; Красов, Кольцов, К. Аксаков поместили несколькостихотворений; Белинский же напечатал большую статью "О русскойповести и повестях Гоголя", о Кольцове, о Баратынском, оБенедиктове. В последней он бесповоротно подорвал репутацию этоготрескучего версификатора, пустоту и надутость которого тогда понималилишь немногие. О впечатлении, произведенном этой статьей,рассказывает в своих воспоминаниях И. С. Тургенев, бывший тогдамолодым студентом: "В одно утро зашел ко мне студент-товарищ и снегодованием сообщил мне, что появился № “Телескопа” состатьей Белинского, в которой этот “критикан” осмелилсязаносить руку на наш общий идол, на Бенедиктова. Я немедленно прочелвсю статью от доски до доски — и, разумеется, также воспылалнегодованием! Но — странное дело: и во время чтения, и после, ксобственному моему изумлению и даже досаде, что-то во мне невольносоглашалось с “критиканом”, находило его доводыубедительными... неотразимыми. Я стыдился этого, уже точнонеожиданного впечатления, я старался заглушить в себе этот внутреннийголос, — в кругу приятелей я с большей еще резкостью отзывалсяо самом Белинском и об его статье… Но в глубине души что-топродолжало шептать мне, что он был прав… Прошло нескольковремени, — и я уже не читал Бенедиктова. Кому же не известнотеперь, что многие высказанные тогда Белинским мнения, казавшиесядерзкою новизною, стали всеми принятым общим местом... Под этотприговор подписалось потомство, как и под многие другие,произнесенные тем же судьей".

Околополугода Белинский занимался изданием "Телескопа" и"Молвы", и Надеждин остался им, по-видимому, доволен. В1835 же году Белинский и Станкевич выпустили первое изданиестихотворений А. Б. Кольцова, дарование которого кружок признал ужедавно (еще в 1831 г. Станкевич напечатал его несколько первыхстихотворений) и который в своих мутно-абстрактных думах довольнокриво отражал впечатления кружковых бесед. С Белинским Кольцовособенно сблизился; Белинский более всех других имел влияние наразвитие его таланта, и никто не был в глазах Кольцова такимнравственным и литературным авторитетом, как Белинский, которомупринадлежит самая полная и проникновенная оценка Кольцова.

Повозвращении Надеждина в Москву, Белинский стал работать уже меньше; в1836 г. он поместил в "Молве" отзывы о двух первых книжках"Современника", который начал тогда издавать Пушкин; изкрупных статей нужно отметить "Ничто о ничем, или Отчет г-нуиздателю “Телескопа” за последнее полугодие (1835)русской литературы". В ней Белинский повторил свой высокийвзгляд на отношение общества к литературе, уже высказанный в"Литературных Мечтаниях": "Я крепко убежден, что народили общество есть самый лучший, самый непогрешительный критик".Из нее видно, что он уже начал свои знаменитые статьи о Пушкине и вовсяком случае уже был накануне той работы, в результате которойявился его талантливый и самый полный в русской литературе обзорпушкинского творчества. О Пушкине Белинский писал: "Он сталговорить нам о чувствах общих, человеческих, всем более или менеедоступных, всеми более или менее испытанных... он искал поэзии не всовременных и преходящих интересах, а в вечном, неизменяемом интереседуши человеческой". Говоря о народности в литературе, Белинскийразвивал мысль, которой касался в "Литературных Мечтаниях"."Что такое народность в литературе? Отражение индивидуальности,характерности народа, выражение духа внутренней и внешней его жизни,со всеми типическими оттенками, красками и родимыми пятнами... Нетнужды поставлять такой народности в обязанность истинному таланту,истинному поэту; она сама собой непременно должна проявляться втворческом создании... Если поэт владеет истинным талантом, он неможет не быть народным, лишь бы только творил из души... У кого естьталант кто поэт истинный, тот не может не быть народным".

СотрудничествуБ. в "Телескопе" положило конец прекращение журнала. В 15-йкнижке "Телескопа" 1836 г. появилось известное"Философическое письмо" П. Я. Чаадаева; и издатель, ицензор, и автор подверглись гонениям со стороны правительства, ажурнал был закрыт. Белинский потерял работу; самого его тогда вМоскве не было, он гостил у Бакуниных. Белинскому, которому в те годыеще нужен был руководитель в области германской философии, для негоедва открытой вследствие плохого знания немецкого языка, сошелся,после отъезда Станкевича (в 1837 г.) за границу, с М. А. Бакуниным,известным впоследствии идеологом и пропагандистом анархии, а в товремя переживавшим период подчинения гегелевской философии в том еесвоеобразном понимании, которое привело его, а за ним и Белинского,видевшего всегда в мышлении не абстрактную игру ума, а практическийжизненный догмат, к "примирению с действительностью". Вкружке Бакунин считался авторитетом. "К нему, — говоритAнненков, — прибегали при всяком недоумении, затруднительномвопросе, случайном перерыве идей, и пояснительная речь его теклаблестящею импровизацией. Разумеется, тут не могло быть какого-либосамобытного учения, но он обладал особенным даром, похожим натворчество, именно даром перерабатывать все вычитанное и узнанное всобственную мысль... Вся жизнь являлась перед ним сквозь призмуотвлечения, и только тогда говорил он о ней с поразительнымувлечением, когда она была переведена в идею". ОтношенияБелинского к Бакунину были неровные, прерывавшиеся иногдаразмолвками, пока друзья не разошлись совершенно, — но в нихобоих жил один и тот же пытливо-критический дух. Белинский самотлично охарактеризовал Бакунина в одном письме: "Дикая мощь,беспокойное, тревожное и глубокое движение духа, беспрестанноестремление в даль, без удовлетворения настоящим моментом, —даже ненависть и к настоящему моменту, и к себе самому в настоящеммоменте, порывание к общему от частных явлений". Белинскийсошелся со всей семьей Бакуниных и провел у них несколько месяцев(1836 г.) в их Тверском имении Прямухине. Это лето осталось оченьпамятно Белинскому. Семейство Бакуниных, вспоминает один современник,"было как-то особенно награждено душевными дарами... Художник,музыкант, писатель, учитель, студент или просто добрый и честныйчеловек были в нем обласканы равно, несмотря на состояние ирождение... Сюда, вместе со Станкевичем, Боткиным и многими другимидаровитыми молодыми людьми, не мог не попасть и Белинский. Средитогдашнего среднедворянского круга семейство Бакуниных выделялосьсвоей высокой интеллигентностью. Это не были люди закоснелые вмертвых традициях отжившего прошлого, но отзывчивые и чуткие кдвижениям современной мысли. Михаил Бакунин тогда несколько опередилБелинского в развитии тех идей, которые уже давно занимали умБелинского, и явился для него истолкователем гегелианства.

Вмиросозерцании Белинского резко бросаются в глаза три фазиса, которыеМ. А. Протопопов с некоторой хронологической неточностью, но верно иметко определяет таким образом: "первый фазис —индивидуальная мораль и нравственный закон в смысле верховногорегулятора человеческих действий и отношений; второй фазис —отрицание всякой морали, как логический результат преклонения переддействительностью и ее разумом; третий и окончательный фазис —возвращение морали в смысле идеала общественной справедливости, свытекающею отсюда обязанностью реформировать действительность в духеэтого идеала... В точном смысле мы имеем не одного, а трех Белинских:Белинского двадцатых годов, отвлеченного проповедника общейчеловеческой морали; Белинского тридцатых годов, проповедника нетолько необходимости, но и разумности всего существующего, а сталобыть и того, что противоречит всякой морали, раба и поклонника факта,защитника каких угодно безобразий, раз они реализовались вдействительности: наконец, Белинского сороковых годов, умственно инравственно просветленного, могучего деятеля, с верным критерием вруках, строго и отчетливо разъединяющего истину от лжи, добро от зла,деятеля, дающего свою поддержку и санкцию тому лишь, что не тольконеобходимо, но и нравственно-справедливо". Свое миросозерцание впервом из этих фазисов Белинский сам назвал впоследствии в одномписьме к своим друзьям "абстрактным героизмом"; этот периодхарактеризуется безотчетными, но инстинктивно верными порывами кпрекрасному. Белинский первого фазиса близко подходит к Белинскомутретьего фазиса, и лишь во втором фазисе Белинский перестал бытьверным себе, за что и заплатил тяжелой душевной ломкой и горькимраскаянием. Вот, например, одно туманное, но по духу верное иблагородное выражение того, что он сам назвал "абстрактнымгероизмом" (в статье "О критике и литературных мечтаниях“Московского Наблюдателя”", напечатанной в"Телескопе" 1836 г.): "Разве за благородный порывдолжно требовать награды от общественного мнения? Разве мысль не естьвысокая и прекрасная награда тому, кто служит ей?? О, нет! пустьтолкуют ваши действия кому как угодно, пусть не хотят понять ихисточника и цели: но если мысль и убеждение доступны вам, —идите вперед, и да не совратят вас с пути ни расчеты эгоизма, ниотношения личные и житейские, ни боязнь неприязни людской, ниобольщения их коварной дружбы, стремящейся взамен своих ничтожныхдаров лишить вас лучшего вашего сокровища — независимостимнения и чистой любви к истине!" Вскоре, "преклонившись"перед действительностью и, в слепом подчинении догме, признав еевсегда и во всем разумной, Белинский "возненавидел", по егособственному выражению, Шиллера, которого раньше боготворил. "Зачто эта ненависть? За субъективно-нравственную точку зрения, застрашную идею долга, за абстрактный героизм, за прекраснодушную войнус действительностью... Драмы его наложили на меня дикую вражду кобщественным порядкам, во имя абстрактного идеала общества,оторванного от географических и исторических условий развития,построенного на воздухе; бросили меня в абстрактный героизм, внекоторого я все презирал, все ненавидел…" Но во всех этихдушевных переживаниях Белинский, в сущности, был один и тот же —неизменный и неустанный искатель нравственного идеала, который онвсегда видел вдали перед собою и ради стремления к которому, как этони странно с первого взгляда, горячее оправдывал общественнуюнеправду, усматривая в ней незримую руку Провидения, направляющую всек лучшему; это всегда нужно иметь в виду, когда читаешь Белинскогоили говоришь о нем. В период "абстрактного героизма"Белинский смутно чувствовал идеал, но не находил ему выражения, ажить, как "все", Белинский не мог. Ему нужна была твердая имогучая идеальная опора, каждый момент своей жизни он стремилсяоправдать высокой целью, верностью святому назначению. Иногда емуказалось, что достигнуть этого идеала можно в абсолютном знании. "ИщиБога не в храмах, созданных людьми, — писал он одному приятелю,объясняя ему свое тогдашнее богопонимание, — но ищи в сердцесвоем, ищи его в любви своей. Утони, исчезни в науке и искусстве,возлюби науку и искусство, возлюби их, как цель и потребность твоейжизни, а не как средство к образованию и успехам в свете, — иты будешь блажен; а кто достиг блаженства, тот носит в себе Бога...Бог есть истина; следовательно, кто сделался сосудом истины, тот естьи сосуд Божий; кто знает, тот уже и любит, потому что, не любя,невозможно познавать, а познавая, невозможно не любить; Бог естьвместе и истина, и любовь, и разум, и чувство — так, как солнцеесть вместе и свет, и теплота…"

Такимимыслями жил Белинский, когда встретился с Бакуниным. Беспокойныйискатель истины, измученный, но не насыщенный долгими размышлениями,Белинский был тогда, к тому же, потрясен тяжелой сердечной историей:Белинский увлекся молоденькой мастерицей, "гризеткой", иконечно взялся за ее "облагораживание" и умственноеразвитие, начал посвящать ее в красоты искусства, но из этих егостараний ничего не вышло, и намеченный им идеал быстро превратился всамую некрасивую и неприглядную действительность. Эта история стоилаему долгих душевных мук; он готов был впасть, по его собственнымсловам, "в бешеное исступленное отчаяние или в мертвую апатию".У Бакуниных он отдохнул: его "душа смягчилась, ее ожесточениеминовало, и она сделалась способною к восприятию благих истин".Новое увлечение заменило прежнее: впервые в жизни бесприютныйБелинский попал в хорошее женское общество, и — влюбился в дочьБакуниных, Александру Александровну; любовь эта осталасьнеразделенной. Михаил Бакунин посвятил его в философию Гегеля,которой он вскоре подчинился всецело, и она на время успокоила егомятущийся ум. "Мне было хорошо, — писал он, — такхорошо, как и не мечталось до того времени: событие превзошло меру иглубину моего созерцания и моих предощущений... Я ощутил себя в новойсфере, увидел себя в новом мире: окрест меня все дышало гармонией иблаженством, и эта гармония и блаженство частью проникли и в моюдушу. Я увидел осуществление моих понятий о женщине; опыт утвердилмою веру... Я хотел в Прямухине успокоиться забыться, и до некоторойстепени успел в этом... Мои недостатки нравственные терзали меня:сравнивая мои мгновенные порывы восторга с этою жизнью, ровною,гармоническою, без пробелов, без пустот, без падения и восстания, сэтим прогрессивным ходом вперед к бесконечному совершенству, —я ужасался своего ничтожества... Случалось целые дни, когда я...искал общества и, находя его, бегал от него. Полною жизнью я жилтолько в те минуты, когда увлекался сильным жаром в спорах и, забываясебя, видел одну истину, которая меня занимала…" Оприподнятости и восторженности его в то время можно судить последующему месту в цитируемом письме, прекрасному в своей наивности:"Когда все собирались в гостиной, толпились около рояля и пелихором, в этих хорах я думал слышать гимн восторга и блаженстваусовершенствованного человечества, и душа моя замирала, можносказать, в муках блаженства, потому что в моем блаженстве, отнепривычки ли к нему, от недостатка ли гармонии в душе, было что-тотяжкое, невыносимое, так что я боялся моими дикими движениямиобратить на себя общее внимание". Общество, встреченное им вдоме Бакуниных, рисовалось ему в свете этой экзальтации: "Я былвполне блажен тем, что верил в существование на землебесконечно-прекрасного и высокого, потому что видел своими глазами,видел перед собою то, что доселе почитал мечтою, что давно почиталдолженствовавшим существовать, но чему доселе не имел живой и сильнойверы". Близкий к далекому от какого бы то ни было протеста"примирению" с действительностью, Белинский отнесся к своейновой любовной неудаче как к одному из обычных явлений непреложной"действительности", и в сердце его воцарилась светлая,томная грусть. Отголосок этой "резиньяции" слышится в однойрецензии, написанной им недолго спустя: "любовь есть гармониядвух душ, и любящий, теряясь в любимом предмете, находит себя в нем иесли, обманутый внешностью, почитает себя нелюбимым, то отходит прочьс тихою грустью, с каким-то болезненным блаженством в душе, но не сотчаянием... В страсти выражается воля человека, стремящаяся, вопрекиопределениям вечного разума и божественной необходимости, осуществитьпретензии своего самолюбия, мечты своей фантазии или порывы кипящейсвоей крови…" Дикого в обществе, некрасивого от природы,слабого и неловкого, Белинского вообще преследовали неудачи в любви,и его порывы гасли без ответа. Едва ли и та, которая сталавпоследствии его женою, любила его так, как мечтал он под влиянием"порывов кипящей крови". Говоря об отношениях его кженщине, Тургенев рассказывает: "Сам он почти никогда не касалсяэтого деликатного вопроса... По понятию Белинского, его наружностьбыла такого рода, что никак не могла нравиться женщинам; он был вэтом убежден до мозга костей, и, конечно, это убеждение усиливало егоробость и дикость в сношениях с ними. Я имею причину предполагать,что Белинский, со своим горячим и впечатлительным сердцем, со своейпривязчивостью и страстностью, Белинский, все-таки один из первыхлюдей своего времени, не был никогда любимым женщиной... В молодостион был влюблен в одну барышню, дочь тверского помещика Б-на; это былосущество поэтическое, но она любила другого, и притом она скороумерла. Произошла также в жизни Белинского довольно странная игрустная история с девушкой из простого звания; помню его отрывистый,сумрачный рассказ о ней... он произвел на меня глубокоевпечатление... но и тут дело кончилось ничем. Сердце его безмолвно итихо истлело…" Спустя два года после увлечения Бакуниной,Белинский написал свою вторую драму, бывшую вместе с тем егопоследним опытом в этой области творчества. Она была напечатана в"Московском Наблюдателе" 1839 г. и еще ранее появления впечати, 27 января 1839 г., поставлена в Москве, в бенефис Щепкина;эта драма, "Пятидесятилетний дядюшка, или Странная болезнь",была играна всего два раза, имела некоторый успех, но в репертуаре неудержалась. С внешней стороны драма не имеет ничего общего с личнойдрамой Белинского. Фабула драмы такова: пожилой дядюшка, влюбленный всвою племянницу, которая не отвечает ему взаимностью, всяческипрепятствует ее браку со своим счастливым и молодым соперником, нопотом приходит к заключению, что насильно мил не будешь, и сам,вопреки собственному чувству, устраивает свадьбу молодых людей. Изсвоей печальной любовной истории Белинский внес в драму горечьнеразделенной любви и желания полного счастья любимой женщине. "Яскрою, — говорит главный герой пьесы, — глубоко скрою всебе мои беспокойства, мои мучения... Знаешь ли ты, как я тебя люблю?Я так тебя люблю, что часто не могу разобрать, люблю или ненавижу ятебя... Будь счастлива... А мне слезу, когда умру... и улыбку, когдаувидимся"... "Многие положения, — говорит рецензент“Московского Наблюдателя”, — очень интересны иизложены с одушевлением и увлекательно, но тем не менее пьеса ни скоторой стороны не относится к сфере искусства, как творчества. Онапросто — довольно удачно сделанная пьеса, не больше.Благосклонность, с какою она принята публикою, происходит от тогоименно, что автор коснулся сферы жизни, всем понятной и доступной".Критик "Галатеи" писал: "В наше время, когда большаячасть драматических произведений основывается на рассчитанныхэффектах, на характерах странных и часто неправдоподобных, надействиях кровавых, которые невольно возмущают душу, или, наконец, накаких-нибудь особенных, частных интересах, — выйти из общейколеи, взять анализ страсти, со всеми ее изгибами и оттенками, какхотите, — это шаг замечательный, подвиг, достойный уважения,тем более, что его предпринимает литератор молодой, избирает его дляпервого своего опыта. Но не в одном этом заключается достоинстводрамы г-на Белинского: в ней есть много характеров, прекрасноочерченных... Вы видите здесь прекрасное, милое, простодушное лицоКатеньки, девушки живой, резвой, веселой, которая никого не любит,никого ненавидит, которая иногда и задумывается, но эта задумчивостьпроходит по душе ее, как легкое облачко по ясному, голубому небу; этолицо нарисовано так живо, снято с натуры так верно, что вы непременноузнаете в нем что-то знакомое: такие характеры встречаются оченьнередко... Аксессуарные лица нисколько не натянуты, а как будто снятыс натуры. Вот хорошая сторона драмы г-на Белинского. С другойстороны, недостатков в ней много, очень много, и таких, которыебросаются в глаза с первого раза всякому сколько-нибудь знающемутеатр и сцену. Драма чрезвычайно растянута, исполнена сценоднообразных: автор, видимо, хотел исчерпать до глубины предмет свойи потому впал в многоречивость. Драма написана в две-три недели —это не беда, может быть даже к лучшему, но беда в том, что авторписал ее незадолго до бенефиса, следов., не мог отдалить ее от себяна такое расстояние, чтобы охолодеть к своему произведениювсмотреться в него, как в сочинение чужое, а потому не мог ссамоотвержением обрезывать и укорачивать его". Замечательно посвоей меткости мнение критика, что "автор не всегда могвозвыситься до полного уничтожения своей субъективности. Слушаяразговоры действующих лиц, как будто читаешь критическую статью г-наБелинского... Ярко бросается в глаза незнание сцены... Некоторые лицаили неопределенны, или бесцветны…"

Материальныеобстоятельства Белинского и до закрытия "Телескопа", где онимел постоянную работу, были плохи. Живя у Бакуниных и утопая вкаком-то экстатическом "блаженстве", он терзался мыслью огнетущей бедности. Он писал: "Грозный призрак внешней жизниотравлял мои лучшие минуты. Я не хотел думать о будущем; отъезд мойпредставлялся мне в каком-то тумане, как будто бы в Прямухине ядолжен был провести всю жизнь мою. Все житейские попечения, всетревоги внешней жизни я старался давить в душе, и хотя, по-видимому,успевал в этом, но мое спокойствие было обманчиво; в душе моей быластрашная борьба... мысль о том, что ожидает меня по возвращении вМоскву, где все мои способы были уже истощены и где якорем спасенияоставался один “Телескоп”, и тот ненадежный...". Емучасто приходилось прибегать к помощи друзей. Когда "Телескоп"прекратил свое существование, Белинский опять стал по-прежнему горькобедствовать. Он искал работы в петербургских изданиях и едва не сталсотрудником "Энциклопедического словаря" Плюшара и"Литературных Прибавлений к Русскому Инвалиду",переходивших с 1837 г. к новому издателю, А. А. Краевскому. Будь живПушкин, надо думать, Белинский перешел бы в его "Современник".Пушкин знал его как автора "Литературных Мечтаний" и целогоряда критических статей, в которых Белинский относится к великомупоэту хотя с любовью и благоговением, но не всегда положительно (и,заметим, не всегда справедливо). Пушкин серьезно интересовался им."Пушкин, — рассказывает И. И. Панаев, — кажется,втайне сознавал, что этот недоучившийся студент должен будет занятьнекогда почетное место в истории русской литературы". В 1842 г.Белинский писал Гоголю: "Я не заношусь слишком высоко, но,признаюсь, и не думаю о себе слишком мало; я слышал похвалы себе отумных людей и, что еще лестнее, имел счастье приобрести себеожесточенных врагов; и все-таки больше всего этого меня радует доселеи всегда будет радовать, как лучшее мое достояние, несколькоприветливых слов, сказанных обо мне Пушкиным и, к счастью, дошедшихдо меня из верных источников, и я чувствую, что это не мелкоесамолюбие с моей стороны, а то, что я понимаю, что такое человек, какПушкин, и что такое одобрение со стороны такого человека, какПушкин". Поэт посылал ему книжки "Современника" точерез М. С. Щепкина, то через Чаадаева, то через Нащокина, которомувелел передать Белинскому, что очень жалеет, что не успел с нимвидеться. В конце 1836 г. П. В. Нащокин, московский приятель поэта,писал ему, должно быть в ответ на его не дошедшее до нас письмо:"Белинский получал от Надеждина, чей журнал уже запрещен, 3тысячи; “Наблюдатель” предлагал ему 5. Греч тоже егозвал. Теперь, коли хочешь, он к твоим услугам; я его не видал, но егодрузья говорят, что он будет очень счастлив, если придется ему натебя работать. Ты мне отпиши и я его к тебе пришлю". Но Пушкинвскоре умер, и никогда они с Белинским не встретились. Получив отКраевского предложение участвовать в "ЛитературныхПрибавлениях", Белинский отвечал ему: "Со всею охотою готоввам помогать в издании и принять на свою ответственность разборы всехлитературных произведений; только почитаю долгом объясниться с ваминасчет одного пункта, очень для меня важного, чтоб после между мною ивами не могло быть никаких недоразумений, а следовательно, инеудовольствий. Я от души готов принять участие во всяком благородномпредприятии и содействовать, сколько позволяют мне мои слабые силы,успехам отечественной литературы; но я желаю сохранить вполне свободумоих мнений и ни за что в свете не решусь стеснять себя какими бы тони было личными или житейскими отношениями. Поэтому я готов, повашему совету, делать всевозможные изменения в моих статьях, когдадело будет касаться до безопасности вашего издания со стороныцензуры; но что касается до авторитетов и разных личных отношений клитераторам, участвующим делом или желанием в вашем журнале, то ядумаю и уверен, что я в этом отношении останусь совершенно свободен".О работе в "Словаре" Плюшара Белинский писал, что "взялбы на себя статьи о действовавших и действующих лицах русскойлитературы; также и о других литературных предметах мог бы взятьсяписать". Но надежды Белинского получить работу не осуществились,и несколько статей, написанных им для "ЛитературныхПрибавлений", не были напечатаны. Положение Белинского былоочень печально; трогательны в своей простоте его слова в письмах кКраевскому: "…и мои внешние обстоятельства громко требуюткакой-нибудь опоры; не говорю уже о необходимости высказываться иделать... Бог наказал меня самою задорною охотою высказывать своимнения о литературных вопросах и явлениях, да и внешние моиобстоятельства очень плохи во всех отношениях... но, по моему мнению,не только лучше молчать и нуждаться, но даже и сгинуть со свету,нежели говорить не то, что думаешь, и спекулировать на своиубеждения". Автор цитируемой рецензии "Галатеи" на"Пятидесятилетнего дядюшку" — Л. Л. (В. С. Межевич),знававший Белинского, писал, что после закрытия "Телескопа"— "Белинский имел несколько литературных зазывов ипредложений, но он отказался от них решительно, потому что желалостаться при своих собственных мнениях и не хотел из вещественныхвыгод менять свой образ мыслей в угоду тому или другому... Нет, г-нБелинский остался честным и добросовестным литератором, хотя неприобрел не только никаких выгод, а едва ли имеет необходимое вжизни. Дай Бог ему терпения!"

ИБелинский терпел: он взялся за довольно сухую, сравнительно сзанимавшими его обычно предметами, работу — грамматику, которуюон думал составить еще в 1834 г. Хотя он был плохой педагог-практик ине обладал для этого достаточно выдержанным, дисциплинированнымтемпераментом, но научные вопросы интересовали его, и он всегдасчитался знатоком грамматики. Еще гимназистом он преподавал этотпредмет своим младшим товарищам, среди которых оказался будущийсоздатель русской грамматики Ф. И. Буслаев; студентом и по удалениииз университета он давал уроки, хлопотал об учительском месте.Интерес его к грамматике виден в двух его рецензиях 1834 г. на книги,трактовавшие об этом предмете. В 1836 г. Станкевич справлялся у негоо ходе его работы. Не имея никаких занятий, Белинский понадеялся награмматику, как на способ выбиться из нужды, и взялся за труд сусиленной энергией. 8 апреля 1837 г. книга была уже дозволенацензурой, но еще раньше Белинский представил ее попечителюМосковского учебного округа, предполагая, что она может быть принята,как учебник и напечатана на казенный счет. Но, как всегда, его и наэтот раз постигла неудача: книга не была принята. Тогда он напечаталее на свой счет, и к лету 1837 г. она вышла в свет. "Основаниярусской грамматики, для первоначального обучения, составленныеВиссарионом Белинским" не остались незамеченными в печати. О. И.Сенковский, не имевший никаких оснований относиться дружелюбно кБелинскому, писал, что в его труде "есть много дельного".К. С. Аксаков, написавший на книгу Белинского большую полемическуюрецензию, называет ее "книгой примечательной в нашей ученойлитературе". Критик "Литературных Прибавлений к РусскомуИнвалиду" нашел, что грамматика Белинского "есть приятноеявление в нашей литературе, бедной хорошими книгами дляпервоначального обучения, и с большою пользою может быть употребленапреподавателями русского языка... Рациональная, основанная на твердыхначалах “Грамматика” г-на Белинского составляет довольнозначительное приобретение науки о русском слове". По научнымсвоим достоинствам книга Белинского вовсе не ниже обычного уровнятогдашней русской филологической науки. "Она, — говорит А.Н. Пыпин, — не выходит из круга тогдашних понятий о предмете,но для своего времени не лишена была значения как попытка осмыслитьграмматические правила указанием их логических оснований: длятогдашнего изложения предмета было довольно ново ставить в основу нетолько синтаксис, но и этимологию — логическое предложение, изкоторого Белинский определяет деление частей речи и изменения слов".Отзыв официального рецензента, признавшего книгу непригодной дляучебных заведений, все-таки надо счесть правильным: для учебника трудБелинского слишком абстрактен и серьезен. Книга была напечатана впорядочном числе экземпляров (2430), что обошлось Белинскому почти в1000 руб. асс., но расходилась очень слабо. Н. А. Полевой говорилКольцову, что книга Белинского "для детей, а вовсе не детская:эта грамматика более философская; дети ее не поймут, а взрослыенемногие читают; притом в ней много отвлеченностей; он человекстранный, чудак большой; пишет то, чего у нас еще не понимают".

Грамматикалегла на Белинского новым долгом, здоровье его было очень плохо, —и ему пришлось лечиться. Была признана необходимой поездка наКавказские минеральные воды, и ему пришлось делать новые долги,потому что ехать нужно было во что бы то ни стало: начинавшаясяболезнь очень испугала Белинского, здоровье которого было надорванолишениями еще в студенческие годы. На Кавказе он провел три месяца —с июня до сентября 1837 года. Путешествие на Кавказ развлекло его ипоправило здоровье. Приехав в Пятигорск, он писал К. С. Аксакову: "Отодной дороги, диеты, перемены места, раннего вставания по утру,чувствую себя несравненно лучше". Кавказская природа произвелана него сильное впечатление: "Она, — писал он, — такпрекрасна, что неудивительно, что Пушкин так любил ее и так частовдохновлялся ею…". Но и здесь Белинский не забываллитературных интересов, и его письма пестреют вопросами и суждениями,относящимися к любимому делу. Мысль его работала, и литературныепланы роились в его голове, хотя им не суждено было осуществиться,что он, впрочем, и сам предвидел. "Кажется, что я ничего путногоне сделаю на Кавказе, — писал он К. Аксакову. — Но это небеда: я собираюсь с силами, думаю беспрестанно, развиваю мои мысли,составляю планы статей и прочего. Только бы выздороветь".

Ободном из этих планов Белинский сообщал Бакунину: "Я составилплан хорошего сочинения, где в форме писем или переписки друзей хочуизложить все истины, как постиг я их, о цели человеческого бытия илисчастии. Я дал этим истинам практический характер, доступный всякому,у кого есть в груди простое и живое чувство бытия... Здесь я разовью,как можно подробнее и картиннее, идею творчества, которая у нас малопонята; словом, здесь я надеюсь выразить всю основу нашей внутреннейжизни". В конце 1837 г. Белинский писал: "Теперь я начал“Переписку двух друзей”, большое сочинение, где в формепереписки и в форме какого-то полуромана будут высказаны все те идеио жизни, которые дают жизнь. Это будет собственно перепискапрекрасной души с духом; первое лицо, как разумеется, будет моимсубъективным произведением, а второе — чисто объективным. Влице первого я покажу прекраснодушие... впрочем, в представителепрекраснодушия я выведу лицо не пошлое, но полное жизни истинной,кипучей... я изображу в нем одного из тех людей, которые понимаютистину, но хотят, чтобы она досталась им без труда, безпожертвований, без борьбы и страдания... В этой прекрасной душе яизображу себя... и в этом портрете я наплюю на самого себя и оплачусамого себя. Я изображу себя в двух эпохах жизни: в той, в которую яжил в одном чувстве и прятал свое чувство от разума, как цветок отмороза; и в той, в которую я сознал тождество чувства с разумом,любви с сознанием, но приобрел через это не полное блаженство жизни,а только объективное сознание его…" Философский романэтот, в котором уже слышится не только сильное влияние Гегеля, нодаже гегелевская терминология, остановился в самом начале; вряд лиэта вещь, будь ода закончена, вплела бы новый лавр в писательскийвенец Белинского, который впоследствии отрекся от гегелизма и к томуже не был беллетристом-художником. На Кавказе его продолжалатревожить мысль о материальной нужде. "Я бы выздоровел идушевно, и телесно, — писал он, — если бы будущее нестояло передо мною в грозном виде, если бы приезд мой в Москву былобеспечен. Вот что меня убивает и иссушает во мне источник жизни..Мучимый каждую минуту мыслию о долгах, о нищенстве, о попрошайстве, омоих летах, в которые уже пора приобрести какую-нибудь нравственнуюсамостоятельность, о погибшей бесплодно юности, о бедности моихпознаний, мог ли я забыться в чистой идее? Прикованный железнымицепями к внешней жизни, мог ли я возвыситься до абсолютной? Я увиделсебя бесчестным, подлым, ленивым, ни к чему неспособным, каким-тожалким недоноском, и только в моей внешней жизни видел причину всегоэтого". А во "внешней" жизни все обстояло крайненеблагополучно. С Кавказа он писал Аксакову: "Я получилизвестие, что дела мои насчет сбыта грамматики идут гадко. Впрочем, япривык к такому счастию... но нищета, но необходимость жить на чужойсчет — слуга покорный: или конец такой жизни, или чорт возьмивсе, пожалуй, и меня самого с руками и ногами!.. Если грамматикарешительно не пойдет, то обращаюсь к чорту, как Громобой, и продаюмою душу с аукциона Сенковскому, Гречу или Плюшару, что все равно:кто больше даст. Буду писать по совести, но предоставлю покупщикудуши моей марать и править мою статью как угодно. Может быть, найдуработу и почестнее, но во всяком случае, еду в Петербург, потому чтов Москве, кроме голодной смерти и бесчестия, ожидать нечего". Ноуже в следующем письме он каялся в этих словах и говорил, что "всеэто было плодом минуты отчаяния и ожесточения... Не почитаю этогопереезда неизбежным, не хочу продавать себя с аукциона.. Беда, да итолько! Нет никакого выхода. Или продай свое убеждение, сделай изсебя пишущую машину, — или умирай с голоду... Это становитсяневыносимо. Я боюсь или сойти с ума, или сделаться пошлым человеком,приобщиться к этой толпе, которую так презираю и ненавижу... 1-го или2-го сентября мы выезжаем в Москву, к которой рвется душа и при одноймысли о которой замирает у меня сердце и кружится голова: так страшномне въехать в нее. Этот въезд представляется мне какою-то ужасноюкатастрофою в моей жизни. Одна надежда еще осталась, и та слабая: нетронется ли моя грамматика к моему приезду; без этого я погиб".

Втаком тяжелом настроении духа возвратился он в Москву, но его оживилиновые надежды. Он рассчитывал попасть в журнал, который должен былиздавать Н. А. Полевой, сблизившийся около того времени с Белинским:"Это даст мне, — говорил Белинский, — мою настоящуюжизнь, при одной мысли о которой я уже оживаю и чувствую в себе новуюсилу... О, если бы это сбылось... Тогда бы уже меня не стала мучитьмысль о необходимости переехать в Петербург". Но это не сбылось:Полевой оставил Москву, переехал в Петербург, где принял "новыйкурс", сошелся с Сенковским, Гречем и Булгариным; он понимал,что Белинский по этому курсу не пойдет, и сам дал это понятьБелинскому. Впрочем, Белинский поместил в "Северной Пчеле",1838 г., № 4, статью: "Мочалов в роли Гамлета"; Белинскийхотел продолжать статью, но ему помешали обстоятельства, о которыхПолевой писал своему брату: "Затягивать человека сюда (т. е. вПетербург), когда он притом такой неукладчивый (и довольно дорогосебя ценит), было бы неосторожно всячески, и даже по политическимотношениям". Сотрудничество Белинского, конечно, не могло бытьприятно таким личностям, как новые друзья скользившего по наклоннойплоскости Полевого. Продолжение статьи о Мочалове в роли Гамлетапоявилось уже в "Московском Наблюдателе".

Весной1838 г. положение Белинского несколько улучшилось. В нем уже цениликрупную литературную силу. Собираясь издавать "Московитянин",Погодин и Шевырев в конце 1837 г. думали о сотрудничестве Белинского,который писал об этом одному из своих друзей: "Мне предлагалисотрудничество, но... не надо мне их денег, хоть осыпь меня золотом сголовы до ног". Через несколько месяцев он стал фактическимредактором журнала, в котором прежде подвизались его противники, —"Московского Наблюдателя", приобретенного типографомСтепановым; Белинский погрузился по горло в тяжелую, но любимуюработу. Под влиянием начинавшегося "примирения" сдействительностью "неистовый Виссарион", как звалиБелинского друзья, на некоторое время усвоил себе так не идущий кнему спокойно-академический тон, сквозь который хоть редко, но все жепрорывались иногда вспышки его бурного духа. Еще готовясь к новойжурнальной работе, не зная, где она устроится, Белинский писал: "яразуверился в достоинстве отрицательной любви к добру и чувствую всебе больше снисходительности к подлостям и глупостям литературнойбратии, но зато и больше ревности противоположным образомдействования доказывать истину... Полемика решительно изгоняется изнашего журнала. Из этого отнюдь не следует, чтобы и правда изгоняласьиз него, но дело в манере и тоне... Я имел несчастие обратить на себявнимание правительства не тем, чтобы в моих статьях было что-нибудьпротивное его видам, но единственно резким тоном, и это очень глупо:впредь буду умнее…" В журнале приняли участие московскиедрузья Белинского посторонние сотрудники были случайными и не входилив состав редакции. Сам Белинский работал больше всех. В каждую книжкуон давал литературную хронику; поместил большие статьи "Мочаловв роли Гамлета", о сделанном Полевым переводе "Гамлета",свою драму "Пятидесятилетний дядюшка". Цель журнала была враспространении философских и эстетических воззрений, которыминапитан был кружок; тон изложения был самый спокойный. Кружок, а заним Белинский, верил, что нравственное воззрение на искусство нелепо;философия и искусство не только не должны вооружать человекапротестом против окружающих условий, но, наоборот, заставляютпризнать непреложность и мудрость всего существующего, что истиннаяпоэзия строго объективна. Симпатиями журнала пользовалась тольконемецкая поэзия, в лице Гете, удовлетворяющая этому условию (таккружок понимал Гете), и Белинский долго враждовал с "французами",постоянно указывая на "французскую" бедность мысли ифразерство. От полного, рабского подчинения формуле, которойпоклонялся кружок, Белинского спасало его инстинктивно верноеэстетическое чувство, которое он носил в своей художнической душе. Вэтот период, как, впрочем, и в последующий, Белинский не создалникакой эстетической теории, да едва ли и считал возможной выработкутакой теории. Такой отказ дать эстетическое мерило слышится в словаходной из его тогдашних рецензий на стихи В. Г. Бенедиктова: "Возьмителюбое из мелких стихотворений Пушкина — какая удивительнаяпростота и содержания, и формы, и вместе с тем какая глубокаяжизнь!.. Иногда случается встретить в толпе незнакомое лицо: в немнет ничего особенного, а между тем оно врезается в память, идолго-долго силишься вспомнить, где встречал его. Вот какоевпечатление производят мелкие стихотворения Пушкина, когда ихпрочтешь в первый раз, без особенного внимания. Забудешь иногда игромкое имя поэта, и всем известное название стихотворения, астихотворение помнишь, и когда помнишь смутно, то оно беспокоит душу,мучит ее. Отчего это? — оттого, что во всяком такомстихотворении есть нечто, которое составляет тайну его эстетическойжизни". Зато подчинение его мнениям кружка в других вопросахбыло полное. Вот как, например, определяет он "основную идею"всей французской литературы; "надутость и приторность видеальности и искренность в неверии, как выражение конечногорассудка, который составляет сущность французов, и которым ониторжественно превозносятся, величая его здоровым смыслом"; помнению Белинского, французы "лишены мирового созерцания".Журнал шел плохо и не оправдывал надежд издателя. Белинскийчувствовал, что его положение в "Московском Наблюдателе"становится шатким, и собирался оставить его. Он писал И. И. Панаеву:"Я не могу издавать “Наблюдателя” и нахожу себяпринужденным ныне отказаться от него. Но между тем мне надочем-нибудь жить, чтобы не умереть с голоду — в Москве нечем мнежить: в ней, кроме любви, дружбы, добросовестности, нищеты и подобныхтому непитательных блюд, ничего не готовится. Мне надо ехать в Питери чем скорей, тем лучше…" Очевидно, в кружке началисьссоры и разногласия. Степанов платил Белинскому жалкие 80 руб. асс.;да и эту неимоверно низкую плату давал неохотно, так как журналрасходился слабо. "Я продаю себя, — писал БелинскийПанаеву, — всем и каждому... кто больше даст, не стесняя притоммоего образа мыслей, выражения, словом, — моей литературнойсовести, которая для меня так дорога, что во всем Петербурге нет иприблизительной суммы для ее купли. Если дело дойдет до того, что мнескажут: независимость и самобытность убеждений или голодная смерть, —у меня достанет силы скорее издохнуть как собаке, нежели живомуотдаться в позорное съедение псам... Я готов взять на себя даже ичерновую работу, корректуру и тому подобное, если только за все этобудет платиться соразмерно трудам. Денег! Денег! А работать я могу,если только мне дадут моюработу…"Панаев хлопотал, чтобы доставить ему работу и предлагал участвовать в"Отечественных Записках" и "Литературных Прибавленияхк Русскому Инвалиду". Но Белинский снова взялся за издание"Московского Наблюдателя", которого в 1839 г. вышло ещенесколько книжек, а затем оставил его окончательно.

Нуждаеще сильнее обострилась; приходилось приниматься за уроки; к этомутруду он был малопригоден, но на этот раз немного помогло "примирениес действительностью". Еще раньше оставления журнала Белинскийполучил, с помощью С. Т. Аксакова, место учителя в КонстантиновскомМежевом Институте. Под влиянием его общего мироотношения в данныйпериод служба здесь казалась ему "великой и благодатной своимиследствиями для общества. Пока есть сила, я сам решаюсь на все, чтобыпринести на алтарь общественного блага и свою лепту. К нам приехалпопечитель, назначил у себя в комнатах экзамены выпускным ученикам; яожидал своего экзамена без робости, без беспокойства, сделал его совсем присутствием духа, смело, хорошо; попечитель меня обласкал, яговорил с ним и — не узнавал самого себя… Да,действительность вводит в действительность. Смотря на каждого не поранее заготовленной теории, а по данным, им же самим представленным,я начинаю уметь становиться к нему в настоящие отношения, и потомумною все довольны, и я всеми доволен... Надо во внешности своейпоходить на всех... Простота и, если сила и достоинство, то все-такив простоте, — вот главное". Белинский и не заметил, что,считая себя свободным от ига теории, он именно под таким игом инаходился, и его тогдашнее отношение к жизни именно и было непростым, а навязанным теорией. Не скоро еще сознал он это и сбросил ссебя бремя теории.

Подэто бремя Белинский подпал, переживши первоначальный период своейвнутренней жизни, — период "абстрактного героизма". Вжизни Белинского философские изучения имели беспримерное значение. Онбыл из числа тех людей, для которых "внутренняя жизнь", какон ее называл, бесконечно важнее "внешней".Последовательность его была беспощадна и его не пугали никакиекрайности. Белинский никогда не мог ограничиться простым пониманиемвещей и отношений; на этом понимании он немедленно ставил весь свойдушевный строй и из своего философского мировоззрения выводил иэстетическое воззрение, и нравственную догму. Выше было говорено опостепенном приближении его к "примирению с действительностью".Могучим толчком в этом направлении послужило сближение с Бакуниным,который тогда изучал Фихте и, по выражению Белинского, "втащил вфихтеанскую отвлеченность" своего друга. Белинский уверовал, чтонаше "я" противоположно внешнему миру, что разумсамодеятелен, что мир, как говорит Фихте, "может быть поняттолько из духа, а дух только из воли", — и "уцепилсяза фихтеанский взгляд с энергиею, с фанатизмом". Белинскийпроникся убеждением, что "идеальная-то жизнь есть именно жизньдействительная, положительная, конкретная, а так называемаядействительная жизнь есть отрицание, призрак, ничтожество, пустота";что "мышление есть нечто целое, нечто одно, что в нем нет ничегоособенного и случайного, но все выходит из одного общего лона,которое есть Бог, сам себе открывающийся в творении", и жадныйискатель истины "отбросил многое, что не вязалось с целым ипотому было ложным, было остатком прежних убеждений". Нелегкодавалась ему эта переработка идей: "Я брал мысли готовые, какподарок, — писал он, — но этим не все оканчивалось...жизнию моею, ценою слез, воплей души усвоил я себе эти мысли, и онивошли глубоко в мое существо…" Это философское настроениеон выразил в написанной в Прямухине рецензии на "Опыт системынравственной философии" А. Дроздова. "Человек, —говорит Белинский, — есть орган сознания природы, сосуд духаБожия... Каждый человек развивает собою одну сторону сознания иразвивает ее до известной степени; а возможно — конечное ивозможно — всеобщее сознание должно произойти не иначе, каквследствие этих разносторонних и разнообразных сознаний... Всякийиндивид есть член, есть часть этого великого целого, потому что,развивая свое собственное сознание, он необходимо отдает, завещаетего в общую сокровищницу человеческого духа. Каждый человек долженлюбить человечество, как идею полного развития сознания, котороесоставляет и его собственную цель, следовательно, каждый человекдолжен любить в человечестве свое собственное сознание в будущем, алюбя это сознание, должен споспешествовать ему. И вот его долг, егообязанности, его любовь к человечеству. Эта сладкая вера и это святоеубеждение в бесконечном совершенствовании человеческого рода должныобязывать нас к нашему личному, индивидуальному совершенствованию,должны давать нам силу и твердость в стремлении к нему. Иначе, что жебыла бы наша земная жизнь?.. Не напрасно человек стремится ккакому-то блаженству и ищет его всю жизнь, ищет его и в шумныхнаслаждениях юности, и в безумном упоении пиров, и в ужасах кровавыхбитв, и в тревогах опасностей, и в обольщении славы, и в очарованиивласти, и в неге бездействия, и в сладости труда, и в свете знания, ив наслаждении искусства, и в любви другого сердца... И горе ему, еслион искал этого блаженства путем ложным, если думал обрести его висполнении своих бессознательных эгоистических желаний; и благо ему,если он искал его там, где оно есть, искал его в сознании и путемсознания... Вечность не мечта, не мечта и жизнь, которая служит к нейступенью! Много в ней дурного, но еще больше прекрасного... естьпадение, но есть и восстание; есть стремление, но есть и достижение;есть минуты сомнения и отчаяния... но есть и упоительные минуты веры,когда в груди бывает так тепло, на душе так светло, жизнь становитсятак прекрасна, так полна, так тождественна с блаженством…"Самого Фихте Белинский, плохо знавший немецкий язык, конечно нечитал, а воспринял его от Бакунина.

Вскоредрузья перешли к изучению Гегеля. Великий метафизик создал стройнуюсистему миропонимания; отвергая немыслимую кантову "вещь всебе", Гегель признал, что все сущее есть мыслимое, и вывел изэтого единства тождество мышления и бытия, субъекта и объекта,познающего и познаваемого; философское мышление есть самосознание вчеловеке Абсолютного Духа; весь видимый мир есть проявление этойабсолютной идеи, которая стремится сама себя раскрыть и идет к этомуразными ступенями развития; такими ступенями являются искусство,государственность: первое — воплощение красоты, вторая —воплощение разума. Белинского захватила грандиозность всепоглощающейсистемы так же, как и его друзей. Герцен писал об этом увлечениивсеобъемлющей философией: "Молодые люди так преисполнилисьучением берлинского философа, что у них отношение к жизни, кдействительности сделалось школьное, книжное... Человек, который шелгулять, шел для того, что бы отдаваться пантеистическому чувствусвоего единства с космосом... Слеза, навертывавшаяся на веках, быластрого отнесена к своему порядку, к “гемюту” или “ктрагическому в сердце”…" Белинскому, с его дивнойфилософской организацией ума, с редкой дисциплинированностью мысли,легко было усвоить себе философию Гегеля даже в пересказе Бакунина,без непосредственного знакомства с подлинником, и он понял все в ней,за исключением одного (и это была общая ошибка всех русскихгегелианцев), что, хотя Гегель и признавал разумное действительным, адействительное разумным, но не все в жизни считал действительностью,а только то, что помогает развитию самопознания абсолютной идеи. Но врусских умах, и в том числе в уме Белинского, Гегель отразилсяневерно; русские гегелианцы искали в философии указания, как надожить, и вывели из гегелевского мировоззрения, что все в мире самоидет к совершенству, что бороться не для чего, протестоватьнеразумно, надо жить в сфере мыслей и мышленьем служить самораскрытиюабсолюта. Так уверовал и Белинский и, пережив период отчаяния ибезверия, с головой ринулся в созданную этим ложным истолкованиемГегеля нирвану. Первый так понял гегелевскую философию Бакунин,изложивший свой взгляд в предисловии к "Гимназическим речам"Гегеля, в "Московском Наблюдателе" 1838 г., когда журналперешел в руки Белинского, и в нем стали участвовать его друзья. "Сприродой и жизнью опять примирись! — проповедовал Бакунинсловами поэта. — Прекрасна вселенна... все в жизни к великомусредство; и горе, и радость — все к цели одной… все вжизни прекрасно, все благо…" Бакунин бранил"прекраснодушие", это призрачное "самоосклабление",и советовал примирение с действительностью, "потому чтодействительность всегда побеждает, и человеку остается или помиритьсяс нею и сознать себя в ней и полюбить ее, или разрушиться самому…"В области эстетики, что очень важно для понимания тогдашнихлитературных мнений Белинского, Бакунин указывал на примеры Шиллера,который был прекраснодушным, пока "богатая субстанция вынеслаего из отвлеченности, и каждый новый год его жизни был шагом кпримирению с действительностью", и Пушкина, который также началпрекраснодушной борьбою с действительностью, и лишь "гениальнаясубстанция насильно привела его к примирению с действительностью".Вступив в полосу "примирения", Белинский стал с обычнымсвоим жаром служить новому идолу. Первые проблески нового воззрения вего писаниях встречаются в статье "Мочалов в роли Гамлета"("Московский Наблюдатель" 1838 г.): "Для Шекспира нетни добра, ни зла; для него существует только жизнь, которую онспокойно созерцает и сознает в своих созданиях, ничем не увлекаясь,ничему не отдавая преимущества. И если у него злодей представляетсяпалачом самого себя, то это не для назидательности и по ненависти кзлу, а потому, что это так бывает в действительности, по вечномузакону разума... Эта объективность совсем не есть бесстрастие:бесстрастие разрушает поэзию, а Шекспир есть великий поэт. Он тольконе жертвует действительностью своим любимым идеям... Для людейсобственно жизнь есть подвиг, выполнение которого есть блаженство...но только тогда, когда человек, уничтожив свое “я”, вовнутреннем созерцании или сознании абсолютной жизни снова обретаетего в ней…" Отголосок увлечения Гегелем слышится и вдругом месте этой статьи, где Белинский говорит о "тоймирообъемлющей и последней философии нашего века, которая,развернувшись, как величественное дерево, из одного зерна, покрыласобою и заключила в себе, по свободной необходимости, все моментыразвития духа и, не принимая в себя ничего чуждого, но, живясобственной жизнью, из своих же недр развитою, во всяком, дажеконечном развитии видит развитие абсолютного духа, конкретно слитогос явлением…" Об этом упоении философией говорит однописьмо Белинского к приятелю: "Только в ней ты найдешь ответы навопросы души твоей, только она даст мир и гармонию душе твоей иподарит тебя таким счастием, какого толпа и не подозревает и какоговнешняя жизнь не может ни дать тебе, ни отнять у тебя. Ты будешь не вмире, но мир будет в тебе. В самом себе, в сокровенном святилищесвоего духа найдешь ты высшее счастие, и тогда твоя маленькаякомнатка, твой убогий и тесный кабинет будет истинным храмом счастия.Ты будешь свободен, потому что не будешь ничего просить у мира, и мироставит тебя в покое, видя, что ты ничего у него не просишь".Далее Белинский делает частный, практический вывод из сказанного:"Пуще всего оставь политику... Политика у нас в России не имеетсмысла и ею могут заниматься пустые головы. Люби добро и тогда тыбудешь необходимо полезен своему обществу, не думая и не стараясьбыть ему полезным. Если бы каждый из индивидов, составляющих Россию,путем любви дошел до совершенства, — тогда Россия без всякойполитики сделалась бы счастливейшею страною в мире. Просвещение —вот путь ее к счастию... Мы еще не имеем прав, мы еще рабы, еслиугодно, но это оттого, что мы еще должны быть рабами. Россия ещедитя, для которого нужна нянька, в груди которой билось бы сердце,полное любви к своему питомцу, а в руке которой была бы лоза, готоваянаказывать за шалости... Гражданская свобода должна быть плодомвнутренней свободы каждого индивида, составляющего народ, авнутренняя свобода приобретается сознанием. Вино полезно для людейвзрослых и умеющих им пользоваться, но гибельно для детей, а политикаесть вино, которое может превратиться даже в опиум... Итак, оставимидти делам, как они идут, и будем верить свято и непреложно, что всеидет к лучшему, что существует одно добро"...

Полуголодныйхвалитель разлитого в окружающей действительности счастьяостановиться на этом, конечно, не мог; служение догме должно былосвершиться до конца, надо было идти вплоть до тупика. И Белинскийпошел. В числе помещенных им в "Московском Наблюдателе"1838 г. рецензий есть одна небольшая заметка о книжках некоего А.Тейльса, которые Белинский рекомендует, как "полезное иназидательное чтение для крепостных людей, сбор истин, принадлежащихк быту этого сословия". Те места гоголевской "Переписки сдрузьями", которые через несколько лет так ужаснули Белинскогосвоим крепостническим духом, представляют собою розовую водицу всравнении с рекомендованными Белинским книжками, автор которыхпроповедует крестьянам: "Барыня мать ваша; она кормилица и вас идетей ваших, и семейных ваших, — надо отслужить; неуспокаивающий господ своих, неверный им, противник, недоброжелатель —все это встретит в детях своих, они отплатят за господ; взыщут с когоиз вас по приказу ли барина или и сам барин, помолитесь Господу,чтобы Он умилостивил опять до вас барина…" Самое жехарактерное выражение настроения, владевшего тогда Белинским, ипленивших его ум мыслей находим в трех статьях — по поводу"Бородинской годовщины" Жуковского, "Очерковбородинского сражения" Ф. Н. Глинки и о критике Гете —Менцеле. "Ничто так не расширяет духа человеческого, —писал Белинский в первой статье, — ничто не окрыляет его такиммогучим орлиным полетом в безбрежные равнины царства бесконечного,как созерцание мировых явлений жизни... Вот где скрывается абсолютноезначение истории, и вот почему занятие ею есть такое блаженство,какого не может заменить человеку ни одна из абсолютных сфер, вкоторых открывается его духу сущность сущего и родственно сливается сним до блаженного уничтожения его индивидуальной единичности. Да, ктоспособен выходить из внутреннего мира своих душевных, субъективныхинтересов, чей дух столько могуч, что в силах переступить за чертузаколдованного круга прекрасных, обаятельных радостей и страданийсвоей человеческой личности, вырваться из их милых, лелеющих объятий,чтобы созерцать великие явления объективного мира и их способностьусвоять в субъективную собственность через сознание своей с нимиродственности, — того ожидает высокая награда, бесконечноеблаженство... Но когда мировое историческое событие есть в то жевремя и факт отечественной истории, и его субстанциальнаяродственность с духом созерцающего просветлит до прозрачности еготаинственную сущность, — о, тогда его блаженство будет ещешире, бесконечнее... К таким-то великим мировым явлениям принадлежитбитва бородинская..." "Великое прошлое родило великоенастоящее", — говорит Белинский об открытии памятника набородинском поле и завершает статью истолкованием сокровенного смыслаэтого "великого настоящего", в котором видна "неслучайность, а самая строгая, самая и разумная необходимость,открывающая себя в истории народа русского. Ход нашей историиобратный в отношении к европейской: в Европе точкою отправления жизнивсегда была борьба и победа низших ступеней государственной жизни надвысшими... у нас совсем наоборот: у нас правительство всегда шловпереди народа, всегда было звездою путеводною к его высокомуназначению; царская власть всегда была живым источником, в котором неиссякали воды обновления, солнцем, лучи которого, исходя от центра,разбегались по суставам исполинской корпорации государственного телаи проникали их жизнью и светом. Отношение высших сословий к низшимпрежде состояло в патриархальной власти первых и патриархальнойподчиненности вторых, а теперь в спокойном пребывании каждого в своихзаконных пределах, и еще в том, что высшие сословия мирно передаютобразованность низшим, а низшие мирно ее принимают... И потому-товсякий шаг вперед русского народа, каждый момент развития его жизнивсегда был актом царской власти; но эта власть никогда не былаабстрактною и произвольно-случайною, потому что она всегдатаинственно сливалась с волею Провидения — с разумноюдействительностью, мудро угадывая потребности государства, сокрытые внем без ведома его самого, и приводя их в сознание... Жизнь всякогонарода есть разумно-необходимая форма общемировой идеи, и в этой идеезаключается и знание, и сила, и мощь, и поэзия народной жизни; аживое, разумное сознание этой идеи есть и цель жизни народа, и вместеее внутренний двигатель. Петр Великий, приобщив Россию к европейскойжизни, дал через это русской жизни новую, обширнейшую форму, ноотнюдь не изменил ее субстанциального основания... Вот взгляд —истинный и единый, который должен взять за основание историк русскогонарода... Будем уметь быть гордыми собственною национальностью,основными стихиями своей народной индивидуальности... Достижение целивозможно только через разумное развитие не какого-нибудь чуждого ивнешнего, а субстанциального, родного начала народной жизни, итаинственное зерно, корень, сущность, жизненный пульс нашей народнойжизни выражается словом “царь”... Бородинское торжествонынешнего года невольно навело нас на эти мысли: оно было мыслиюцаря, перешедшею в торжество народа..." Представив, такимобразом, себе, в своем распаленном воображении, несчастную Россию,окутанную крепостничеством и всяческим произволом, как какую-тосчастливую Аркадию, страну всеобщего блаженства и царствобеспрепятственно осуществляющего свою волю абсолютного разума,Белинский в другой своей "бородинской" статье —рецензии на книгу Ф. Глинки, объяснял свои мысли еще шире:"Государство есть высший момент общественной жизни и ее высшая иединая разумная форма. Только ставши членом государства, человекперестает быть рабом природы, но делается ее повелителем и только какчлен государства является он существом истинно-разумным...Государство есть разумное, а потому и священное явление... Коренныегосударственные постановления священны, потому что они суть основныеидеи не какого-нибудь известного народа, но каждого народа, и ещепотому, что они, перешедши в явления, ставши фактом, диалектическиразвивались в историческом движении, так что самые их изменения сутьмоменты их же собственной идеи... Нет власти, которая бы не была отБога, но всякая власть от Бога — говорит св. писание, и этислова заключают в себе глубокую мысль и непреложную истину... Ктовнушил человеку чувство мистического, религиозного уважения квиновнику дней своих, освятил сам и звание отца, тот освятил сам извание царя, превознес его главу превыше всех смертных и земнуюучасть его поставил вне зависимости от случайной воли людской, сделавличность его священною и неприкосновенною. Человечество не помнит,когда преклонило оно колени перед царскою властью, потому что этавласть была не его установлением, но установлением Божиим, не визвестное и определенное время совершившимся, но от века вбожественной мысли пребывшим. Поэтому царь есть наместник Божий, ацарская власть, замыкающая в себе все частные воли, естьпрообразование единодержавия вечного и довременного разума... Имямонарха для подданных есть слово мистическое, таинственное,священное: оно заставляет магическою силою заключенной в нем идеипризнавать целый народ, как единого человека, и бесконечное множествоиндивидуальных особенностей сливает в единое тело, в единую живуюдушу, имеющую в своем акте сознания единое я.. Из миллионов людей онодин избран Богом, и миллионы не могут ревновать его избранию идобровольно преклоняют перед ним колени, как перед существом высшегорода, и охотно повинуются ему... Всякий человек есть сам себе цель, ижизнь дана ему, как удовлетворение, как счастие, как блаженство, ккоторым он имеет полное право стремиться, особенно со своими личнымипотребностями, наклонностями и средствами. Внутри себя носит онтаинственный и бесконечный мир, полный желаний, порывов, стремлений,страданий и радостей, и только через удовлетворение этого своего мираможет он достигнуть счастия. Это мир внутренний, мир субъективныйчеловека, сфера, в которой он сам себе цель и, кроме себя и личногосвоего удовлетворения, имеет право никого и ничего не знать…"Правда, у Б. все это было смягчено замечаниями, что "субъективнаяличность не должна быть эгоистическою"; что "почва, накоторой вырастают благородные плоды разумного опыта, естьнравственное чувство", но все же главный нерв статьи составляетславословие царящей действительности, "разумной и непреложнойнеобходимости". "Сила есть право, и право есть сила" —вывел из Гегеля Б. и долго питался этою мыслью. О своей статье поповоду книги Глинки он говорил Панаеву, что читал ее Бакунину: "Онпришел от нее в восторг... Я сам чувствую, что статейкавытанцевалась... Против убеждений никакая сила не заставит менянаписать ни одной строчки... Мне легче умереть с голоду, чемпотоптать свое человеческое достоинство, унизить себя перед кем бы тони было или продать себя... Эта статья резка, — я знаю; но уменя в голове ряд статей еще более резких". Герцен однаждызаметил ему: "Знаете ли, что с вашей точки зрения вы можетедоказать, что и чудовищный произвол разумен и должен существовать".Б. ответил: "Без всякого сомнения" и прочел Герцену..."Бородинскую годовщину" Пушкина. Выбор этого стихотворениязнаменателен; он показывает, до какой степени Б. был поглощентеорией. Патриотическая пьеса Пушкина очень мало подходит к теорииоправдания всего существующего, но для Б. было достаточно и того, чтоэто — песня торжествующей, победившей, а потому, конечно, иправой силы. Еще резче и ярче преклонение перед действительностью встатье "Менцель, критик Гете". Б. патетически восклицает:"Дело Питтов, Фоксов, О'Конелей, Талейранов, Кауницев иМеттернихов — участвовать в судьбе народов и испытывать своевлияние в политической сфере человечества. Дело художников —созерцать “полное славы творение” и быть его органом, ане вмешиваться в дела политические и правительственные... Все, чтоесть, необходимо, разумно и действительно. Посмотрите на природу,приникните с любовью к ее материнской груди, прислушайтесь к биениюее сердца — и увидите в ее бесконечном разнообразииудивительное единство, в ее бесконечном противоречии удивительнуюгармонию... Если же мир природы, столь разнообразный, столь,по-видимому, противоречивый, так разумно-действителен, то неужеливысший его — мир истории есть не такое жеразумно-действительное развитие божественной идеи?.. Разум не создаетдействительности, а сознает ее, предварительно взяв за аксиому, чтовсе, что есть, все то и необходимо, и законно, и разумно... Для неговсе народы и все эпохи равно велики и важны, как выражение абсолютнойидеи, диалектически в них развивающейся... Так же точно смотрит разуми на все явления действительности, видя в них необходимые явлениядуха. Блаженство и радость, стремление и отчаяние, вера и сомнение,деятельность и бездействие, победа и падение, борьба, раздор ипримирение, торжество страстей и торжество духа, сами преступления,как бы они ни были ужасны, все это для него явления одной и той жедействительности, выражающие необходимые моменты духа или уклоненияего от нормальности вследствие внутренних и внешних причин...Искусство есть воспроизведение действительности; следовательно, егозадача не поправлять и не прикрашивать жизнь, а показывать ее так,как она есть в самом деле... Шекспир не думает ничего развивать идоказывать, а изображает жизнь, как она есть". Развивая рядом снравственно-политической эту эстетическую теорию, Б. излагал мысль,которой касался довольно давно — еще в одной рецензии на стихиПолежаева: Б. отказывался признать его поэтом, потому что еготворения — "стон нестерпимой муки субъективного духа, а непесни, не гимны, то веселые и радостные, то важные и торжественные,прекрасному бытию, объективно созерцаемому. Истинный поэт не есть нигорлица, тоскливо воркующая грустную песнь любви, ни кукушка,надрывающая душу однообразным стоном скорби, но звучныйгармонический, разнообразный соловей, поющей песнь природы...Создания истинного поэта суть гимн Богу, прославление его великоготворения... В царстве Божием нет плача и скрежета зубов — в немодна просветленная радость, светлое ликование, и сама печаль в неместь только грустная радость... Вопли растерзанного духа,сосредоточение в скорбях и противоречиях земной жизни доказываютпребывание на земле и только тщетное порывание к светлому, голубомунебу — подножию престола Вездесущего…" Такрассуждал Б., не замечая, куда заводили его эти мысли, шедшие отчистого служения абстрактной идее. Есть основания согласиться смнением, высказанным Е. А. Соловьевым, что в этих проповедях"слышится тон измученного человека". Прославлениедействительности шло у Б. одновременно с отчаянной материальнойнуждою. Савл долго боролся и страдал, пока стал Павлом, — и какнепохож на проповедываемое им "примирение", "спокойствие","созерцание" бурный, порывистый тон его статей. Вскоре емубыло суждено наконец обрести веру.

Этотдушевный перелом был тесно связан с внешним переломом в жизни Б. —переездом в Петербург, куда после долгих сборов и колебаний наконецрешился ехать Б. По рассказу Панаева, переезд Б. в Петербург былрешен таким образом. Он согласился на условия Краевского, которыйдолжен был выслать ему незначительную сумму на уплату долгов и наотъезд и обещал платить ему 3500 руб. асс. в год, с тем чтобы Б.принял на себя весь критический и библиографический отдел"Отечественных Записок". Условия эти, конечно, были оченьтяжкие, особенно если принять во внимание ту массу, и притомбезобразную по содержанию, библиографии, которая выпадала на долюнашего критика в журнале Краевского, но рассуждать не приходилосьмного, благо дело, литературное дело, было найдено. Собираясь вПетербург, он писал Станкевичу: "Еду в Питер на житье. Зачем? —“Горе мыкать, жизнью тешиться, с злою долей переведаться”.Без фраз, я узнал теперь, что не годится порядочному человекуотдавать свою жизнь и свое счастие на волю случайностей, что для тогои другого надо побороться, поработать... Мне страшно самому себевыговорить мои намерения, не только другому. Чтобы привести их висполнение, мне надо оторваться от своего родного круга, мне —робкой, запертой в самой себе натуре — перенестись в сферучуждую, враждебную — страшно подумать, а время близко! Этотпоследний опыт не удастся — все надежды к чорту! Москвапогубила меня, в ней нечем жить и нечего делать и нельзя делать, арасстаться с нею тяжелый опыт".

Воктябре 1839 г. Б. оставил Москву и переехал в так долгопривлекавший, но и страшивший его Петербург, в мыслях о котором длянего было, по его словам, "что-то горькое, сжимающее грудьтоскою, но вместе с тем и что-то дающее силу, возбуждающеедеятельность и гордость духа". О впечатлении, произведенномПетербургом на Б., говорит его статья 1845 г. "Петербург иМосква": "Петербург оригинальнее всех городов Америки,потому что он есть новый город в старой стране, следовательно, естьновая надежда, прекрасное будущее этой страны... ИностранецАльгаротти сказал: “Петербург есть окно, через которое Россиясмотрит на Европу” — счастливое выражение, в немногихсловах удачно схватившее великую мысль! Вот в чем его идея и,следовательно, его великое значение, его святое право на вековечноесуществование! Говорят, что Петербург выражает собою только внешнийевропеизм. Положим, что и так; но при развитии России, совершеннопротивоположном европейскому, т. е. при развитии сверху вниз, а неснизу вверх, внешность имеет гораздо высшее значение, большуюважность, нежели как думают... Петербург есть образец для всей Россииво всем, что касается до форм жизни, начиная от моды до светскоготона, от манеры класть кирпичи до высших таинств архитектурногоискусства, от типографского изящества до журналов, исключительновладеющих вниманием публики". Петербург, говорит Пыпин, "поразилБелинского, как новое явление русской жизни, невольно приковывавшее ксебе внимание. Та “действительность”, которой с такойревностью доискивался Б. в своих кабинетных теориях, предстала передним во всей своей реальности и — была решительно непохожа натеорию. Эта действительность сама бросалась в глаза; от нее нельзябыло укрыться, как в Москве, в своем кружке, где друзья жили как вукромном захолустье, не видя и не слыша той машины, которая управлялаих теоретической деятельностью... Здесь в первый раз “общество”является ему не как отвлеченное представление, а как живое собраниеизвестных сословий, разрядов людей, типов, характеров; он должен былувидеть и настоящие свойства, и влияние этого “общества”,тяготеющее над ним самим и его действительностью. Ему надо былотолько отложить на минуту в сторону теоретические отвлеченности,чтобы жизнь явилась перед ним в совершенно ином свете…"Московские влияния начали в душе Б. "перегорать", он ужепобеждал их и сбрасывал с себя их путы. Процесс этот совершался в немнелегко, болезненно, но это была, так сказать, "нормальнаяболезненность", обычные терзания духа, рвущегося на волю изставшей для него тесною оболочки. В его первых петербургских статьяхеще чувствуются отголоски московских понятий, но эти отголоскистановятся все слабее и слабее и вскоре замирают навсегда. Дело тут,конечно, не столько во внешней обстановке Петербурга, в сущности малоотличавшейся от московской, сколько просто в том, что Б. был приведенк перелому естественным ходом своего развития. "Петербург в этомслучае только местное и хронологическое, внешнее обозначение. Как нибыл далек он от жизни, но ее голос проник и в его уголок, и понятно,как должен был откликнуться Б., увидев жизнь такою, какова она есть,а не сквозь призму эстетического оптимизма. И года не прошло современи перехода Б. в "Отечественные Записки", как онявился совсем не тем, чем был раньше, и "сжег то, чемупоклонялся". В самом конце 1839 г. он писал Боткину: "Скороли настанет время, когда я перестану стыдиться написанного илисказанного мною, перестану переходить от одной детскости к другой...Скоро ли мое слово будет мыслию, а не фразою, скоро ли ощущения,производимые на меня объективным миром, будут формироваться во мнемыслями, а не случайными порывами…" Через пять недель онписал ему уже яснее и определеннее: "В душе моей сухость,досада, злость, желчь, апатия, бешенство и пр. и проч. Вера в жизнь,в дух, в действительность отложена на неопределенный срок, до лучшеговремени, а пока в ней — безверие и отчаяние... Петербург былдля меня страшною скалою, о которую больно стукнулось моепрекраснодушие. Это было необходимо, и лишь бы после стало лучше, ябуду благословлять судьбу, загнавшую меня на эти финские болота. Нопока это невыносимо, выше всякой меры терпения... Нас губилкитаизм... Мы весь божий свет видели в своем кружке... Чтоб узнать,что такое русская читающая публика, надо пожить в П... Что же сказатьо моем новейшем и настоящем вступлении в разбор брошюрок о Бород.битве? Дорого дал бы я, чтобы истребить его". Через несколькодней Б. пишет ему: "В Питер бы вас, дураков, — там бы выпоумнели, там бы вы узнали, что такое российская действительность…"Спустя месяц он пишет: "По-прежнему брезгаю французами... ноидея общества обхватила меня крепче, и пока в душе останется хотьискорка, а в руках держится перо, — я действую. Мочи нет, кудани взглянешь — душа возмущается, чувства оскорбляются... Кудаприклонить голову, где сочувствие, где понимание, где человечность?Мы живем в страшное время, судьба налагает на нас схиму, мы должныстрадать, чтобы нашим внукам было легче жить... Умру на журнале и вгроб велю положить под голову книжку “О. З.”. Я литератор— говорю это с болезненным и вместе радостным и гордымубеждением. Литературе расейской моя жизнь и моя кровь". Этизнаменитые слова являются кульминационным пунктом литературнойдеятельности Б.; даже он, такой возвышенный, редко доходил до такойдуховной высоты и чистоты. В июне Б. писал Боткину: "На насобрушилось безалаберное состояние общества, в нас отразился один изсамых тяжелых моментов общества, силою отторгнутого от своейнепосредственности и принужденного тернистым путем идти кприобретению разумной непосредственности, к очеловечению. Положениеистинно трагическое!... Что делать? Гибель частного в пользу общего —мировой закон... Обстоятельства жизни (причина которых в состоянииобщества) не дали нам положительного образования и лишили всякойвозможности сродниться с наукою; с действительностью мы в ссоре и поправу ненавидим и презираем ее. Где ж убежище нам? — Нанеобитаемом острове, которым и был наш кружок... В Петербурге снеобитаемого острова я очутился в столице, журнал поставил меня лицомк лицу с обществом, и Богу известно, как много перенес я!.. Меняубило это зрелище общества, в котором властвуют и играют роли подлецыи дюжинные посредственности, а все благородное и даровитое лежит впозорном бездействии на необитаемом острове... С французами япомирился совершенно; не люблю их, но уважаю. Ихвсемирно-историческое значение велико. Они не понимают абсолютного иконкретного, но живут и действуют в их сфере. Любовь моя к родному, крусскому стала грустнее: это уже не прекраснодушный энтузиазм, нострадальческое чувство". "Все субстанциальное, —говорит Б. своими гегелианскими терминами, — в нашем народевелико, необъятно, но определение гнусно, грязно, подло". Ещеярче, еще горячее звучит духовный переворот в октябрьском письме Б.:"Проклинаю мое гнусное стремление к примирению с гнусноюдействительностью! Да здравствует великий Шиллер, благородный адвокатчеловечества, яркая звезда спасения, эмансипатор общества от кровавыхпредрассудков предания! Для меня теперь человеческая личность вышеистории, выше общества, выше человечества. Это мысль и душа века!Боже мой, что со мною было — горячка или помешательство ума —я словно выздоравливающий…" В следующем письме Б.говорит: "Нет в мире места гнуснее Питера, нет поганее питерскойдействительности, но я от нее не потерял, а приобрел — я глубжечувствую, больше понимаю, во мне стало больше внутреннего идуховного. Если бы гнусная действительность не высасывала из менякапля по капле крови, — я бы помешался. Оторваться от обществаи затвориться в себе — плохое убежище... Для меня — такчеловеческая природа есть оправдание всего. Событие — вздор,чорт с ним... Важна личность человека, надо дорожить ею выше всего…"В конце года Б. писал Боткину: "Я ужасно изменяюсь; но это нестрашит меня, ибо с пошлою действительностью я все более и болеерасхожусь, в душе чувствую больше жару и энергии, больше готовностиумереть и пострадать за свои убеждения... Боже мой, сколькоотвратительных мерзостей сказал я печатно, со всею искренностью, совсем фанатизмом дикого убеждения!.. Тяжело и больно вспомнить!Проснулся я — и страшно вспомнить мне о моем сне... А этонасильственное примирение с гнусною расейскою действительностью".На этот раз Б. действовал и мыслил вполне самостоятельно, невоспринимая ничьих взглядов. Как мы видели, первая встреча с яркимпредставителем того направления, к которому теперь примкнул Б.,Герценом, только укрепила Б. в его тогдашних воззрениях; сблизился онс Герценом лишь тогда, когда душевная перемена в нем уже завершилась.Эстетическое мироотношение сменилось широким гуманно-политическим, и"новому" Б. было стыдно вспоминать о "прежнем" Б.Найдя однажды у Панаева на столе книжку "Отечественных Записок",развернутую на статье о Менцеле, Б. вне себя швырнул книжку на пол исказал: "Что, вы это нарочно хотите поддразнивать меня,подсовывая мне на глаза эту статью?". Панаев едва его успокоил.Деятельность его теперь приняла общественный характер, — и"Отечественные Записки" стали, благодаря имени Белинского,благородным поприщем, на котором подвизались лучшие представителирусского общества сороковых годов. В этой плеяде Белинский был самойяркой звездой.

Внешниеусловия жизни Белинского изменились очень мало. По-прежнему онизнывал под бременем тяжелой срочной работы, которую наваливал на егоплечи эксплуататор Краевский, сущий "жид", как называл егоБелинский. Гениальный критик должен был разбирать все, чтоприсылалось из редакции: водевили, календари, сонники,сельскохозяйственные руководства и т. под. Белинский был вечнозавален грудами печатного материала. Ему приходилось вести полемику,следя за всеми выходками Греча, Булгарина, Сенковского с братией,писать большие критические статьи и обзоры, поставлять рецензии навсе, что появлялось на книжном рынке. При всей своей трудоспособностии усидчивости Белинский не был способен работать правильно постольку-то часов в день и трудился ненормально, урывками, таксказать, "запоем", надрывая таким образом свое и без тогослабое здоровье. Тягость этого поистине каторжного труда ещеусиливалась внутренней борьбой, которая разрывала душу Белинского,ломкой старых воззрений и выработкой новых, которая далась емунелегко. Отзвуки этого настроения слышатся часто в его переписке.Иногда он отказывался понимать существующее, и жизнь начиналаказаться ему какой-то безобразной, хаотической игрой, лишенной идеи ицели. "Жизнь — ловушка, — писал он однажды, —а мы мыши; иным удается сорвать приманку и выйти из западни, нобольшая часть гибнет в ней, а приманку в ней разве понюхает... Будемже пить и веселиться, если можем: нынешний день наш, — ведьнигде на наш вопль нету отзыва! Живет одно общее, а мы —китайские тени, волны океана; — океан один, а волн много было,много есть и много будет, и кому дело до той или другой? Да, жизньигра в банк; сорвал — твое, сорвали — бросайся в реку,если боишься быть нищим…" Часто вдохновенно и с жаромначатые строки у него, в конце концов, — как говорил он, —"не вытанцовывались", и он с горечью в душе перечитывалнаписанное: "ту же бы песенку, да не так бы спел".

СотрудничествоБелинского в изданиях Краевского началось с напечатанной в"Литературных Прибавлениях к Русскому Инвалиду" 1839 г., т.II, № 6, небольшой рецензии на какую-то глупую книжонку "Новейшийи самый полный Астрономический Телескоп". "ОтечественныеЗаписки" сначала расходились довольно слабо, что беспокоилоБелинского, уже привыкшего в Москве к богатой читательской аудитории,и он стал заботиться о "большой" публике, жадно читавшейтогда Булгарина, Греча и Сенковского. Белинский признавал, что успеху"Отечественных Записок" мешают "Греч с Булгариным, —хвала и честь российской публике... Живя в Москве, я даже стыдился иговорить о Грече, считая его призраком; но в Питере он авторитетбольше Сенковского". Перед Белинским обрисовалась тяжелая задача— начать воспитание читателя с самых азов, завоевать себепублику, и успех сикофантов литературы заставил его крепкопризадуматься, отбросить аристократические литературные привычкикружка Станкевича, взяться за работу в своем роде черную. Такойработой представлялась ему теперь журналистика. Он писал Боткину,"что для нашего общества журнал все, и что нигде в мире не имеетон такого важного и великого значения, как у нас... Журнал поглотилтеперь у нас всю литературу; публика не хочет книг, хочет журналов —и в журналах печатают целиком драмы и романы, а книжки журналов —каждая в пуд весом. Теперь у нас великую пользу может приносить, длянастоящего, и еще больше для будущего, кафедра, — но журналбόльшую, ибо для нашего общества прежде науки нужначеловечность, гуманистическое образование". Так смотрел теперьБелинский на свое призвание, видя в нем служение освобождению иразвитию личности. Его старая, "московская" вера рухнуланепоправимо: все, что видел он вокруг себя, противоречило теперь егопринципу, все звало к борьбе и протесту. Изменились и эстетическиевоззрения Белинского; ему самому казалось странным его прежнеетребование от творчества невозмутимости и бесстрастия. В 1843 г. онписал: "дух нашего времени таков, что величайшая творческая силаможет только изумить на время, если она ограничивается птичьимпением, создает себе свой мир, не имеющий ничего общего с философскоюи историческою действительностью современности, если она воображает,что земля недостойна ее, что ее место на облаках, что мирскиестрадания и надежды не должны смущать ее таинственных сновидений ипоэтических созерцаний! Свобода творчества легко согласуется сослужением современности: для этого не нужно принуждать себя писать натемы, насиловать фантазию; для этого нужно только быть гражданином,сыном своего отечества, своей эпохи, усвоить себе его интересы, слитьсвои стремления с его стремлениями; для этого нужна симпатия, любовь,здоровое практическое чувство истины, которое не отделяет убежденийот дела, сочинения от жизни". Наконец, сознанный и твердопоставленный великий философский и политический принцип благаличности уяснил Белинскому настоящее его отношение кдействительности, и искатель правды отвернулся от своего старогогегелианства. "Я имею, — писал он, — особенно важныепричины злиться на Гегеля, ибо чувствую, что был верен ему (вощущении), мирясь с расейскою действительностью, хваля Загоскина иподобные гнусности и ненавидя Шиллера... Судьба субъекта,индивидуума, личности важнее судеб всего мира... Мне говорят:развивай все сокровища своего духа для свободного самонаслаждениядухом, плачь, дабы утешиться, скорби, дабы возрадоваться, стремись ксовершенству, лезь на верхнюю ступень лестницы развития, аспоткнешься — падай, чорт с тобою... Благодарю покорно, ЕгорФедорыч (Гегель), кланяюсь вашему философскому колпаку; но со всемподобающим вашему философскому филистерству уважением честь имеюдонести вам, что если бы мне и удалось взлезть на верхнюю ступеньлестницы развития, — я и там попросил бы вас отдать мне отчетво всех жертвах условий жизни и истории, во всех жертвахслучайностей, суеверия, инквизиции, Филиппа II и пр.; иначе я сверхней ступени бросаюсь вниз головою. Я не хочу счастия и даром,если не буду спокоен насчет каждого из моих братий по крови... Это,кажется, мое последнее миросозерцание, с которым я и умру. Впрочем, яот этого страдаю, но не стыжусь этого... Год назад я думалдиаметрально противоположно тому, как думаю теперь, — и, право,я не знаю, счастие или несчастие для меня то, что для меня думать ичувствовать, понимать и страдать одно и то же". Белинского частоупрекали в ренегатстве, "измене убеждениям". Лучшим ответомна такой упрек будут его прекрасные слова, сказанные в рецензии на"Речь о критике" А. В. Никитенки ("ОтечественныеЗаписки" 1842 г., № 9): "Подвинуться вперед в сознании, отнизшей его ступени перейти к высшей не значит изменять своимубеждениям. Убеждение должно быть дорого потому только, что оноистинно, а не потому, что оно наше. Как скоро убеждение человекаперестало быть в его разумении истинным, он уже не должен называтьего своим: иначе он принесет истину в жертву пустому, ничтожномусамолюбию и будет называть “своим” ложь. Людей последнегоразряда довольно на белом свете; они заставляют себя насильно веритьтому, чему верили прежде свободою, и чему теперь уже им не верится.Они думают унизиться, отказавшись от одного убеждения в пользудругого, забывая, что это другое есть истина, и что истина вышечеловека. Другое дело переходить от убеждения к убеждению вследствиевнешних расчетов, эгоистических побуждений: это низкo и подло…""Талант, — говорил Белинский, — сам по себе нередкость; но он всегда был и будет редкостью в соединении сострастным убеждением, со страстной деятельностью, потому что толькотогда он может быть действительно полезен обществу. Что касается довопроса, сообразна ли со способностью страстного, глубокого убежденияспособность изменять его, он давно решен для всех тех, кто любитистину больше себя и всегда готов пожертвовать ей своим самолюбием…"Гуманность озарила эстетическое понимание Белинского, который говорилв цитированной выше рецензии: "Горько думать, что между людьми,при рождении помазанными свыше елеем вдохновения, есть “птицы”:они счастливы, если им поется, они выше человечества, выше своихстраждущих братий, тщетно обращающих к ним полные мольбы и ожиданияочи; они живут в себе, они в душе своей умеют находить радости иутешения и этот опоэтизированный эгоизм называют жизнью внепреходящем и вечном, чуждом мелкой современности... Искусствоподчинено, как и все живое и абсолютное, процессу историческогоразвития; искусство нашего времени есть выражение, осуществление визящных образах современного сознания, современной думы о значении ицели жизни, о путях человечества, о вечных истинах бытия... Многие изэгоистического и малодушного чувства сделали себе начало, доктрину,правило жизни, наконец догмат высокой мудрости. Они им горды, они спрезрением смотрят на мир... К этому еще присоединилась обаятельнаясила немецких воззрений на искусство, в которых действительно многоглубокости, истины и света, но в которых также много и немецкого,филистерского, аскетического, антиобщественного. Что же из этогодолжно было выйти? — Гибель талантов, которые, при другомнаправлении, оставили бы по себе в обществе яркие следы своегосуществования, могли бы развиваться, идти вперед, мужать в силах... Внаше время талант, в чем бы ни проявлялся — в практической лиобщественной деятельности, или в науке и искусстве, должен бытьдобродетелью или гибнуть в себе самом и через себя самого…"Этим воззрениям на жизнь и искусство Белинский не изменил уже домогилы.

Сэтого времени значение Белинского окончательно определяется и всеболее и более возрастает. Все лучшее в России становится егопубликой, а имя Белинского делается своего рода лозунгом мыслящейРоссии. Герцен в своих воспоминаниях "Былое и думы" далпрекрасную характеристику Белинского этой эпохи: "В рядекритических статей он кстати и некстати касается всего, везде верныйсвоей ненависти к авторитетам, часто поднимаясь до поэтическогоодушевления. Разбираемая книга служила ему по большей частиматериальной точкой отправления; на полдороге он бросал ее и впивалсяв какой-нибудь вопрос... Какая верность своим началам, какаянеустрашимая последовательность, ловкость плавания между цензурнымиотмелями, и какая смелость в нападках на литературную аристократию,на писателей первых трех классов, на статс-секретарей литературы,готовых взять противника не мытьем, так катаньем, не антикритикой,так доносом. Белинский стегал их беспощадно, терзая мелкое самолюбиечопорных, ограниченных творцов эклог, любителей образования,благотворительности и нежностей; он отдавал на посмеяние их дорогиезадушевные мысли, их поэтические мечтания, цветущие под сединами, ихнаивность, прикрытую лентой. Как же за это его и ненавидели!...Статьи Белинского судорожно ожидались в Москве и Петербурге с 25-гочисла каждого месяца. Пять раз хаживали студенты в кофейныеспрашивать, получены ли “О. З.”; тяжелый № рвали из рук вруки — “есть Белинского статья?” Есть — и онапоглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами... итрех-четырех верований, уважений как не бывало…" СтатьиБелинского подняли "Отечественные Записки" на неслыханнуювысоту; ни до того, ни впоследствии ни один журнал не играл такойважной общественной роли в истории развития русской мысли.Безжалостно эксплуатируемый Краевским, еще безжалостнее урезываемыйцензурою, Белинский работал не покладая рук; единственная выгода егоположения заключалась только в той свободе, которую он выговорил себеу Краевского, беззаботного насчет направления и думавшего только оматериальном успехе журнала. Еще у Краевского Белинский прославлялдействительность, и издатель ему не мешал; не мешал он ему и тогда,когда Белинский отрекся от своих прежних взглядов; он предоставлялБелинскому работать и работать. "Рука отекла от писания, —жаловался однажды Белинский Панаеву, — я часов восемь писалсряду, не вставая. Говорят, я сам виноват, потому что откладываюписанье свое до последних дней месяца. Может быть, это отчасти иправда, но взгляните, ради Бога, сколько книг мне присылают... Икакие еще книги — посмотрите: азбуки, грамматики, сонники,гадательные книжонки! И я должен хоть по нескольку слов написать обкаждой из этих книжонок!.." Не раз приходилось ему приниматьсяза статью "под влиянием вдохновительной и поощрительной мысли,что ее всю изрежут и исковеркают. Все это и другие причины огадилимне русскую литературу и вранье о ней сделали пыткою". Но длявеликого литератора в этой пытке было наслаждение: "Уж и 15-ечисло на дворе, Краевский рычит, у меня в голове ни полмысли; незнаю, как начну, что скажу; беру перо, и статья будет готова, —как, не знаю, но будет готова". Эти слова проливают свет натворческую работу Белинского. Он менее всего был способен спокойноизлагать свои мысли. Лучшие его статьи — импровизации, чтовидно по их страстному, порывистому тону. Он мыслил с пером в руке, иблестящие идеи приходили к нему так, как рифмы к Пушкину: "двепридут сами, третью приведут", словно какой-то дар свыше.Страстная жажда высказываться мучила его, и не раз пустейшая книжонкаили глупая статья срывала с его пера полные огня и вдохновеньястроки. Белинскому тяжело приходилось при мысли, что в современномему обществе так мало развито общественное сознание, а "безобщества, — писал он, — нет ни дружбы, ни любви, нидуховных интересов, а есть только порывания ко всему этому, —порывания неровные, бессильные, без достижения, болезненные,недействительные. Вся наша жизнь, наши отношения служат лучшимдоказательством этой горькой истины. Общество живет известною суммойизвестных принципов. Ученые профессора наши — педанты, гнильобщества; полуграмотный купец Полевой дает толчок обществу, делаетэпоху в его литературе и жизни, а потом вдруг... отступает... Незнаю, имею ли я право упомянуть тут и о себе, но ведь и обо мнеговорят же, меня знают многие, кого я не знаю... Я понимаю Гете иШиллера лучше тех, которые знают их наизусть, а не знаю по-немецки.Так повинить ли мне себя? О, нет, тысячу раз нет! Мне кажется, даймне свободу действовать для общества хоть на десять лет... и я, можетбыть, в три года возвратил бы мою потерянную молодость... полюбил бытруд, нашел бы силу воли. Да, в иные минуты я глубоко чувствую, чтоэто — светлое сознание своего призвания, а не голос мелкогосамолюбия, которое силится оправдать свою личность, апатию, слабостьволи, бессилие и ничтожность натуры... Я теперь забился в одну идею,которая поглотила и пожрала меня всего... Я весь в идее гражданскойдоблести, весь в пафосе правды и чести и мимо их мало замечаю какоебы то ни было величие... Во мне развилась какая-то фанатическаялюбовь к свободе и независимости человеческой личности, котораявозможна только при обществе, основанном на правде и доблести... Явсе более и более гражданин вселенной. Безумная жажда любви все болееи более пожирает мою внутренность, тоска тяжелее и упорнее. Личностьчеловеческая сделалась пунктом, на котором я боюсь сойти с ума. Яначинаю любить человечество маратовски: чтобы сделать счастливоюмалейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную"."Социальность — вот девиз мой, — писал он Боткину. —Что мне в том, что живет общее, когда страдает личность? Что мне втом, что гений на земле живет в небе, когда толпа валяется в грязи?Что мне в том, что я понимаю идею, что мне открыт мир идеи вискусстве, в религии, в истории, когда я не могу этим делиться совсеми, кто должен быть моими братьями по человечеству, моими ближнимиво Христе, но кто мне чужие и враги по своему невежеству? Что мне втом, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и неподозревает его возможностей. Прочь от меня блаженство, если онодостояние мне одному из тысяч! Не хочу я его, если оно у меня необщее с меньшими братьями моими! Сердце мое обливается кровью исудорожно содрогается при взгляде на толпу и ее представителей... Иэто общество, на разумных началах существующее, — явлениедействительности! И после этого имеет ли право человек забываться вискусстве, в знании!". В 1841 г. Белинский писал одному издрузей: "Я уже не та экстатическая, прекрасная душа, которая,обливаясь кровавыми слезами, избичеванная внутренними и внешнимибедами, оскорбленная в самых законных и святых стремлениях ижеланиях,клялась и уверяла всех и каждого, а вместе и себя, что жизнь —блаженство, и что лучше жизни нет ничего на свете. Опыт сорвал покровс жизни, и яувидел румяна наочаровательных щеках этого призрака, увидел, что об руку с ним идетсмерть и тление, — противоречие. Она хороша для тех, для когохороша, и только на то время, когда хороша. Для меня она никогда небыла добра, и я бескорыстно курил ей фимиам, как Дон-Кихот своейДульцинее…" И в Белинском зрела решимость на борьбу сжизнью, представшей перед ним в своей неприглядной наготе;темперамент бойца разгорался: "пусть бьет она (жизнь) меня, но ябуду знать, кто и что она, и на удары буду отвечать проклятиями: этолучше, чем позволить ей спеленать себя и убаюкивать, как ребенка.Гете сравнил мужа с кораблем, презирающим ярость волн и бури, —прекрасное сравнение! Так вон же из мирной и тихой пристани, гдетолько плесень зеленая, тина мягкая, да квакающие лягушки, дальше отних туда, где только волны да небо, предательские волны,предательское небо! Конечно, рассудок говорит, что где бы не утонуть— все равно, но я лучше хотел бы утонуть в море, чем в луже.Море — это действительность; лужа — это мечты одействительности".

ДеятельностьБелинского была теперь отдана всецело "Отечественным Запискам",из которых он сделал свой боевой журнал, в чем ему не мешалрасчетливый Краевский. Весь интерес к этому журналу основывался наотделе литературной критики. Белинский давал тон всему журналу, кучастию в котором привлек своих московских друзей. Повстречавшисьтеперь с некоторыми из своих прежних противников, Белинскийстановился их сторонником. Он опять очутился в центре кружка,состоявшего из лучших людей сороковых годов, как Герцен, Анненков,Боткин, Грановский. "В теоретическом содержании нового кружка, —говорит Пыпин, — соединились стремления двух прежних, изкоторых он составился: одни были гегелианцы и эстетики; другиеиздавна увлекались общественными идеями и социальной литературой.Теперь эти разные изучения слились как две стороны одного вопроса.Для Белинского социальная идея, достоинство и право личностистановится краеугольным камнем его взглядов на “действительность”;Герцен, в свою очередь, с ревностью изучает Гегеля, в свою очередьувлекается его грандиозными построениями, в которых часто находитгениальную фантазию и не находит опровержения своим социальным идеям,как это думали прежде его противники... Под влиянием общих изучений,споров и бесед, с новыми явлениями русской литературы, с новымвниманием к русской действительности, у друзей кружка образовался тотвзгляд на вещи, который остался его исторической заслугой в развитииобщественных понятий. Этот взгляд далеко расходился с преданиями игосподствующими понятиями; основою его была мысль о необходимостипреобразования". Высокий литературный и этический уровень"Отечественных Записок" почти мимоходом, но бесповоротносокрушил в глазах широкой публики мнимые авторитеты Полевого, Греча,Сенковского и Булгарина. Из крупных статей Белинского, появившихся впервое время его участия в "Отечественных Записках", нужноотметить прежде всего напечатанную в 3 № журнала 1841 г.: "Разделениепоэзии на роды и виды". Это была первая попытка осуществитьзанимавшее Белинского и так и не осуществившееся намерение написатьтеоретический и критический курс русской литературы. Редакция заявилав особом примечании к статье, что Белинский, "любя отечественнуюсловесность и будучи с давних пор внимательным наблюдателем ее хода иимея достаточный запас сведений по этой части, может, по-видимому,надеяться, что труд его будет не совсем неудачен, хотя и представитсобою решительно первый опыт подобного сочинения на русском языке.Сверх изложенных причин, его побудило приступить к этому труду ижелание представить публике, в особой книге и в систематическомизложении, свод своих идей об изящном и о русской литературе,рассеянных по статьям его в разных журналах, идей, по крайней мере,оригинальных и совершенно отличных от всех доселе обращавшихся внашей литературе... Книга выйдет в начале следующего 1842 г. и будетсостоять из тридцати листов компактного издания... Издателем вызвалсябыть один из петербургских книгопродавцев". Но книга эта непоявилась, хотя, судя по различным приступам к большой, цельнойподобной работе, из которых самым решительным являются статьи оПушкине, Белинский был как нельзя лучше подготовлен к своей задаче, икнига его представляла бы высокий интерес, если ненаучно-исторический, то эстетический... Сообщая Боткину о недостаткахпредпринимаемого опыта, Белинский писал: "Если я не дам теориипоэзии, то убью старые, убью наповал наши риторики, пиитики иэстетики…" Белинский, конечно, "убил" старуюэстетику, но вовсе не историческим курсом, которому не суждено быловыйти, а всей своею критической деятельностью. О характерезадуманного труда можно судить по следующим строкам, извлеченным изодного отрывка: "Все явления природы суть не что иное, какчастные и особные проявления общего. Общее есть идея... Идеи сутьматери жизни, ее субстанциальная сила и содержание, тот неиссякаемыйрезервуар, из которого немолчно текут волны жизни. Идея по существусвоему есть общее, ибо она не принадлежит ни известному времени, ниизвестному пространству; переходя в явление, она делается особным,индивидуальным, личным. Вся лестница творения есть не что иное, какобособление общего в частное, явление общего частным". ИскусствоБелинский определял как "непосредственное созерцание истины илимышление в образах" и видел в развитии этого определенияискусства всю теорию искусства. Это гениальное определение вошло влитературную теорию и литературное сознание и стало критическиммерилом. В появившейся в 4 № "Отечественных Записок" 1841г. статье "Россия до Петра Великого" находим началополемики со славянофилами, так спокойно мирившимися с той самойдействительностью, которую Белинский горячо ненавидел и презирал, иобзывавшими "гнилью" европейскую культуру, к которой теперьтак страстно призывал Белинский. В первом же № появившегося в 1841 г.славянофильского органа — "Москвитянина" —Шевырев торжественно провозгласил, что величие пало лишь на долюВостока, а Запад объят гниением. Вскоре "Москвитянин" прямонапал на "Отечественные Записки" и на Белинского, которыйне остался в долгу, и с этих пор разлад между Белинским иславянофилами только усиливался. Если к славянофилам и примыкалитакие люди, как Конст. Аксаков, которого любили и Белинский, иГерцен, то это не могло изменить отношения Белинского к людям,которые ненавидели Запад и его культуру, — как раз то, чем жилиБелинский и его друзья; среди которых были личности вроде Погодина,считавшего Белинского "дрянью", и Мих. Дмитриева,способного прибегнуть в борьбе с идейным противником к "юридическойбумаге" — как назывались тогда не без ироническойделикатности доносы, — не говоря уже об идейном различии,которое заставляло Белинского называть себя "жидом" ибрезгливо отворачиваться от "филистимлян". В 1842 г.полемика еще сильнее обострилась. В первой книжке "Москвитянина"1842 г. Шевырев напал на Белинского, как на одного из представителей"черной стороны" литературы, и изобразил его каким-топроходимцем, "челядинцем, кондотьери" Краевского,"безымянным рыцарем", "литературным бобылем",закованным в "броню наглости", "с медным лбом",стремящимся к опустошению "карманов с помощью литературы".Белинский ответил на этот озлобленный вздор, да еще окрашенный в"голубой цвет", как выразился князь Одоевский, намекая наэлемент доноса в статье Шевырева, статьей "Педант, литературныйтип". Признавая в Шевыреве человека "со вкусом, умом идарованием", Белинский нападал на него за то, "что онпринимает под свое критическое покровительство все бездарное иложноморальное и наповал бранит все, в чем есть душа, жизнь,таланта", за то, что у него "критика похожа на позыв кответу за делание фальшивой монеты". Когда Грановский напечаталодну свою статью в "Москвитянине", Белинский отказался еечитать, говоря: "Я не люблю видеться с друзьями в неприличныхместах". Исповедуя "официальную народность", издатели"Москвитянина" считали западников врагами основных началрусской государственности. Славянофилам Петр Великий был ненавистен,как создатель "Петербургского периода", направивший народна ложный путь; в глазах Белинского Петр тем и был велик, чтоосуществил таившуюся в народе потенцию, претворил скрытую силу ввозможность и, стало быть, был органически народен. Смирение ипослушание, великие добродетели, проповедуемые славянофилами, были нев духе протестанта Белинского. Попав в 1846 г. в Крым, он нашел, чтобараны, верблюды и татары, как шутил он в письме к Герцену, "смотрятрешительно славянофилами, своего мнения не имеют, буйной воли ибуйного разума боятся пуще чумы и бесконечно уважают старшего в роду,т. е. татарина... принцип смирения и кротости постигнут ими всовершенстве, и на этот счет они могли бы проблеять что-нибудьпоинтереснее того, что блеет Шевырко и вся почтенная славянофильскаябратия". То ценное и верное, что было в учении славянофилов,Белинский сумел понять. "Славянофилы правы во многих отношениях,— писал он, — но тем не менее роль их чистоотрицательная, хотя и полезная на время. Главная причина их странныхвыводов заключается в том, что они произвольно упреждают время,процесс развития принимают за его результат... Каковы бы ни были ихпонятия или, по-нашему, ошибки и заблуждения, мы уважаем ихисточник... Да, в русских есть национальная жизнь; мы призванысказать миру свое слово, свою мысль, но какое это слово, какая этомысль, об этом пока еще рано нам хлопотать... В чем состоит этарусская национальность, этого пока еще нельзя определить; для наспока довольно того, что элементы ее уже начинают пробиваться иобнаруживаться сквозь бесцветность и подражательность, в которыеввергла вас реформа Петра Великого... Мы, наконец, поняли, что уРоссии была своя история, нисколько не похожая на историю ни одногоевропейского государства, и что ее должно изучать... Славянофильство,без всякого сомнения, касается самых жизненных, самых важных вопросовнашей общественности", с удивительной критической верностьюговорил Белинский, отмечая заслугу в самой постановке вопросовгражданского быта, которые занимали славянофилов. Западом слепоБелинский не увлекался, и равнодушно-гуманный космополитизм не нашелв нем сторонника. "Народности, — писал Белинский, —суть личности человечества; в отношении к этому вопросу я скорееготов перейти на сторону славянофильства, нежели оставаться настороне гуманистических космополитов... К счастью, я надеюсь остатьсяна своем месте, не переходя ни к кому... Пора нам перестатьвосхищаться европейским, потому только, что оно не азиатское, нолюбить, уважать его потому, что оно человеческое, и на этом основаниивсе европейское, в чем нет человеческого, отвергать с такой жеэнергией, как и все азиатское, в чем нет человеческого". БорьбаБелинского с славянофилами немало содействовала благим переменам всамом славянофильстве, вскоре сбросившем варварскую окраску"Москвитянина", обскурантизм и высокомерие и ставшемгуманнее и чище.

В1843 г. в жизни Белинского произошла крупная перемена — онженился. Робкий, застенчивый, Белинский терялся в женском обществе,сторонился женщин и не раз выставлял себя в письмах к Боткинусвирепым женоненавистником. А на самом деле едва ли кто-нибудь тактосковал по женской любви и ласке, как Белинский. Взгляд его наженщину был высок и серьезен. Мечты о любимой женщине особенновозвышал его общий взгляд на женщину. Тургенев в своих воспоминанияхо Белинском рассказывает о его "благородных, чистых воззренияхна женщин вообще и в особенности на русских женщин, на их положение,на их будущность, на их неотъемлемые права, на недостаточность ихвоспитания... Уважение к женщинам, признание их свободы, их не толькосемейного, но и общественного значения сказываются у него всюду, гдетолько он касается этого вопроса". "Мы в деле женщин, —говорит Белинский, — ушли не дальше индийцев и турок. Получаявоспитание хуже, чем жалкое и ничтожное, хуже, чем превратное инеестественное, скованные по рукам и ногам железным деспотизмомварварских обычаев и приличий, жертвы чуждой, безусловной власти всюжизнь свою, до замужества — рабы родителей, после замужества —вещи мужей, считая за стыд и за грех предаться вполне какому-нибудьнравственному интересу, например, искусству, науке, — они, этибедные женщины, все запрещенные им кораном общественного мнения благажизни хотят, во что бы то ни стало, найти в одной любви — и,разумеется, почти всегда горько и страшно разочаровываются в своейнадежде... Бедная, для нее в этом столько счастья, тогда как толькоМанилов-мужчина способен найти в этом все свое счастье…"Этот взгляд на женщину Белинский внес в свой собственный роман, иистория его отношений к той, которая стала его женою, является однойиз самых прекрасных, трогательных страниц его биографии. Еще в 1835г., в Москве, Белинский познакомился с Марией Васильевной Орловой,классной дамой Екатерининского Института. Орлова родилась в 1812 г.,окончила курс первою, с медалью, в Александровском институте; онабыла очень хороша собою. По окончании курса она осталась пепиньеркоюпри Институте, а в 1835 г. поступила на службу в ЕкатерининскийИнститут. Познакомившись с нею, Белинский часто навещал ее; онапроизводила на него сильное впечатление, и, оставив Москву, Б. унес ссобою ее образ. Лето 1843 г. Белинский провел в Москве, частовстречался с Орловой, и прежнее чувство ярко разгорелось в его душе.Весь сентябрь и октябрь Белинский буквально забрасывал МарьюВасильевну страстными письмами, полными любви и тоски. По своемувысокому пафосу, чистоте и искренности чувства эти письма местамизвучат настоящей любовной лирикой. В них нет и тени сомнения в своихсилах, страха перед жизнью, обычной робости Белинского: тон их нежен,но настойчив; в них слышится властное, жадное требование личногосчастья. "Я разорван пополам, — писал он уже в первомписьме, — и чувствую, что недостает целой половины меня самого,что жизнь моя неполна, и что я тогда только буду жить, когда выбудете со мной, подле меня. Бывают минуты страстного, тоскливогостремления к вам. Вот полетел бы хоть на минуту, крепко, крепко пожалбы вам руку, тихо сказал бы вам на ухо, как много я люблю вас, какпуста и бессмысленна для меня жизнь без вас. Нет, нет — скорее,скорее — или я с ума сойду". В следующий раз он пишет:"Храни вас Господь! Пусть добрые духи окружают вас днем,нашептывают вам слова любви и счастья, а ночью посылают вам хорошиесны. А я — я хотел бы теперь хоть на минуту увидать вас, долго,долго посмотреть вам в глаза, обнять ваши колена и поцеловать крайвашего платья. Но нет, лучше дольше, как можно дольше не видеться,совсем, нежели увидеться на одну только минуту и вновь расстаться,как мы уже расстались раз. Простите меня за эту болтовню; грудь моягорит, на глазах накипает слеза... В мечтах я лучше говорю с вами,чем на письме, как некогда заочно я лучше говорил с вами, чем присвиданиях. Что-то теперь Сокольники? Что заветная дорожка, зеленаяскамеечка, великолепная аллея? Как грустно вспоминать обо всем этом,и сколько отрады и счастья в грусти этого воспоминания!". 20-госентября Белинский писал невесте: "Я надеюсь, что мы будемсчастливы, но решение на этот вопрос может дать не надежда, непредчувствие, не расчет, а только сама действительность. И потомупойдем вперед без оглядок и будем готовы на все: быть человеческидостойными счастья, если судьба даст нам его; с достоинствомпо-человечески нести несчастие, в котором никто из нас не будетвиноват. Кто не стремится, тот и не достигает; кто не дерзает, тот ине получает. Вы больны, — это правда, но ведь и я болен; я былбы в тягость здоровой жене, которая не знала бы по себе, что такоестрадание. Как добрые друзья будем подавать друг другу лекарства, иони не так горьки будут нам казаться. Дайте мне вашу руку, мойдобрый, милый друг, — то опираясь на нее, то поддерживая ее, яготов идти по дороге моей жизни, с надеждою и бодро. Я верю, чточувствовать подле своего сердца такое сердце, как ваше, быть любимымтакою душою, как ваша, есть не наказание, а награда выше меры изаслуги". Белинскому, как Пушкину, было противно все, чтосвязано с официальным "жениховством", с публичной огласкойтого, что составляет высокое духовное таинство. Влюбленный женихпредлагал невесте приехать к нему и обвенчаться в Петербурге безвсяких церемоний, без родственных поздравлений и т. п. МарьяВасильевна долго боролась, очевидно под влиянием родных, которымнарушение патриархальных традиций казалось едва ли не страшнее, чемБелинскому подчинение "китайщине", и в глазах которыхсвадьба без шампанского и поздравлений не была "настоящей"свадьбой. Но наконец Орлова сдалась и приехала в Петербург; в началеноября Б. стал семьянином. Как таил Б. свои чувства, как стыдился онвыказывать их, говорить о них, видно из слов близко знавшего егоТургенева, который категорически заявил: "брак свой он заключилне по страсти". Если и были в семейной жизни этих людей, больныхи нервных, некоторые нелады, то, конечно, они не могли еще отравитьих счастья, основывавшегося на прочном фундаменте взаимной любви,уважения и понимания. Все, что мы знаем из писем самого Белинского оего домашнем очаге, говорит, что у этого очага ему было хорошо итепло, и что он знал в своей трудовой, тяжелой жизни немало минутнастоящего семейного счастья. О доме, о домашних, даже о домашнейсобаке Белинский писал с любовью. Тучки, иногда омрачавшие семейныйгоризонт Белинского, расходились быстро благодаря взаимномупониманию. "Разлука, — писал он однажды жене из-заграницы, — сделает нас уступчивее в отношении друг друга...Разлука будет очень полезна для нас: мы будем снисходительнее,терпимее к недостаткам один другого и будем объяснять ихболезненностью, нервическою раздражительностью, недостаткомвоспитания, а не какими-нибудь дурными чувствами, которых, надеюсь,мы оба чужды". Белинский был счастливый муж и счастливый отец.Жена избавляла его от многих мелочных забот, окружала его возможнымкомфортом и покоем и, насколько могла, скрасила горечь его последнихчасов. Одна дама, сообщая Тургеневу о смерти Белинского, писала:"Бедная жена не отходила от него ни на минуту и совершенно однаприслуживала ему, поворачивала и поднимала его с постели. Этаженщина, право, заслуживает всеобщее уважение; так усердно, с такимтерпением, так безропотно ухаживала она за больным мужем всю зиму".Мария Васильевна Белинская на много лет пережила своего мужа; онаумерла в 1890 г.

Ноне только семейная обстановка окружила Белинского в Петербурге. Егонежной, теплой натуре необходим был близкий кружок. От своихмосковских друзей он отдалился благодаря разным обстоятельствам иглавным образом благодаря переезду в Петербург; здесь он первое времястрадал от одиночества. Постепенно вокруг него, как в Москве,образовался дружеский кружок. В него вошли самые крупные людисороковых годов: П. В. Анненков, И. И. Панаев, А. И. Герцен; потом Н.А. Некрасов, И. С. Тургенев, К. Д. Кавелин; еще позднее И. А.Гончаров, Ф. М. Достоевский, Д. В. Григорович; к этому кружкуприсоединились московские друзья Белинского, Кетчер и Боткин. Такназываемого "общества" Белинский боялся и избегал; попадаяв него иногда, был застенчив и робок, — но в своем кругучувствовал себя легко и свободно. Тургенев, первое появление которогов литературе Белинский радушно приветствовал, тесно сошелся с ним.Какова была та "атмосфера дел и мыслей", которую, простиралза собой Белинский, можно судить по рассказу Тургенева: "Я частоходил к нему отводить душу... Тяжелые тогда стояли времена... Бросишьвокруг себя мысленный взор: взяточничество процветает, крепостноеправо стоит, как скала, казарма на первом плане, суда нет, носятсяслухи о закрытии университетов, вскоре потом сведенных натрехсотенный комплект, поездки за границу становятся невозможны,путной книги выписать нельзя, какая-то темная туча постоянно виситнад всем, так называемым, ученым, литературным ведомством, а тут ещешипят и расползаются доносы; между молодежью ни общей связи, ни общихинтересов; страх и приниженность во всех, хоть рукой махни! Ну, вот ипридешь на квартиру Белинского, придет другой, третий приятель,затеется разговор, и легче станет... Общий колорит наших бесед былфилософско-литературный, критико-эстетический и, пожалуй, социальный,редко исторический... В разговоре, так же как и с пером в руке, он неблистал остроумием, не обладал тем, что французы называют esprit, неослеплял игрою искусной диалектики, но в нем жила та неотразимаямощь, которая дается честной и непреклонной мысли, и выражалась онасвоеобразно и, в конце концов, увлекательно. При совершенномотсутствии того, что обыкновенно величают элоквенцией, при явнойнеспособности и неохоте к уснащиванию, к фразе, — Белинский былодним из красноречивейших русских людей, если принимать слово“красноречие” в смысле силы убеждения... Когда он был вударе и умел сдерживать свои нервы... не было возможности представитьчеловека более красноречивого, в лучшем, в русском смысле этогослова... Это было неудержимое излияние нетерпеливого и порывистого,но светлого и здравого ума, согретого всем жаром чистого и страстногосердца и руководимого тем тонким и верным чутьем правды и красоты,которого почти ничем не заменишь". И это умиленное воспоминание,такое теплое и восторженное, принадлежит человеку, которого Б.неоднократно в то время журил за легкомыслие и фатовство. Белинскийбыл в своем кругу высоким нравственным авторитетом. "Он, —рассказывает Кавелин, — имел на всех нас чарующее действие. Этобыло нечто гораздо больше оценки ума, обаяния таланта, — нет,это было действие человека, который не только шел далеко впереди насясным пониманием стремлений и потребностей того мыслящегоменьшинства, к которому мы принадлежали; не только освещал и указывалнам путь, но всем своим существом жил для тех идей и стремлений,которые жили во всех нас, отдавался им страстно, наполнял ими всесвое бытие. Прибавьте к этому гражданскую, политическую и всяческуюбезупречность, беспощадность к самому себе при большом самолюбии, ивы поймете, почему этот человек господствовал в кружке неограниченно.Мы понимали, что он в своих суждениях часто бывал не прав, увлекалсястрастью далеко за пределы истины; мы знали, что сведения его (кромерусской литературы и ее истории) бывали недостаточны; мы видели, чтоБелинский часто поступал как ребенок, как ребенок капризничал,малодушествовал и увлекался... Но все это исчезало перед подавляющимавторитетом великого таланта, страстной, благороднейшей гражданскоймысли и чистой личности без пятна, личности, которою нельзя былоподкупить ничем, даже ловкой игрой на струне самолюбия. Белинского внашем кружке не только нежно любили и уважали, но и побаивались.Каждый прятал гниль, которую носил в своей душе, как можно подальше.Беда, если она попадала на глаза Белинскому: он ее выворачивал тотчасже напоказ всем и неумолимо, язвительно преследовал несчастного дни инедели, не келейно, а соборно, пред всем кружком. Известно, что исебя он тоже не щадил... Влияние Белинского на мое нравственное иумственное воспитание за этот период моей жизни было неизмеримо, ионо никогда не изгладится из моей памяти... Мы мечтали о лучшембудущем, не формулируя положительно, каким оно должно быть; жаднособирали все анекдоты, слухи и рассказы, из которых прямо иликосвенно следовало... приближение иного времени... так же жадно изорко следили за всяким проявлением в слове или печати мыслей истремлений, которыми были преисполнены. Каждый месяц приносил намновинку — статью, а иногда и больше, Белинского, которую читалии перечитывали. За событиями политическими в Европе мы следиливнимательно, но нельзя сказать, чтоб с настоящим пониманием. Взаимныеотношения членов кружка были самые дружеские, тесные, интимные.Камертон им давал Белинский. Шуткам и остроумиям, часто инеостроумным, не было конца. Запевалой был почти всегда Белинский.Споры и серьезные разговоры не велись методически, а всегдаперемежались и смешивались с остротами и шутками... Белинский работалкак истинно русский человек — запоем, и когда мог отдыхать, т.е. когда необходимость не заставляла его работать, охотно ленился,болтал и играл в карты ради препровождения времени. Игроком онникогда не был. С половины месяца, или так между 15 и 20 числамиБелинский запирался и писал для журнала. Ходить к нему в это времябыло неделикатно". "Белинский болтал охотно, но проведенноев разговоре время приходилось ему наверстывать ночью, потому чторабота была срочная... С выходом книжки Белинский становилсясвободным". В эти промежутки Белинский часто развлекалсякартами; карточные вечера, в которых участвовал Белинский,увековечены юмористической книжкой его приятеля Кульчицкого опреферансе, на которую Белинский написал забавную рецензию.Страстность своего темперамента Белинский вносил и в копеечныйпреферанс. "Поверит ли читатель, — говорит Кавелин, —что в нашу игру, невиннейшую из невинных, которая в худшем случаеоканчивалась рублем-двумя, Белинский вносил все перипетии страсти,отчаяния и радости, точно участвовал в великих исторических событиях?Садился он играть с большим увлечением и, если ему везло, был доволени весел... Поставя несколько ремизов, Белинский становился мрачным,жаловался на судьбу, которая его во всем преследует, и, наконец, сотчаянием бросал карты и уходил в темную комнату". Выходил оноттуда лишь после того, как ремизился еще кто-нибудь, и с облегченнымсердцем садился снова за игру. Об этой удивительной черте Белинскогорассказывает и Тургенев: "Играл он плохо, но с тою жеискренностью впечатлений, с тою же страстностью, которые были емуприсущи, что бы он ни делал! Помнится, мы однажды играли с ним, не вденьги, а так; он выигрывал и торжествовал, но вдруг обремизился,остался без четырех. Потемнел мой Белинский пуще осенней ночи,опустил голову, как к смерти приговоренный. Выражение страдания,отчаяния так было искренне на его лице, что я наконец не выдержал ивоскликнул, что это уже ни на что непохоже; что если так огорчаться,так лучше совсем бросить карты! “Нет, — отвечал он глухои взглянул на меня исподлобья, — все кончено, я только добубновой игры и жил”. В это мгновение, я ручаюсь, ондействительно был убежден в том, что говорил". Из большихсветских домов Белинский посещал иногда только дом князя В. Ф.Одоевского. Вообще же он, передает Панаев, "ходил к немногимискренним приятелям, чтобы отдыхать от работы и отводить душу вспорах и толках о том, что его сильно тревожило; но он больше любилдомашний угол и устраивал его всегда, по мере средств своих, снекоторым комфортом... К нему часто сходились по вечерам егоприятели, и он всегда встречал их радушно и с шутками, если был вхорошем расположении духа, т. е. свободен от работы и не страдалсвоими обычными припадками. В таких случаях он обыкновенно зажигалнесколько свечей в своем кабинете. Свет и тепло поддерживали всегдаеще более хорошее расположение его духа". Белинский умелпривязывать к себе и суровые сердца таких нещедрых на излияния ипохвалы людей, как, например, Некрасов, который вспоминал о нем с тойже любовью, с тем же умилением, как и о своей несчастной матери. Чембыл Белинский для своих друзей, видно из слов Панаева: "Кружок,в котором жил Белинский, был тесно сплочен и сохранялся во всейчистоте до самой его смерти. Он поддерживался силою его духа иубеждений…"

1844—1846гг., последние годы участия Белинского в "ОтечественныхЗаписках", были лучшей порою для этого журнала. Не говоря обобщей физиономии "Отечественных Записок", ставших органомлучших представителей русской литературы и умевших выдвигать, присамых тяжелых цензурных условиях, важные современные общественныевопросы, в этом журнале совершилась самая благородная духовнаяэволюция Белинского, ставшего из абсолютного эстетика, каким был он впредшествующий "абсолютный", "гегелианский"период, критиком-публицистом. Этому периоду принадлежат ряд известныхстатей о Пушкине, которым Белинский предпослал обзор всей новойрусской литературы, крупные годовые критические обзоры, рецензии,театральные обозрения, полемические статьи. Борьба со славянофилами,которую горячо продолжал Белинский, была для него борьбой за самоедорогое — за первые ростки русского гуманизма. В увлеченияхсвоих Белинский, как известно, впадал в крайности. В пылу спора онраз заявил, что черногорцев следовало бы всех до единого вырезать. Поповоду одной книги, где говорилось о российских шлемах, латах и томуподобных доспехах романтического рыцарства, Белинский написал, чтоникто этих вещей у нас не видывал в глаза, но всем знакомы рогожи,лапти, мочалы и палки. Всякая узость, всякое проявлениепровинциализма, раздувающего себя в явление высокой мировой важности,были ненавистны Белинскому, и он высказывался против них со своейобычной резкостью, создававшей ему врагов, которые умели пользоватьсяего крайностями и промахами. В панславизме он видел нелепо-огромнуюпретензию, для осуществления которой в руках России нет нравственныхсредств; в славянофильстве — неудачную попытку идеализировать ивоскресить старину, в которой нет ничего стоящего жизни и способногок развитию; в областных литературах, вроде малороссийской, —национальную исключительность, противопоставленную общечеловеческойцивилизации. После Белинского славянофильство не имело более сильногопротивника — вплоть до К. Н. Леонтьева, нанесшего ему последнийрешительный удар.

Тяжелаяжурнальная работа положительно заедала Белинского, губила егоздоровье; положение усугублялось стеснительными цензурными условиями."Не могу печатно сказать, — писал он Герцену, — все,что я думаю и как я думаю. А черт ли в истине, если ее нельзяпопуляризировать и обнародовать — мертвый капитал". Завсем кружком Белинского уже давно следило правительство; в перепискесвоей друзья не смели прямо назвать Пьера Леру и таинственноименовали его "Петром Рыжим". Осенью 1845 г. Белинскийтяжко болел, но издателю "Отечественных Записок" до этогобыло мало дела, и он усердно его понукал. Слабохарактерный впрактических повседневных делах, Белинский давно хотел порвать сКраевским, но никак не решался; к тому же его страшила, вероятно,мысль о возможности остаться без печатного органа и лишитьсядрагоценной, хотя мучительной, возможности общения с читателем. В1843 г. Белинскому предложил один знакомый, человек очень богатый,ехать с ним на два года за границу, на хорошем жалованье. Белинскийотказался: "Этот случай послан мне судьбою в насмешку надо мною— видит око, да зуб неймет; хороша клубничка, да жена сторожит.А жена эта — старая, кривая, рябая, злая, глупая старуха,словом рассейская литература... Другой на моем месте, чтобы только отнее убежать, бросился бы хоть в киргизские степи, а я, Дон-Кихотнравственный, отказываюсь от поездки в Италию, Францию, Германию,Голландию, на Рейн и проч.; отказываюсь от чудес природы, искусства,цивилизации, от здоровья и, может быть, еще чего-нибудь большего.Такова уж моя натура". "Видно нас, — писал онКраевскому, — сам чорт связал веревочкой, и нам, видно, неразвязаться... Не считаю себя вправе для своей выгоды поставить вас взатруднительное положение". Краевский был типичный литературныйлавочник, и Белинский, постоянно опутанный хозяйскими авансами, долгоне мог развязаться со своим эксплуататором. В начале 1846 г. терпениеБелинского наконец лопнуло; он горько жаловался Герцену: "Журнальнаясрочная работа высасывает из меня силы, как вампир кровь. Обыкновенноя неделю в месяц работаю, со страшным, лихорадочным напряжением, дотого, что пальцы деревенеют и отказываются держать перо; другие двенедели я, словно с похмелья после двухнедельной оргии, праздношатаюсь и считаю за труд прочесть даже роман. Способности мои тупеют,особенно память, страшно заваленная грязью и сором российскойсловесности. Здоровье, видимо разрушается. Но труд мне неопротивел... Мне невыносима и вредна только срочная журнальнаяработа; она тупит мою голову, разрушает здоровье, искажает характер,и без того брюзгливый и мелочно-раздражительный... С Краевскимневозможно иметь дело. Это, может быть, очень хороший человек, но онприобретатель, след., вампир, всегда готовый высосать из человекакровь и душу, а потом бросить его за окно, как выжатый лимон".

Отказавшисьот работы у Краевского, который пытался его удержать, предлагаясвоему вечно нуждавшемуся сотруднику денег, Белинский не имел передсобою почти никаких видов и надежд. О своем журнале в те временанечего было и помышлять. Успех изданного Некрасовым "ПетербургскогоСборника", в котором участвовал и Белинский, подал ему мысльсамому выпустить подобное издание. В силах недостатка не было: ужеуспели выдвинуться Герцен, Тургенев, Григорович, Гончаров,Достоевский, Майков, Некрасов; Белинский надеялся на их поддержку ирассчитывал к Пасхе 1846 г. выпустить "толстый, огромныйальманах" под названием "Левиафан". "Достоевскийдает повесть, — писал он Герцену, — Тургенев —повесть и поэму, Некрасов — юмористическую статью в стихах,Панаев — повесть; надеюсь у Майкова выпросить поэмку".Белинский просил у Герцена вторую часть романа "Кто виноват",ждал от Грановского исторической статьи. Белинский повеселел ирадовался перемене в своей жизни и писал друзьям, что надо радоватьсяего избавлению от Краевского: "Дело идет не только о здоровье, ожизни, но и об уме моем. Ведь я тупею со дня на день. Памяти нет, вголове хаос от русских книг; а в руке всегда готовые общие места иказенная манера писать обо всем... Я могу прожить и без “Отеч.Записок”, может быть, еще лучше. В голове у меня много дельныхпредприятий и затей, которые при прочих занятиях никогда бы невыполнились…" Одним из таких предприятий была "Историярусской литературы", уже давно задуманная и так и неосуществившаяся. Не осуществился и затеянный альманах... Желаядоставить ему возможность сколько-нибудь поправить свое здоровье,друзья устроили ему поездку на юг вместе с М. С. Щепкиным,отравлявшимся в провинцию на гастроли. Белинский был рад этомуслучаю: "Сделать верст тысячи четыре на юг, дорогою спать, есть,пить, глазеть по сторонам, ни о чем не заботиться, не писать, даже нечитать русских книг для библиографии, — да это для меня лучшемагометова рая... Я еду не только за здоровьем, но и за жизнью.Дорога, воздух, климат, лень, законная праздность, беззаботность,новые предметы, — да я от одной мысли об этом чувствую себяздоровее…" В конце апреля Белинский выехал с Щепкиным вМоскву, где пробыл до половины мая, а затем отправился на юг. ВМоскве его освежила встреча с Герценом, Грановским, Кетчером идругими друзьями. В Москве и в провинции Белинский узнал, как любимои ценимо его имя всей русской публикой, и это сознание доставило емунемало отрадных минут. Белинский побывал в Калуге, Воронеже,Харькове, Екатеринославе, недели три провел в Одессе; затем побывал вНиколаеве, Херсоне, Симферополе, Севастополе и в первой половинеоктября вернулся в Петербург, сравнительно бодрым и свежим.

Вего отсутствие, между тем, решено было его друзьями основать свойорган; для этой цели они приобрели пушкинский "Современник",к тому времени окончательно захиревший в руках таких бесцветныхлюдей, как Плетнев, Я. К. Грот и другие. Белинский был приглашен вновый журнал на то самое амплуа, которое занимал он в "ОтечественныхЗаписках", и уступил новой редакции весь материал, добытый имдля своего сборника. Во главе "Современника" стали Панаев иНекрасов. Белинский был очень доволен этим оборотом дела: "Мойальманах, имей он даже большой успех, помог бы мне только временно.Без журнала я не мог существовать". В обновленном"Современнике", начавшем выходить в 1847 г., Белинскийдебютировал обзором русской литературы 1846 г.; в этой статьеБелинский указывает на зрелость русской литературы, признак которойусматривает в пробудившемся интересе к народности. В "Современнике"же вскоре явилась рецензия Белинского на гоголевские "Выбранныеместа из переписки с друзьями". По поводу этой рецензии наужаснувшую его своим наивным, но беспросветным мракобесием книгуБелинский писал Боткину: "Я принужден действовать вне моейнатуры, вне моего характера. Природа осудила меня лаять собакою ивыть шакалом, а обстоятельства велят мне мурлыкать кошкою, вилятьхвостом по-лисьи... Статья о гнусной книге Гоголя могла бы выйтизамечательно хорошею, если бы я в ней мог, зажмурив глаза, отдатьсямоему негодованию и бешенству". Прочитав рецензию Белинского,Гоголь написал ему колкое и двусмысленное письмо, считая Белинского"рассерженным" полученным им "щелчком". Белинскийвскоре ответил ему знаменитым письмом, в котором дал своей "saevaindignatio" полную волю.

Несмотряна работу в "Современнике", который дал Белинскому гораздобольше, чем получал он в "Отечественных Записках",материальное положение Белинского, значительную долю заработкакоторого поглощала болезнь, не улучшалось. Чахотка развивалась в этомистощенном, измученном организме, а больной жадно цеплялся слабеющимируками за жизнь. Ему было предписано ехать за границу лечиться. Передотъездом он писал Боткину: "О, если бы мне ожить... во мне убитатолько сила работать, но не сила души; меня все занимает, волнует,бесит по-прежнему, голова работает беспрестанно. Но если непоправлюсь физически, погиб всячески, погиб страшно!" С помощьюП. В. Анненкова поездка устроилась, и в начале мая 1847 г. Белинскийвыехал через Штеттин в Берлин, где нашел Тургенева. Приведя несколькодней в Берлине, они поехали в Дрезден, побывали в саксонскойШвейцарии, а оттуда Белинский отправился в Зальцбрунн; на тамошниеминеральные воды Белинский особенно надеялся. В Зальцбрунне Белинскийполучил вышеупомянутое письмо Гоголя, на которое ответил ему целымпосланием, полным жгучего негодования. "Нельзя, — писалон, — перенести оскорбленного чувства истины, — чувствачеловеческого достоинства; нельзя молчать, когда под покровом религиии защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность, как истину идобродетель... Если бы вы обнаружили покушение на мою жизнь, и тогдабы я не более возненавидел вас, как за эти позорные строки...Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма имракобесия, панегирист татарских нравов, — что вы делаете!Взгляните себе под ноги, ведь вы стоите над бездною... Вы сильноошибаетесь, если не шутя думаете, что ваша книга пала не от еедурного направления, а от резкости истин, будто бы высказанных вамивсем и каждому. Старая школа, действительно, сердилась на вас добешенства, но “Ревизор” и “Мертвые души” оттого не пали, тогда как ваша последняя книга позорно провалиласьсквозь землю. И публика тут права: она видит в русских писателяхсвоих единственных вождей, защитников и спасителей и потому, всегдаготовая простит писателю плохую книгу, никогда не простит емузловредной книги. Это показывает, сколько лежит в нашем обществе,хотя еще в зародыше, свежего, здорового чутья, и это же показывает,что у него есть будущность. Если вы любите Россию, порадуйтесь вместесо мною падению вашей книги!.. Тут дело идет не о моей или вашейличности, но о предмете, который гораздо выше не только меня, но дажеи вас; тут дело идет об истине, о русском обществе, о России…"Письмо Белинского, быстро распространившееся в списках, сыграло вистории русской общественной мысли роль еще важнее, чем в тридцатыхгодах известное "философическое письмо" Чаадаева. Вскореоно дошло и до правительства, и только смерть избавила Белинского отнесомненно висевшей над ним грозной кары: в 1849 г. судилипетрашевцев; Достоевский и Пальм были приговорены к смертной казнимежду прочим за "недонесение о распространении письмаБелинского", Плещеев за распространение письма был сослан вкаторгу на четыре года. Ответ Гоголя Белинскому был жалок и вял.

Вначале июля Белинский выехал из Зальцбрунна и направился в Париж, гдехотел закончить лечение. Он побывал в Дрездене, Франкфурте, Майнце,Кельне и Брюсселе. В половине июля Белинский прибыл в Париж, гдезастал Герцена, Боткина, Бакунина. Запад не произвел особенносильного впечатления на крепко связанного с Россией, только ейотдававшего свои помыслы Белинского. "Он изнывал за границей отскуки, — писал Тургенев, — его так и тянуло назад вРоссию... Уж очень он был русский человек и вне России замирал, какрыба на воздухе... Он не знал иностранных языков и потому не могизучать тамошних людей, а праздное любопытство, глазение было не вего характере. Музыка и живопись его трогали мало; а то, чем таксильно действует Париж на многих наших соотечественников, возмущалоего чистое, почти аскетическое нравственное чувство. Да и, наконец,ему всего оставалось жить несколько месяцев... Он уже устал иохладел..." В Париже здоровье его значительно поправилось, хотяна недолгое время, за которым опять наступила реакция. Впрочем, домойон возвращался бодрый и довольно веселый. В Петербурге Белинскийзастал обычную гнилую осень, и уже через несколько дней болезнь сновазахватила его шаткий организм. Пользовавший его врач готов былсчитать любой день его жизни последним. В этом ужасном состоянии емуприходилось работать. Он садился за статью и не мог писать, но быстросправлялся с собою; лихорадка проходила, и Белинский должен был "вшесть дней намахать три с половиною листа"; привычный работник,он, впрочем, только за работой и чувствовал себя сносно, отвлекалсяот мучительных дум о чахотке и жил своими любимыми мыслями. "Яеще могу работать, — говорил он, — стало быть, пока ещене пропал". Его длинные, по-прежнему живые, разнообразные письмак приятелям полны литературных интересов, журнальных новостей. Вконце 1847 г. пронесся слух, будто правительство намерено уничтожитькрепостное право; Белинский жадно прислушивается ко всем толкам обэтом и пишет Анненкову огромное письмо. В "Современнике"появилась еще одна его статья против славянофилов — "ОтветМосквитянину"; в этой статье друзья Белинского усмотрели поводобвинить его самого в славянофильстве, и он отвечал: "Я люблюрусского человека и верю великой будущности России. Но я ничего нестрою на основании этой любви и веры; не употребляю их какнеопровержимые доказательства". Но близился зловещий 1848 г., идействительность беспощадно разбивала иллюзии Белинского. Цензурныепреследования достигли чудовищных размеров; в обществе воцариласьпаника. Напуганное революционным движением в Европе правительствопринялось за самые грозные репрессии по отношению к русскомуобществу. Белинский по-прежнему был стеснен материально, болезнь егоразвивалась и росла. Гнилая петербургская погода помогала ей. "УБелинского, — рассказывает Панаев, — возобновилось сноваудушье, еще в более сильной степени сравнительно с прежним; кашельначинал опять сильно мучить его днем и ночью, отчего кровьбеспрестанно приливала у него к голове. По вечерам чаще и чащелихорадочное состояние, жар... Силы его гаснули заметно с каждымднем". А он продолжал писать. В первых четырех книгах"Современника" 1848 г. явился целый ряд его статей ирецензий, между прочим две крупные статьи о русской литературе в 1847г., посвященные защите натуральной школы, — последнийкритико-философский трактат Белинского, его лебединая песня. "Сфизическими силами, — сообщает Панаев, — падали и силыего духа. Он выходил из дому редко; дома у него собирались приятели,он мало одушевлялся и часто повторял, что ему уже недолго остаетсяжить. Говорят, что больные чахоткой обыкновенно не сознают опасностисвоего положения... У Белинского не было этой иллюзии; он нерассчитывал на жизнь и не утешал себя никакими надеждами..."Болезненные страдания Белинского развились страшно в последнее времяот петербургского климата, от разных огорчений, неприятностей и оттяжелых и смутных предчувствий чего-то недоброго. Стали носитьсякакие-то неблагоприятные для него слухи, все как-то душнее и мрачнеестановилось кругом него, статьи рассматривались все строже и строже.Туча нависла над литературой вообще, и на Белинского свыше былообращено особое внимание. В феврале и в марте Белинский получил от М.М. Попова, своего бывшего учителя, оставившего педагогию для службы вIII Отделении, два приглашения явиться в III Отделение, начальниккоторого, как "хозяин русской литературы", желал с нимпознакомиться... Умирающего оставили, впрочем, в покое. "Квесне, — продолжает Панаев, — болезнь начала действоватьбыстро и разрушительно. Щеки его провалились, глаза потухли, изредкатолько горя лихорадочным огнем; грудь впала, он еле передвигал ноги иначинал дышать страшно. Даже присутствие друзей уже было ему втягость". 26 мая 1848 г., в 6 часу утра, Белинский умер. Смертьэта была так же трогательна, как вся его страдальческая жизнь. Впостель окончательно слег он дня за три до смерти; он был апатичен, исамые любимые предметы его не занимали. Перед самой кончинойБелинский вдруг оживился; заветные мысли о России, о русском народезароились в его голове и понеслись беспорядочным вихрем. "Онговорил, — писала Тургеневу одна их общая знакомая, — двачаса, не переставая, как будто к русскому народу, и часто обращался кжене, просил ее все хорошенько запомнить и верно передать эти словакому следует; но из этой длинной речи почти ничего уже нельзя былоразобрать…" Жена Белинского рассказывала своей сестре,что перед смертью Белинский внезапно стал приподниматься."Необыкновенно громко, но отрывочно начал он произносить какбудто речь к народу. Он говорил о гении, о честности, спешил,задыхался. Вдруг с невыразимой тоской, с болезненным воплем говорил:“А они меня не понимают, совсем не понимают”…"Похоронили Белинского на Волковом кладбище; на погребенииприсутствовало лишь несколько человек из близких друзей покойного;они сложились и собрали деньги на похороны Белинского. Впериодической печати кончина Белинского была еле отмечена."Отечественные Записки" и "Современник" моглисказать только несколько бесцветных слов о своем лучшем сотруднике,вынесшем на своих плечах оба эти органа (вплоть до 1856 г. былогонимо в литературе имя Белинского, которого описательно звали"критиком сороковых годов"). "Отечественные Записки"писали, что им "никакие журнальные отношения не помешаютсказать, что Белинский отличался непреклонной честностью иблагородством поступков в частной жизни, нередко заблуждался... Нокто из нас не заблуждался, кто так самоуверен, что почтет себя вправебросить камень в эту светлую могилу?" "Сын Отечества"в 1849 г. отметил смерть Белинского и заявлял, что "не разделялего образа мыслей и что Белинский был от природы чахоточногосложения, любил литературу и ей посвятил всю свою жизнь…"

Донас дошли, помимо портретов, несколько описаний наружностиБелинского... "Это был, — рассказывает Тургенев. —человек среднего роста, на первый взгляд довольно некрасивый и даженескладный, худощавый, со впалой грудью и понурой головою. Одналопатка заметно выдавалась больше другой. Всякого, даже не медика,немедленно поражали в нем все главные признаки чахотки. Притом же онпочти постоянно кашлял. Лицо он имел небольшое, бледно-красноватое,нос неправильный, как бы приплюснутый, рот слегка искривленный,особенно когда раскрывался; маленькие частые зубы; густые белокурыеволосы падали клоком на белый, прекрасный, хоть и низкий лоб. Я невидывал глаз более прелестных, чем у Белинского. Голубые с золотымиискорками в глубине зрачков, эти глаза, в обычное время полузакрытыересницами, расширялись и сверкали в минуты воодушевления; в минутывеселости взгляд их принимал пленительное выражение приветливойдоброты и беспечного счастья. Голос у Белинского был слаб, схрипотою, но приятен; говорил он с особенными ударениями ипридыханиями... Его выговор, манеры, телодвижения живо напоминали егопроисхождение; вся его повадка была чисто русская…"Кавелин так описывает наружность Белинского: "Он был небольшогороста, очень невзрачен с виду, сутуловат и страшно застенчив инеловок. Значительна была его голова и в ней особенно глаза. Несмотряна весьма некрасивые, плоские волосы, прекрасно сформированныйинтеллигентный лоб бросался в глаза. Большие, серые, страшнопроницательные глаза загорались и блестели при малейшем оживлении. Вних страстная натура Белинского выражалась с особенною яркостью.Характеристично было в его лице, что конец носа был неровен, иверхняя губа с одной стороны была слегка приподнята: то и другоеможно видеть на его маске. Спокойным он почти никогда не бывал. Вспокойные минуты глаза его бывали полузакрыты, губы слегка двигались.Очень некрасивы были у него слегка выдававшиеся скулы. Ходил онбольшими шагами, слегка опускаясь при каждом шаге... Вечно бывал оннервно возбужден или в полной нервной атонии и расслаблении".Эти описания находят себе подтверждение в портретах Белинского. Самыйранний портрет, акварель неизвестного живописца, изображающаяБелинского в возрасте 27—28 лет, носит черты болезненности (онприложен к II т. венгеровского издания сочинений Белинского). Другойпортрет — литография 1843 г., с писанного масляными краскамипортрета, работы К. А. Горбунова. Третий портрет Белинского былдорисован Горбуновым по его же рисунку 1843 г. на другой день послесмерти Белинского; оба последние портрета не отличаются особеннымсходством. Четвертый портрет, изданный в 1859 г. и скомпонованный погорбуновскому портрету, еще менее верен; кажется, в этом портретеТургенев усмотрел "какое-то повелительно-вдохновенное выражение,какой-то военный, чуть не генеральский поворот, неестественную позу,что вовсе не соответствовало действительности и нисколько несогласовалось с характером и обычаем Белинского". Пятый и лучшийпортрет Белинского выпущен в 1881 г. И. А. Астафьевым, который создалего на основании очень плохой маски и неверных портретов, норуководствовался отзывами друзей и знакомых Белинского и сумелхудожественным чутьем угадать истинные черты великого писателя.Кавелин восхищался этим портретом и нашел, что он лучше дажепрекрасного бюста работы Ге.

Отзывыо личности Белинского еще согласнее между собою, чем описания егонаружности. Все, на чью долю выпало знакомство с Белинским, сохранилинавсегда в своих сердцах радостное, умиленное воспоминание об этомчеловеке: им трудно было говорить о нем равнодушно. "Я вызвалего дорогую тень, — писал Тургенев, заканчивая своивоспоминания о Белинском. — Не знаю, насколько мне удалосьпередать читателям главные черты его образа; но я уже доволен тем,что он побыл со мною, в моем воспоминании…" Это было"великое сердце", по меткому и прекрасному определениюВенгерова, сердце, бившееся правдой и любовью. Белинскому был данбожественный, хотя тягостный дар — вынашивать в своем сердцеубеждение и заражать им других. "Как скоро, — писал оноднажды, — дело касается до моих задушевных убеждений, я тотчасзабываю себя, выхожу из себя и тут давай мне кафедру и толпу народа:я ощущу в себе присутствие Божие, мое маленькое “я”исчезнет, и слова, полные жара и силы, рекою польются с языка моего…""В этом застенчивом человеке, в этом хилом теле, — сказалГерцен, — обитала мощная, гладиаторская натура. Да, это былсильный боец!" Знавший его близко Тургенев писал: "Белинскийбыл, чтоу нас редко, действительно страстный и действительно искреннийчеловек, способный к увлечению беззаветному, но исключительнопреданный правде, раздражительный, но не самолюбивый, умевший любитьи ненавидеть бескорыстно... душа целомудренная до стыдливости, мягкаядо нежности, честная до рыцарства... правдивость его была слишкомвелика, он не мог изменить ей даже ради шутки... Белинский былидеалист в лучшем смысле этого слова". Если он мог сначалапреклониться перед ужасающей действительностью, а потом от нее спрезрением отвернуться, если он мог сначала превозносить абстрактную"птичью" эстетику, а потом требовать от искусства служениядобру, то и в том и в другом фазисе своей духовной жизни он былдвижим одинаковой любовью к истине и ни разу не солгал, ни разу неизменил себе, никогда и ни ради чего не пошел на компромисс со своеюсовестью. В русской литературе Белинский — такой же яркийпредставитель нравственной правды, как Пушкин — эстетическойкрасоты. Его литературная деятельность — труд гения,затерявшегося в глухое безвременье в бесправной, едва не полудикойстране, настоящее подвижничество во имя правды; его страдальческая,трудовая жизнь — жизнь святого. Прекрасно характеризовал егоНекрасов: "Наивная и страстная душа, в ком помыслы высокиекипели! Упорствуя, волнуясь и спеша, ты честно шел к одной высокойцели, кипел, горел…"

Белинскийявляется не только первым русским критиком, но и первым крупнымисториком новой русской литературы. Выработанные им критическиевзгляды вошли в русское литературное сознание; великие писатели XIXвека нашли в нем достойного истолкователя. По красивому и образномуопределению Аполлона Григорьева, "имя Белинского, как плющ,обросло четыре поэтических венца, четыре великих и славных имени —Пушкина, Грибоедова, Гоголя, Лермонтова; сплелось с ними так, что,говоря о них, как об источнике современного литературного движения,постоянно бываешь поставлен в необходимость говорить о нем".Свой эстетический вкус, Белинский воспитал прежде всего на поэзииПушкина, и Белинский понимал, чем обязан был он гениальному поэту,ставил его на недосягаемую высоту, всегда благоговел перед ним. Всеего отзывы о Пушкине проникнуты восторженностью. В 1839 г. он писалодному приятелю: "У меня теперь три Бога искусства, от которых япочти каждый день неистовствую и свирепствую: Гомер, Шекспир иПушкин…" Когда Грановский сказал ему, что Шиллер вышеПушкина, Белинский возмутился: "Шиллеру до Пушкина —далеко кулику до Петрова дня!... “Моцарт и Сальери”,“Полтава”, “Борис Годунов ”, “СкупойРыцарь” и, наконец, перл всемирно-человеческой литературы —“Каменный гость”, нет, приятели, убирайтесь к чорту свашими немцами — тут пахнет Шекспиром нового мира…"В 1840 г. он писал Боткину, что "Бахчисарайский Фонтан" —"великое мировое создание". Его пленяла гармоническаяцелостность натуры Пушкина: "счастие наше, что натура Пушкина неподдалась рефлексии, оттого он и великий поэт". Еще в своихюношеских "Литературных Мечтаниях", приступая к разборуПушкина, Белинский говорил: "что могу я сказать нового об этомчеловеке?... Жалею о том, что природа не дала мне поэтическоготаланта, ибо в природе есть такие предметы, о коих грешно говоритьсмиренною прозою!.. Период Пушкинский был ознаменован движением жизнив высочайшей степени. В это десятилетие мы перечувствовали,перемыслили и пережили всю умственную жизнь Европы... Пушкин былсовершенным выразителем своего времени". Сочинения Белинскогополны встречающихся на каждом шагу замечаний о Пушкине, которыйвсегда был для него высшим образцом прекрасного, и Белинский воздвигвеликому поэту памятник рядом статей о нем, составляющих целый том. ВПушкине Белинский видел синтез всей русской литературы и с этой точкизрения смотрел на предшествовавшую ему литературу. Его широкий обзорпушкинского поэтического наследия до сих пор первый по своей полноте,а высказанные им взгляды — краеугольный камень нашей критики,они воспитали и определили литературные взгляды целых поколений,стали историко-литературной азбукой. Правда, Белинский не все вПушкине понял и, счел его "по преимуществу художником и большеничем", но главное в Пушкине, который и для Белинского былслишком грандиозным явлением, он сознал и оценил.

Гогольявился в глазах Белинского начинателем нового, послепушкинскогопериода в литературе. Когда такие критики, как Полевой, видели вГоголе легкого юмориста, Белинский еще задолго до "Ревизора"и "Мертвых душ" указал высокое значение его сатирическогопафоса. Еще в студенчество Белинского Гоголем восхищался весь кружокСтанкевича; фразы из Гоголя попадаются в письмах Белинского оченьчасто. Его первая большая статья о Гоголе ("Телескоп" 1835г.), давшая Белинскому повод написать историю русской повести вообще,явилась первой справедливой оценкой этого писателя. Высказанные иммысли, что "комическое одушевление Гоголя всегда побеждаетсяглубоким чувством грусти и уныния", что "Гоголь есть поэтжизни действительной", ставшие после такими простыми иобщепризнанными, в тридцатых годах прозвучали откровением. Гоголь ещесам не сознавал и не формулировал своего творчества, когда оно былогениально определено Белинским. Анненков прямо говорит: "Нетсомнения, что Белинский первый положил твердый камень в основаниевсей последующей его известности, начал первый объяснять смысл изначение его произведений. Можно думать, что Белинский уяснил самомуГоголю его призвание и открыл ему глаза на самого себя". Во всюсвою литературную деятельность Белинский зорко следил за развитиемгения Гоголя. В небольшой статье о "Мертвых душах"("Отечественные Записки", 1842 г., № 7) Белинский первыйпровозгласил "Мертвые души" великим произведением: "Гогольпервый взглянул смело и прямо на русскую действительность", —писал Белинский и отметил "его глубокий юмор, его бесконечнуюиронию", указал, что поэма Гоголя — "творение чисторусское, национальное, выхваченное из тайника народной жизни,беспощадно сдергивающее покров с действительности и дышащеестрастною, нервистою, кровною любовью к плодовитому зерну русскойжизни; творение необъятно-художественное по концепции и выполнению,по характерам действующих лиц и подробностям русского быта и в то жeвремя глубокое по мысли, социальное, общественное, историческое…"Эти мысли Белинский потом долго повторял и развивал в целом рядестатей. В статье о "Горе от ума" Белинский посвятилнесколько горячих страниц повестям Гоголя и его "Ревизору",в котором видел образец художественно созданной комедии.

Далеконе с тою справедливостью и проницательностью отнесся он к "Горюот ума", и слова Аполлона Григорьева, приведенные выше,очерчивают роль Белинского не совсем верно только по отношению кодному Грибоедову. Его большая статья о "Горе от ума",появившаяся в "Отечественных Записках" 1840 г., быланаписана в тот период, когда Белинский пылал нерассуждающимпреклонением перед действительностью. К Чацкому, как беспокойномучеловеку, он отнесся с насмешкой и отрицанием, и эта статья вскорестала для него предметом тяжелых воспоминаний. Он писал Боткину:"Всего тяжелее мне вспомнить о “Горе от ума”,которое я осудил с художественной точки зрения и о котором говорилсвысока, с пренебрежением, не догадываясь, что это благороднейшее,гуманическое произведение, энергический (и притом первый) протестпротив гнусной расейской действительности…" Впоследствиион иначе отзывался о комедии Грибоедова, но опровергнуть свое прежнеемнение такой же капитальной статьею, как первая, ему не довелось.Указав с формальной стороны недостатки комедии, Белинский, охваченныйпоклонением перед действительностью, не заметил главного перла "Горяот ума" — протеста. "Общество всегда (!) правее ивыше частного человека, — писал Белинский, — и частнаяиндивидуальность только до той степени и действительность, а непризрак, до какой она выражает собою общество. Нет, эти люди не былипредставителями русского общества, — говорит Белинский оФамусовых, Молчалиных, Загорецких, — а только представителямиодной стороны его, следственно (?) были другие круги общества, болееблизкие и родственные Чацкому. В таком случае, зачем же он лез к ними не искал круга более по себе? Следовательно, противоречие Чацкогослучайное, а не действительное; не противоречие с обществом, апротиворечие с кружком общества. Где ж тут идея?.. Чацкий крикун,фразер, идеальный шут, на каждом шагу профанирующий все святое, окотором говорит... Это новый Дон-Кихот... Кто, кроме помешанного,предается такому откровенному, задушевному излиянию своих чувств набалах, среди людей, чуждых ему?.." Вплоть до гончаровского"Миллиона терзаний" в литературе царил этот взгляд наЧацкого как на сумасшедшего. "“Горе от ума”, —заключал Белинский, — не есть комедия по отсутствию или, лучшесказать, по ложности своей основной идеи; не есть художественноесоздание по отсутствию самоцельности, а следовательно, иобъективности, составляющей необходимое условие творчества. “Гореот ума” сатира, а не комедия; сатира же не может бытьхудожественным произведением... Но “Горе от ума” есть ввысшей степени поэтическое создание, ряд отдельных картин исамобытных характеров, без отношения к целому, художественнонарисованных кистью широкою, мастерскою, рукою твердою, которая, еслии дрожала, то не от слабости, а от кипучего, благородногонегодования, которым молодая душа еще не в силах была совладать...Грибоедов принадлежит к самым могучим проявлениям русского духа.Разумный опыт жизни и благодетельная сила лет уравновесила быволнования кипучей натуры, погас бы ее огонь и исчезло бы его пламя,спор прояснился бы и возвысился до спокойного и объективногосозерцания жизни, в которой все необходимо и разумно", —так кончает Белинский на свой обычный тогдашний лад разборбессмертной комедии.

ЗатоБелинскому не изменило его критическое понимание и художественноечутье в оценке Лермонтова. Осенью 1839 г. он писал Станкевичу: "НаРуси явилось новое могучее дарование — Лермонтов". "Пушкинумер не без наследника", — писал Белинский, —прочитав "Терек" Лермонтова. "Пиши мне, пиши о каждомстихотворении Лермонтова", — просил он Боткина.Познакомившись лично с Лермонтовым, Белинский писал Боткину:"Глубокий и могучий дух! Как он верно смотрит на искусство,какой глубокий и чисто непосредственный вкус изящного! О, это будетрусский поэт с Ивана Великого... Мне отрадно было видеть в егорассудочном, охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь и людейсемена глубокой веры в достоинство того и другого". В"Отечественных Записках" 1840 г. Белинский напечаталподробный разбор "Героя нашего времени". "В этомромане, — сказал Белинский, — удивительная замкнутостьсоздания, но не та высшая, художественная, которая сообщаетсясозданию чрез единство поэтической идеи, а происходящая от единствапоэтического ощущения, которым он так глубоко поражает душу читателя.В нем есть что-то неразгаданное, как бы недоговоренное, и потому естьчто-то тяжелое в его впечатлении. Но этот недостаток есть в то жевремя и достоинство романа Лермонтова: таковы бывают все современныеобщественные вопросы, высказанные в поэтических произведениях: этовопль страдания, но вопль, который облегчает страдание…"Здесь Белинский уже отрешается от недавнего прекраснодушия ипозволяет поэзии выражать страдание. В следующем году Белинскийпосвятил стихотворениям Лермонтова большую статью в "ОтечественныхЗаписках", одно из лучших излияний его "великого сердца".По силе пафоса, по глубине психологического анализа, по гениальномупрозрению эта статья является великолепным введением в лермонтовскуюпоэзию. Белинский определил ее в пламенных, энергических выражениях:"Несокрушимая сила и мощь духа, смиренье жалоб, елейноеблагоухание молитвы, пламенное, бурное одушевление, тихая грусть,кроткая задумчивость, вопли гордого страдания, стоны отчаяния,таинственная нежность чувства, неукротимые порывы дерзких желаний,целомудренная чистота, недуги современного общества, картины мировойжизни, хмельные обаяния жизни, укоры совести, умилительное раскаяние,рыдания страсти и тихие слезы, как звук за звуком льющиеся в полнотеумиренного бурею жизни сердца, упоения любви, трепет разлуки, радостьсвидания, чувство матери, презрение к прозе жизни, безумная жаждавосторгов, полнота упивающегося роскошью бытия духа, пламенная вера,мука душевной пустоты, стон отвращающегося самого себя чувствазамершей жизни, яд отрицания, холод сомнения, борьба полноты чувствас разрушающею силою рефлексии, падший дух неба, гордый демон иневинный младенец, буйная вакханка и чистая дева — все, все впоэзии Лермонтова: и небо, и земля, и рай, и ад... Имя его влитературе сделается народным именем…" В то время, когдався русская критика смотрела на Печорина как на скучающую от бездельяи пресыщения натуру, Белинский сумел его понять: "В идеяхПечорина много ложного, в ощущениях его есть искажение; но все этовыкупается его богатою натурою; его во многих отношениях дурноенастоящее обещает прекрасное будущее". Белинский, таким образом,предсказал, что герою безвременья суждено еще обрести приложениесвоим богатым силам и явиться со временем уже не лишним, не знающимкуда деваться от тоски человеком, а бодрым деятелем, бойцом...Русская действительность оправдала ожидания великого критика.

Неменее решающее значение имели взгляды Белинского на литературнуюсудьбу А. И. Полежаева. Большую статью свою о стихотворенияхПолежаева ("Отечественные Записки" 1842 г.) Белинскийзаключил таким приговором: "Отличительную черту характера иособенности поэзии Полежаева составляет необыкновенная сила чувства,свидетельствующая о необыкновенной силе его натуры и духа, инеобыкновенная сила страстного выражения, свидетельствующая онеобыкновенной силе его таланта. Правда, одна сила еще не всесоставляет... Мы не видим в Полежаеве великого поэта, котороготворения должны перейти в потомство; мы беспристрастно высказали, чтоон погубил себя и свой талант избытком силы, неуправляемой браздамиразума; но в то же время мы хотели показать, что Полежаев... вышемногих поэтов, которые превознесены ослеплением толпы, и что егопадение и поэзия глубоко поучительны…" В этом приговореБелинский несколько ошибся, взвалив всецело на Полежаева вину, вкоторой была виновата его эпоха. Впрочем, эта ошибка не влияет насправедливость суждения, отводящего Полежаеву, рядом с Веневитиновым,первое место среди угасших в то время русских поэтов после Грибоедоваи Пушкина.

Отношениесвое к одному из крупнейших представителей пушкинской плеяды, Е. А.Баратынскому, Белинский выразил в большой статье о его стихотворениях("Отечественные Записки" 1842 г.). Его определение поэзииБаратынского самое полное и исчерпывающее. Белинский оценил в немпоэта мысли. "Элегический тон его поэзии происходит от думы, отвзгляда на жизнь, и этим самым он отличается от многих поэтов,вышедших на литературное поприще вместе с Пушкиным... Раздор мысли счувством, истины с верованием составляют основу поэзии Баратынского ипочти все лучшие его стихотворения проникнуты им... Несмотря на своювражду к мысли, он, по натуре своей, призван быть поэтом мысли... Онавышла не из праздно мечтающей головы, а из глубоко растерзанногосердца". Поэтом раздумий и остался Баратынский навсегда в нашемлитературном сознании.

Нидля одного поэта Белинский не явился таким полным истолкователем, какдля Кольцова, и ничье значение не выяснено им с такой яркостью.Белинскому Кольцов был обязан всем, в нем нашел воронежский мещанинмогучую поддержку. Их связывала тесная дружба и полное взаимноепонимание. Написанная Белинским биография Кольцова с разбором егопоэтического наследия — памятник великому лирику. "Кольцов,— писал Белинский, — родился для поэзии, которую онсоздал. Он был сыном народа... Он носил в себе все элементы русскогодуха, в особенности страшную силу в страдании и наслаждении,способность бешено предаваться и печали и веселию и, вместо тогочтобы падать под бременем самого отчаяния, способность находить в немкакое-то буйное, удалое, размашистое упоение, а если уже пасть, тоспокойно, с полным сознанием своего падения, не прибегая к ложнымутешениям, не ища спасения в том, чего не нужно было ему в лучшиедни... Нельзя было теснее слить своей жизни с жизнью народа".Как понимал Кольцов Белинского, как ценил его, видно из одного егописьма к Белинскому: "Давно я вас люблю, давно читаю вашимнения, читаю и учусь... Много уж они сделали добра, но болеесделают... Ваша речь — высокая, святая речь убеждения…"

Следившийза всем, что появлялось в литературе, Белинский горячо отозвался в1842 г. на появление первого сборника стихотворений Аполлона Майкова,замеченного им уже ранее. "Муза Майкова, — сказалБелинский, — родственна по своему происхождению древнеэллинскоймузе: подобно этой музе, она из природы почерпает свои кроткие,тихие, девственные и глубокие вдохновения; подобно ей, в движениях ичувствах младенчески-ясной души, еще в лоне природы непосредственноощущающего себя сердца находит она неисчерпаемое содержание для своихблагоуханно гармонических и безыскусственно изящных песен... Сколькоэллинского и антологического в его стихотворениях!.." Известно,как тепло приветствовал Белинский появление на литературном поприщеТургенева, Гончарова, Григоровича, Некрасова. Когда вышли "Бедныелюди" Достоевского, Белинский сразу отметил "талантнеобыкновенный и самобытный… Подобный дебют указывает наместо, которое займет Достоевский в русской литературе…"Отношение Белинского к народной словесности долго было причинойнападений научной критики на Белинского за его дилетантизм иэстетизм. Во времена Белинского русская филология и история были наочень незначительной высоте и народный эпос всегда подвергалсяисследованию как нечто цельное, независимо от его происхождения иневзирая на разнородность его элементов. Разбирая народнуюсловесность, Белинский пошел по пути, проторенному тогдашнейисторической наукой, но там, где необходимы были эстетическое чутье иширокий взгляд, Белинский приходил к верным выводам. Он прекрасноохарактеризовал быт народа по его песням. "Статьи Белинского онародной поэзии, — говорит Венгеров, — при всех своихнедочетах поражают широтою приемов. Такой всеобъемлющей картины всейсовокупности русского народного творчества нет у нас и до настоящеговремени. Сила обобщающей мысли Белинского сказалась здесь во всемсвоем блеске". Как театральный критик, Белинский оставил целыйряд рецензий, среди которых выдаются блестящие статьи об игреМочалова в роли Гамлета. Театр Белинский очень любил. Памятна егострастная тирада в "Литературных Мечтаниях": "Театр!Любите ли вы театр так, как я люблю его, т. е. всеми силами душивашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому толькоспособна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатленийизящного? Или, лучше сказать, можете ли вы не любить театр большевсего на свете, кроме блага и истины?... О, ступайте, ступайте втеатр, живите и умрите в нем, если можете!.."

Высокаяисторическая заслуга Белинского кроется в безошибочной прозорливостиего взглядов, в верном критическом чутье и в изощренном эстетическомвкусе, в страстной любви к истине и в пламенном темпераменте борца.Он нанес первый удар славянофильству, в котором видел опасный возвратк мрачному прошлому, к Византии; он обосновал и провозгласилторжество натурализма в литературе и сокрушил литературную риторику ифальшь, воплощавшуюся в Кукольниках, Булгариных и Полевых; онприветствовал зарождение народничества... Главные нервы, питающиедоныне нашу литературу, неразрывно связаны с нервами этого "великогосердца". Его жизнь, полная страданий и трудов, навсегдаостанется самым дорогим воспоминанием русской литературы; в еесинодике Белинский записан одним из великомучеников. Имя его —одно из тех немногих имен, от которых бодрится и крепнет душа. Саманастойчивость, с которой он часто повторял одни и те же истины, нынекажущиеся нам такими азбучными и простыми, представляется настоящимнравственным подвигом. У этого учителя всегда будет чему поучиться...

Библиография:Сочинения В. Белинского, ред. Н. Кетчера, изд. К. Солдатенкова и Н.Щепкина, 12 тт. М. 1-ое изд., 1859—1861; 2-ое изд., 1861—1875;3-е изд., 1867—1884; 4-ое изд., 1872—1892; 5-ое изд.,1883—1893; 6-ое изд., 1888—1895. — Полное собраниесочинений Белинского, издание С.А. Венгерова,тт. I—VIII, СПб., 1900—1907. — Избранные сочиненияБелинского под ред. Н. А. Котляревского, изд. О. Поповой, СПб., 1898.

Критико-биографическиематериалы указаны в "Источниках словаря русских писателей"С. А. Венгерова, т.?., СПб., 1900, стр. 422—443. — П. С.К., "Несколько слов о Белинском", "Филологическиезаписки", 1899, I. — И. А. Линниченко, "Белинский вборьбе славянофилов и западников", Од., 1901. — Г.Александровский, "Памяти В. Г. Белинского", Киев, 1899. —"Русская Старина", 1904 г., август, 413—414: письмоБелинского к кн. В. Ф. Одоевскому и записка Белинского к А. А.Краевскому. — Н. Коробка, "Белинский и Лермонтов вмосковском университете", "Литературный Вестник", т.V. 1903 г., 451—456. — А. Н. Пыпин, "Белинский, егожизнь и переписка", 2-ое изд., СПб. 1908. — С. А.Венгеров, "Очерки истории русской литературы", СПб., 1907.— Белинский, "Письмо к Гоголю", с предисловием С. А.Венгерова, СПб., 1905, изд. "Светоча". — Е.Ветринский, "Учитель русского общества В. Г. Белинский",М., 1907. — С. Лазарович, "Просветительные идеиБелинского", "Южнорусский альманах", изд. Ю.Сандомирского, Од., 1898. — Иванов-Разумник, "Историярусской общественной мысли", СПб., 1907, т.I, гл. V, стр. 209—254 и др. — Г. Плеханов, "В. Г.Белинский", СПб., 1907. — С. Ашевский, "Гоголь иБелинский", "Образование", 1902, №№ 2 и 4. — С.Ашевский, "Достоевский и Белинский", "Мир Божий",1904, № 1. — В. Богучарский, "Загадочные строки оБелинском", "Жизнь", 1899, № 4. — Е. Будде,"Личность Белинского как литературного деятеля", "ВестникЕвропы", 1899, № 10. — В. Шенрок, "Гоголь иБелинский", "Мир Божий", 1902, № 5. — ΝΝ,"Белинский о Гоголе", "Педагогический Листок",1902, № 3. — Л., рецензия на 2-ое изд. "Белинского"А. Н. Пыпина, "Исторический Вестник", 1908, № 1. —Ветринский Е., "В сороковых годах", М., 1899. —"Памяти В. Г. Белинского", "Литературный сборник",М., 1899. — В. Покровский, "Белинский как критик исоздатель истории новой русской литературы", М., 1899. —В. Розанов, "Литературные очерки", СПб., 1899. — С.Ашевский, "Белинский и Григорович", "Образование",1900, № 4. — И. Иванов, "История русской критики", ч.III, СПб., 1900. — В. Каллаш, "Опыт пересмотра несколькихспорных вопросов о Белинском", М., 1900. — П. Н. Милюков,"Надеждин и первые критические статьи Белинского", сборник"На славном посту", СПб., 1900. — П. Н. Милюков, "Изистории русской интеллигенции", СПб., 1900. — Н. К.Михайловский, "Белинский — драматург", "Отклики",II, СПб., 1904. — В. Батуринский, "Герцен, его друзья изнакомые", СПб., 1905. — Бельтов, "За двадцать лет",СПб., 1905. — А. К. Бороздин, "Белинский и последующееразвитие русской критики", "Литературные характеристики",II, СПб., 1905. — Ф. Ф. Нелидов, "Очерки по историирусской литературы", I, М., 1906. — Н. А. Котляревский,"Старинные портреты", СПб., 1907. — СочиненияБелинского, 4 тома, изд. Ф. Павленкова, первое — СПб., 1896,второе — СПб., 1900. — Сочинения Белинского, 4 тома, изд.С. Мошкина, М., 1898. — "Систематическое собраниесочинений Белинского. Основания его критики и отзывы о выдающихсяпроизведениях литературы", изд. Н. Зинченко, 5 вып., первое изд.— СПб., 1890, второе изд. — СПб., 1901.

Н.Лернер.

{Половцов}

Белинский,Виссарион Григорьевич

—русский критик, внук священника в селе Белыни(Нижнеломовского уезда Пензенской губернии) и сын лекаря, служившегов балтийском флоте; родился 30 мая 1810 г. в Свеаборге, где в товремя жил его отец, переселившийся впоследствии (1816) на службу вродной край и получивший место уездного врача в городе Чембаре.Выучившись чтению и письму у учительницы, Б. был отдан в только чтооткрывшееся в Чембаре уездное училище, откуда в 1825 г. перешел вгубернскую гимназию, где пробыл 3½ года, но не окончил курса(в то время четырехлетнего), потому что гимназия не удовлетворялаего, и задумал поступить в московский университет. Исполнение этогозамысла было очень не легко, потому что отец Б., по ограниченностисредств, не мог содержать сына в Москве; но юноша решилсябедствовать, лишь бы только быть студентом. В августе 1829 г. он былзачислен в студенты по словесному факультету, а в конце того же годапринят на казенный счет.

Московскийуниверситет того времени еще принадлежал по своему характеру инаправлению к эпохе дореформенной; но в нем уже появились молодыепрофессора, знакомившие студентов с настоящей наукой и бывшиепредвестниками блестящего периода университетской жизни 40-х годов.Лекции Н. И. Надеждина и М. Г. Павлова вводили слушателей в круг идейгерманской философии (Шеллинга и Окена), вызвавших среди молодежисильное умственное возбуждение. Увлечение интересами мысли иидеальными стремлениями соединило наиболее даровитых студентов втесные дружеские кружки, из которых впоследствии вышли оченьвлиятельные деятели русской литературы и общественной жизни. В этихкружках Б. — и в годы своего студенчества, и позже —нашел горячо любимых друзей, которые ему сочувствовали и вполнеразделяли его стремления (Герцен, Огарев, Станкевич, Кетчер, Е. Корш,впоследствии В. Боткин и др.). Поддаваясь влиянию носившейся тогда ввоздухе философии и еще более — влиянию литературногоромантизма, молодой студент Б. решился выступить на литературноепоприще с трагедией в стиле шиллеровских "Разбойников",заключавшей в себе, между прочим, сильные тирады против крепостногоправа. Представленная в цензуру (состоявшую в то время изуниверситетских профессоров), эта трагедия не только не быларазрешена к печати, но и послужила для Б. источником целого ряданеприятностей, которые привели, в конце концов, к исключению его изуниверситета "по неспособности" (1832). Б. остался безовсяких средств и кое-как перебивался уроками и переводами (междупрочим, перевел роман Поля де-Кока "Магдалина", Москва,1833). Ближе познакомившись с профессором Надеждиным, основавшим в1831 г. новый журнал "Телоскоп", он стал переводитьнебольшие статейки для этого журнала и, наконец, в сентябре 1834 г.выступил с первой своей серьезной критической статьей, с которой,собственно, и начинается его настоящая литературная деятельность.

Этакритическая статья Б., помещенная в нескольких №№ издававшейся при"Телескопе" "Молвы", под названием: "Литературныемечтания. Элегия в прозе", представляет горячо и блестященаписанный обзор исторического развития русской литературы. Установивпонятие литературы в идеальном смысле и сличая с ним положение нашейлитературы от Кантемира до новейшего времени, Б. высказываетубеждение, что "у нас нет литературы" в том широком,возвышенном смысле, как он ее понимает, а есть лишь небольшое числописателей. Он с уверенностью высказывает этот отрицательный вывод, ноименно в нем-то и находит залог богатого будущего развития: этотвывод важен и дорог, как первое сознание истинного значениялитературы; с него и должны были начаться ее деятельное развитие иуспехи. "У нас нет литературы, — говорит Б.: — яповторяю это с восторгом, с наслаждением, ибо в сей истине вижу залогнаших будущих успехов... Присмотритесь хорошенько к ходу нашегообщества, — и вы согласитесь, что я прав. Посмотрите, как новоепоколение, разочаровавшись в гениальности и бессмертии нашихлитературных произведений, вместо того, чтобы выдавать в светнедозрелые творения, с жадностью предается изучению наук и черпаетживую воду просвещения в самом источнике. Век ребячества проходит,видимо, — и дай Бог, чтобы он прошел скорее. Но еще более дайБог, чтобы поскорее все разуверились в нашем литературном богатстве.Благородная нищета лучше мечтательного богатства! Придет время, —просвещение разольется в России широким потоком, умственнаяфизиономия народа выяснится,— и тогда наши художники и писателибудут на все свои произведения налагать печать русского духа. Нотеперь нам нужно ученье! ученье! ученье!..."

Вэтой первой своей статье, которая произвела на читателей оченьсильное впечатление, Б. явился, с одной стороны, прямым продолжателемНадеждина, а с другой — выразителем тех мнений о литературе иее задачах, какие высказывались в то время в кружке Станкевича,имевшем решительное влияние на развитие убеждений нашего критика.Надеждин, восставая против современного ему романтизма с его дикимистрастями и заоблачными мечтаниями, требовал от литературы болеепростого и непосредственного отношения к жизни; кружок Станкевича,все более и более увлекавшийся направлением философским, ставил напервый план воспитание в себе "абсолютного человека", т. е.личное саморазвитие, безотносительно к окружающей насдействительности и общественной среде. Оба эти требования и былиположены Б. в основу его критических рассуждений. Их горячий тон,страстное отношение критика к своему предмету остались навсегдаотличительной особенностью всего, что выходило из-под его пера,потому что вполне соответствовало его личному характеру, главнойчертой которого всегда было, по словам Тургенева, "стремительноедомогательство истины". В этом "домогательстве" Б.,одаренный крайне восприимчивой и впечатлительной натурой, провел всюжизнь, всей душой отдаваясь тому, что в данную минуту считал правдой,упорно и мужественно отстаивая свои воззрения, но не переставая, в тоже время, искать новых путей для разрешения своих сомнений. Эти новыепути и указывались ему русской жизнью и русской литературой, котораяименно со второй половины 30-х годов (с появлением Гоголя) началастановиться выражением действительной жизни.

Второелитературное обозрение Белинского, появившееся в "Телескопе"через 1½ года после первого (1836), проникнуто тем жеотрицательным духом; существенная мысль его достаточно выражаетсясамым заглавием: "Нечто о ничем, или отчет г. издателя"Телескопа" за последнее полугодие (1835) русскойлитературы". Но появление повестей Гоголя и стихотворенийКольцова уже заставляет критика надеяться на лучшее будущее: в этихпроизведениях он уже видит начало новой эпохи в русской литературе.Эта мысль еще яснее выступает в большой статье: "О русскойповести и повестях Гоголя", за которой следовали статьи остихотворениях Баратынского, Бенедиктова и Кольцова.

В1835 г. Надеждин, уезжая на время за границу, поручил издание"Телескопа" Белинскому, который старался, сколько быловозможно, оживить журнал и привлечь к сотрудничеству свежиелитературные силы из круга близких к нему людей; по возвращенииНадеждина, Б. также продолжал принимать очень деятельное участие вжурнале до его запрещения (1836), которое оставило Б. без всякихсредств к жизни. Все попытки найти работу были безуспешны; иной труд,кроме литературного, был для Белинского почти немыслим; изданная им всередине 1837 года "Русская грамматика" не имела никакогоуспеха; наконец, он заболел и должен был ехать на воды на Кавказ, гдепровел три месяца. В этом безвыходном положении он мог существоватьтолько помощью друзей и долгами, которые были для него источникомбольших тревог. Это тяжелое материальное положение Белинскогонесколько улучшилось только в начале 1838 г., когда он сделалсянегласным редактором "Московского Наблюдателя", перешедшегоот прежних издателей в другие руки. В этом журнале Б. явился таким женеутомимым работником, каким был прежде в "Телескопе";здесь помещен целый ряд его крупных критических статей (между прочим,подробный трактат о "Гамлете"), 5-актная драма"Пятидесятилетний дядюшка или странная болезнь", послекоторой Б. окончательно убедился, что его призвание — только вкритике.

Вэту пору своей деятельности Б. находился под особенно сильнымвлиянием кружка Станкевича, — кружка, направившего теперь всесвои умственные силы на изучение философской системы Гегеля, котораяразбиралась до мельчайших подробностей и комментировалась вбесконечных спорах. Главным оратором кружка являлся М. А. Бакунин,поражавший своей начитанностью и диалектикой. Идя вслед за ним, Б.всецело усвоил одно из основных положений Гегелевскогомиросозерцания, именно, — что "все действительноеразумно", — и явился страстным защитником этого положенияв самых крайних логических его последствиях и особенно в применении кдействительности русской. Б. и его друзья, можно сказать, жили в тупору только одной философией, на все смотрели и все решали сфилософской точки зрения. То было время нашего первого знакомства сГегелем, и восторг, возбужденный новизной и глубиной его идей, нанекоторое время взял верх над всеми остальными стремлениями передовыхпредставителей молодого поколения, сознавших на себе обязанность бытьпровозвестниками неведомой у нас истины, которая казалась им, в пылупервого увлечения, все объясняющей, все примиряющей и дающей человекусилы для сознательной деятельности. Органом этой философии и явился "Московский Наблюдатель" в руках Б. и его друзей. Егохарактерными особенностями были: проповедь полного признания"действительности" и примирения с нею, как с фактомзаконным и разумным; теория чистого искусства, имеющего целью невоспроизведение жизни, а лишь художественное воплощение "вечных"идей; преклонение перед немцами, в особенности перед Гете, за такоеименно понимание искусства, и ненависть или презрение к французам зато, что они вместо культа вечной красоты вносят в поэзию временную ипреходящую злобу дня. Все эти идеи и развивались Б. в статьях"Московского Наблюдателя" с обычной страстностью, с которойон всегда выступал на защиту того, во что верил; прежняя проповедьличного самосовершенствования, вне всякого отношения к вопросамвнешней жизни, сменилась теперь поклонением общественному status quo.Б. утверждал, что действительность значительнее всех мечтаний, носмотрел на нее глазами идеалиста, не столько старался ее изучать,сколько переносил в нее свой идеал и верил, что этот идеал имеет себесоответствие в нашей действительности или что, по крайней мере,важнейшие элементы действительности сходны с теми идеалами, какиенайдены для них в системе Гегеля. Такая уверенность, очевидно, былалишь временным и переходным увлечением системой и скоро должна былапоколебаться. Этому содействовали, главным образом, дваобстоятельства: во-первых, жаркие споры Б. и его друзей с кружкомГерцена и Огарева, уже давно покинувших теоретическоефилософствование ради изучения вопросов общественных и политических,и оттого постоянно указывавших на резкие и непримиримые противоречиядействительности с идеалами, и, во-вторых, более тесное инепосредственное соприкосновение с русской общественной жизнью тоговремени, вследствие переезда Б. в Петербург.

Этотпереезд состоялся в конце 1839 года, когда Б., убедившись вматериальной невозможности продолжать издание "Наблюдателя"и бороться с увеличивающейся нуждой, вошел, через И. И. Панаева, впереговоры с А. А. Краевским, и принял его предложение взять на себякритический отдел в "Отечественных Записках". С болью всердце оставлял он Москву и друзей своих, и в Петербурге долго еще немог освоиться со своим новым положением: его первые статьи в"Отечественных Записках" (о "Бородинской годовщине",о Менцеле, о "Горе от ума") еще носят на себе "московский"отпечаток, даже усиленный, как будто критик хотел во что бы то нистало довести свои выводы о разумной действительности до самогокрайнего предела. Но действительность, при более близком знакомстве снею, ужаснула его, — и старые вопросы, занимавшие его мысль,мало-помалу стали являться перед ним в другом свете. Весь запаснравственных стремлений к высокому, пламенной любви к правде,направлявшийся прежде на идеализм личной жизни и на искусство,обратился теперь на скорбь об этой действительности, на борьбу с еезлом, на защиту беспощадно попираемого ею достоинства человеческойличности. С этого времени критика Б. приобретает значениеобщественное; она все больше и больше проникается живыми интересамирусской жизни и вследствие этого становится все более и болееположительной. С каждым годом в статьях Б. мы находим все меньше именьше рассуждений о предметах отвлеченных; все решительнеестановится преобладание элементов данных жизнью, все яснее признаниежизненности — главною задачей литературы. Вместе с тем, вслужении обществу на поприще литературном и в воспитании обществапутем литературным Б. видит теперь задачу всей своей деятельности."Мы живем в страшное время, — писал он еще в 1839 году, —судьба налагает на нас схиму, мы должны страдать, чтобы нашим внукамлегче было жить... Нет ружья,— бери лопату, да счищай с"расейской" публики (грязь). Умру на журнале, и в гроб велюположить под голову книжку "Отечественных Записок". Я —литератор; говорю это с болезненным и вместе радостным и горькимубеждением. Литературе расейской — моя жизнь и моя кровь... Япривязался к литературе, отдал ей всего себя, т. е. сделал ее главныминтересом своей жизни..."

Ив самом деле, "Отечественные Записки" поглощали теперь всюдеятельность Б., работавшего с чрезвычайным увлечением и вскореуспевшего завоевать своему журналу, по влиянию на тогдашнихчитателей, первое место в литературе. В целом ряде больших статей Б.является теперь уже не отвлеченным эстетиком, а критиком-публицистом,беспощадно разоблачающим всякую фальшь в литературе, бичующимобщество за отсутствие умственных интересов, за рутинные воззрения,узкий мещанский эгоизм, самодовольное филистерство, патриархальнуюраспущенность провинциальных нравов, отсутствие гуманности иазиатское зверство в отношении к низшим, рабство женщин и детей подгнетом семейного деспотизма и проч. От литературы он требует возможноболее полного изображения действительной жизни: "Свободатворчества (говорит он в одной из своих статей) легко согласуется сослужением современности; для этого не нужно принуждать себя писать натемы, насиловать фантазию; для этого нужно только быть гражданином,сыном своего общества и своей эпохи, усвоить себе его интересы, слитьсвои стремления с его стремлениями; для этого нужна симпатия, любовь,здоровое практическое чувство истины, которое не отделяет убежденияот дела, сочинения от жизни".

Кромеежегодных обозрений текущей литературы, в которых взгляды Б.высказывались с особенной полнотой и последовательностью, кроместатей о театре и массы библиографических и политических заметок, Б.поместил в "Отечественных Записках" 1840—46 гг.замечательные статьи о Державине, Лермонтове, Майкове, Полежаеве,Марлинском, о русской народной поэзии и ряд больших статей о Пушкине(1844 г.), составивших целый том и представляющих, в сущности, полнуюисторию нашей литературы от Ломоносова до смерти Пушкина. Между темздоровье Б., изнуряемое спешной журнальной работой, становилось всехуже и хуже: у него уже развивалась чахотка. Осенью 1845 г. онвыдержал сильную болезнь, грозившую опасностью его жизни; срочнаяработа становилась ему невыносима; отношения с редакцией"Отечественных Записок" стали расстраиваться, и в начале1846 года Б. совсем оставил журнал. Лето и осень этого года он провелвместе с артистом Щепкиным на юге России, а по возвращении вПетербург сделался постоянным сотрудником нового журнала"Современник", издание которого взяли на себя Н. А.Некрасов и И. И. Панаев, собравшие вокруг себя лучшие литературныесилы того времени. Но дни Б. были уже сочтены. Не считая мелкихбиблиографических заметок, ему удалось напечатать в "Современнике"только одну большую статью: "Обозрение литературы 1847 года".Усилившаяся болезнь заставила его предпринять поездку за границу (смая по ноябрь 1847 г.), но эта поездка не принесла ожидаемогооблегчения; Б. медленно угасал и 28 мая 1848 г. скончался.

ЗначениеБ. и его влияние в нашей литературе было громадно и чувствуется досих пор. Он не только впервые установил правильные понятия обискусстве и литературе и указал тот путь, по которому должна идтилитература, чтобы стать общественной силой, но явился учителем ируководителем молодого поколения писателей, — нашей славнойплеяды 40-х годов, все представители которой прежде всего и большевсего обязаны идейной стороной своих произведений именно Б. Свосторгом приветствуя всякое вновь появляющееся дарование, Б. почтивсегда безошибочно угадывал будущий путь развития и своей искренней,увлекательной и страстной проповедью неотразимо влиял на направлениемолодых деятелей литературы. Выработанные им теоретические положениясделались общим достоянием и в большинстве сохраняют свою силу донастоящего времени; а благородное и неустанное искание истины ивысокий взгляд на просветительное и освободительное значениелитературы останется навсегда дорогим заветом для новых литературныхпоколений.

А.Н. Пыпин, "В. Г. Белинский, его жизнь и переписка" (2 т.,СПб., 1876); его же, "Характеристики литературных мнений"(гл. VII); Н. Г. Чернышевский, "Очерки гоголевского периодарусской литературы" ("Современник", 1855, декабрь, и1856); "Воспоминания И. С. Тургенева" ("Сочинения",X); Аполлон Григорьев, "Б. и отрицательный взгляд в литературе"("Сочинения", I). Множество мелких статей биографического икритического содержания указано в книге А. Н. Пыпина и в СловареГеннади. Собрание сочинений Б. вышло в 12-ти томах, М., 1859 г.; стех пор было еще три издания.

П.М.

{Брокгауз}

Белинский,Виссарион Григорьевич

критики публицист; р. в февр. 1811, † 26 мая 1848 г.

{Половцов}

Белинский,Виссарион Григорьевич

(1811—1848)— знаменитый критик.

Биографическиесведения. Б.род. 1 июня 1811 в г. Свеаборге; отец — морской лекарь (сынсвященника), мать — дочь флотского шкипера. Детство Б. провел вуездном г. Чембарах Пензенской губ., куда отец перевелся врачом.Домашняя жизнь сложилась тяжело, — отец Б. опустился и пил. В1820 Б. поступил в уездное училище, в 1825 — в пензенскуюгимназию. Не докончив курса, Б. поступил в 1829 в Московскийуниверситет, на словесный факультет, в число "казеннокоштных"студентов. Университетское преподавание, тогда бывшее в некоторомупадке, не увлекало Б., — он предпочитал театр, студенческиекружки и собственные литературные занятия. В 1831 он напечаталстихотворение "Русская быль", в 1830—31 работал наддрамой "Дмитрий Калинин", мечтая "приобрестиизвестность" и "разжиться казною". Но университетскаяцензура признала драму (направленную против крепостного права)"безнравственной, бесчестящей университет". В сентябре 1832Б. был исключен из ун-та. С тех пор Б. всецело отдался литературнойдеятельности. С 1833 он сотрудничает в журналах Надеждина "Телескоп"и "Молва", печатая переводы с французского. Осенью 1834поместил в "Молве" первую критическую статью "Литературныемечтания". Отсюда начинается первый период критическойдеятельности Б. — "шеллингианский".

Б.вошел в литературный кружок, возглавляемый Н. В. Станкевичем исостоявший из Конст. Аксакова, поэта Клюшникова, а впоследствии также— Боткина, Бакунина. К этому периоду (1834—36) относятсятакие статьи Б., как "О русской повести и повестях Гоголя","О критике и литературных мнениях "МосковскогоНаблюдателя", о стихотворениях Кольцова. Согласно усвоенному Б.шеллингианству, он считал "весь беспредельный мир""дыханием единой вечной идеи"; в истории эта идеяпроявляется в жизни народов, причем каждый народ должен выражать"одну какую-либо сторону жизни целого человечества", в чеми состоит его "самобытность"; лучшим проявлением народнойсамобытности является искусство. Поэт — венец творения.Тенденциозность враждебна поэзии. Русская литература пока еще невыражает "духа народного". Французская литература, Ж. Санди все приверженцы женской эмансипации, сенсимонизм —заслуживают порицания. Впрочем, ратуя за идеальную поэзию, Б.симпатизирует и реальному направлению. Статья о книге Дроздова "Опытсистемы нравственной философии" (1836) является переходом ковторому, краткому периоду — "фихтеанскому",когда влияние наБ. перешло от Станкевича к Бакунину, с которым Б. познакомился весною1836.

Осенью1836 Б. гостил у Бакуниных в имении Премухино Тверской губ., и этоотозвалось сильно на настроениях и на литературных взглядах Б.:философский идеализм, налет мистической религиозности, уклон вморализирование, проповедь оптимизма и целесообразности всегосуществующего, культ немногих избранных натур, находящихся всостоянии "благодати", — характеризуют этот период.Впрочем, в то же время Б. "фихтеанизм понял как робеспьеризм и вновой теории чуял запах крови". В частных спорах он доходил доодобрения террористов Конвента. Осенью 1836 за напечатание"философического письма" Чаадаева "Телескоп" былзакрыт, и Б. на полтора года, до весны 1838, прервал журнальнуюработу. В мае 1837 Б. уезжает (до половины сентября) лечиться вПятигорск, где часто встречается с Лермонтовым; в октябре знакомитсяс Мочаловым, еще ранее того — со Щепкиным.

Сосени 1837 начинается его увлечение (длившееся по 1840) философиейГегеля, понимаемой им (вслед за Бакуниным, первоначально руководившимБ. в этой области) в истолковании правого крыла гегельянства, —что приводило его к теории оправдания "разумнойдействительности" ("Все действительное — разумно").Весной 1838 группа друзей Б. берет на себя издание "МосковскогоНаблюдателя" (до середины 1839); здесь Б. печатает свои статьи:о Гамлете в исполнении Мочалова, о романах Лажечникова, "Окритике". Здесь же напечатана драма Б. "Пятидесятилетнийдядюшка" (на сцене успеха не имела). По прекращении "МосковскогоНаблюдателя", Б., лишившись заработка, испытывает острую нужду(это было частым явлением в московский период его жизни). Поэтому воктябре 1839 он переезжает в Петербург, где, воспользовавшисьпредложением Краевского, сотрудничает в "Отечественных Записках"(до 1846).

ВПетербург Белинский приехал правым гегельянцем, разошедшись вовзглядах и с Бакуниным и с новым знакомым — Герценом. В трехкрупных статьях в "Отечественных Записках" 1839—1840:о "Бородинской годовщине", о "Горе от ума", онем. критике Менцеле, Б. доводит до крайних пределов свое "примирениес действительностью". Это отзывается у него культом "поэзииформы": "в творчестве сила не в идее, а в форме";"форма должна быть проникнута кротким, благолепным сияниемэстетической красоты"; Шиллер ниже Гете; воздаются хвалыпушкинскому "Подите прочь, какое дело поэту мирному до вас";дается отрицательная характеристика Полежаеву за то, что "еготворения — вопль души, а не гимны прекрасной природе";сатира — нехудожественна: поэтому дается отрицательная оценка"Горю от ума"; продолжается "французоедство"(нападки на В. Гюго, Ж. Санд), — наоборот, культивируетсягерманофильство, хотя "молодая Германия", Гейне, Берневызывают порицание; тревожная поэзия Лермонтова недооценивается;противоречие между философским идеализмом и политическим радикализмомустраняется ("Политика у нас в России не имеет смысла, и егомогут заниматься только пустые головы").

Нозатем начинается (1841—1842) перелом — Б. переходит отпримиренчества к "социальности", — не без влиянияновых впечатлений, полученных в столице, где было виднее, чем вМоскве, как делалась самодержавно-полицейская "действительность".Из крупных статей переходного времени выдаются две статьи оЛермонтове (с которым Б. вновь встречается в Петербурге), статья оМарлинском, об "Очерках русской литературы" Полевого. С1841 Б. стал помещать в "Отечественных Записках" ежегодныеобозрения русской литературы; вместе с тем, он задумывал книгу"Критическая история русской литературы", печатая в журналеподготовительные к ней статьи: "Разделение поэзии на роды ивиды", "Общее значение слова литература" и др. (статьиэти опираются на гегельянскую эстетику). Б. выдвигает"беллетристику", противополагая ее чисто художественнойлитературе и сочувственно оттеняя социальные элементы"беллетристики". С 1841 Б. знакомится с учением Сен-Симона,П. Леру и др. франц. социалистов-утопистов. Прежняя вражда к Ж. Сандсменяется преклонением. С 1842 Б. уже проповедует "идеюсоциализма", которая стала для него "идеей идей","бытием бытия". Начинается левое гегельянство Б. Внаметившемся тогда разделении журналистики на западническуюиславянофильскуюБ. становитсялидером западничества, горячо полемизируя и с славянофилами (К.Аксаков, И. Киреевский, Самарин) и с националистами (Шевырев,Погодин). В 1842 выделяются его статьи о "Мертвых Душах"Гоголя. Лично с Гоголем он познакомился в Петербурге; в конце 1842или в начале 1843 Б. познакомился с Тургеневым, в мае 1845 — сДостоевским.

В1843 Белинский женится на М. В. Орловой, давней его знакомой поМоскве (семейная жизнь не принесла ему большого удовлетворения). С1843 по 1846 в "Отечественных Записках" печатаются статьиБ. о Пушкине, где он связывает Пушкина со всем развитием русскойлитературы 18 в. и первой трети 19 в. В этот период Б. вновьперестраивает свою поэтику. "Новейшая поэзия есть поэзиядействительности, поэзия жизни". Б. не отказывается отэстетических требований, но "свобода творчества легкосогласуется с служением современности"; "нужно только бытьгражданином, сыном своего общества и своей эпохи, усвоить себе егоинтересы, слить свои стремления с его стремлениями".Провозглашается принцип реализма, и Гоголь с "натуральнойшколой" находит в Б. горячего пропагандиста. Усиливаютсясимпатии к Шиллеру и Ж. Санд: "Ж. Санд есть адвокат женщины, какШиллер был адвокат человечества". Б. смело становится на сторонуутилитарного искусства: "Теперь искусство — не господин, араб; оно служит

постороннимдля него целям"; "мне поэзии и художественности нужно небольше, как настолько, чтобы повесть была истинна, т. е. не впадала валлегорию и не отзывалась диссертацией... Главное, чтобы онавызывала вопросы, производила на общество нравственное впечатление".Отсюда — похвалы "Антону Горемыке" Григоровича. Б.высоко ставит Пушкина, но подчеркивает его отрешенность отсовременности. С 1846 Б. порывает с Краевским, эксплуатировавшим егонепрактичность в житейских делах. Обострившаяся болезнь заставляет Б.отправиться в 1846 (май — октябрь) в долгую поездку по Россиивместе с Щепкиным, гастролировавшим в провинции; поездка дала Б.много общественно-бытовых наблюдений, однако, здоровья она неулучшила. По возвращении в Петербург Б. принял заведованиелитературно-критической частью в "Современнике", перешедшемк Некрасову и Панаеву. Но болезнь заставила Б. вновь ехать лечиться —теперь уже за границу. В мае 1847 он выехал в Германию, лечился вЗальцбрунне, потом в Париже и Пасси; за границей встречался сТургеневым, Анненковым, Бакуниным, Герценом, видел в Силезиибедственную жизнь пролетариата, в Париже наблюдал рост буржуазии. Всентябре Б. вернулся в Петербург, так и не улучшив здоровья. Изстатей последнего периода выдаются: разбор "Бедных людей"Достоевского ("Отечественные Записки", № 3, 1846), новаястатья о Кольцове, "Ответ Москвитянину", обзоры литературыза 1846, 1847 (в "Современнике"), отдельная брошюра "Н.А. Полевой" (1846). Особое место занимает знаменитое письмо кГоголю из Зальцбрунна от 3 июля 1847, напечатанное только в 1905, норасходившееся в свое время во многих списках. Полемизируя с"Выбранными местами из переписки с друзьями" Гоголя, Б.открыто и резко излагает свои социально-политические взгляды.Материальная нужда, болезнь, изнурительная журнальная работа скоросвели Б. в могилу: 28 мая 1848 он скончался.

Литературно-идеологическаяхарактеристика. В историю Б. вошел как литературный критик. Это егозначение обусловлено богатым сочетанием элементов философских,социально-политических, моральных, эмоциональных и эстетических. Б.обладал верным и глубоким эстетическим вкусом. Он оставилпревосходные оценки многих крупных рус. поэтов: Пушкина, Гоголя,Лермонтова, Державина, Кольцова; он сразу оценил Достоевского;безошибочно определил талант Ап. Майкова. В формальные тонкости Б. нелюбил пускаться, но многие его суждения о языке, стихе, композиции,образности в поэзии поражают свежестью и меткостью. Б. сам считалотличительной чертой своих писаний "страсть", и,действительно, высокий пафос, лиризм составляют особенность идостоинство его творчества. Но наиболее исторически показательны ипрочны философские и социально-политические элементы его творчества.И его идейный враг Шевырев, и нейтральный наблюдатель кн. В.Одоевский, и позднейший почитатель Плеханов, и многие другиеединогласно признают философский дар Б. Вместе с тем, в немпроявились здоровые социальные инстинкты. Это был чистокровный плебейи бунтарь. Провинциал-разночинец, Б. вынес из взрастившей его средырелигиозность, которая долго потом сказывалась и медленно изживалась.Долго она поддерживалась родственными настроениями в той барскойсреде, куда попадал Б. в первое десятилетие своей деятельности;воздействием той же среды объясняется и факт соблюдения Б. — втечение долгого времени — политической лояльности.Замечательно, что его совершенно миновали возбуждения декабризма,давшие такие сильные отклики у Герцена и Огарева, равно как иполитич. процессы, имевшие место в Москве в годы его молодости(напр., дело Сунгурова). Возбуждения идеалистич. систем, которымиувлекался Б., тоже удерживали его в консервативной традиции. К этомунеобходимо добавить, что разночинец-бунтарь долгие годы был окруженплотным кольцом барского общества; тут и "премухинская гармония"семейства Бакуниных, и Станкевич, и Конст. Аксаков, и Кавелин вМоскве; Панаев, Тургенев и др. в Петербурге. Ко всему этомуприсоединилась еще замкнутая личная жизнь в кабинете среди книг. Лишьв 1846 г. Б. основательно поездил по России, увидел бытовую жизньсобственными глазами и впервые почувствовал непосредственную связь стой социальной средой, для которой работал, т. е. со средойразночинной интеллигенции: "я просто изумлен тем, как мое имявезде известно и в каком оно почете у российской публики". Ноогромный социальный инстинкт помогал Б. пробиваться сквозь чужеродноеокружение. В шеллингианский период он, наряду с культом идеальнойпоэзии, высказывает симпатии к литературному реализму. Среди"фихтеанских отвлеченностей" он неожиданно проявилсочувствие революционному терроризму. Более близкое знакомство сфранцузскими утопистами заставляет его объявить социализм "идеейидей". Органическое тяготение Б. к реализму — не только вискусстве, но не менее того в научном мышлении — склонило его кгорячему сочувствию физиологическим работам Литтре. Сам лишенныйестественнонаучного образования, он "мечтал о воспитании дочерина естествознании и точных науках". Это подготовило его квосприятию идей Фейербаха, т. ч., когда он познакомился с учениемпоследнего, он "был поражен и оглушен". Сильное влияниеэтого философа-материалиста проглядывает не раз у Б., например, в егостатье "Взгляд на русскую литературу 1846 года", где онговорит о функциях мозга и сердца; по его мнению, "психология,не опирающаяся на физиологию, несостоятельна". В вопросахсоциальных подлинная натура Б. сказывалась всего ярче. В периодсвоего примиренческого монархизма Б. с удовлетворением отмечает, что,благодаря отсутствию майоратов, "наше дворянство издыхает самособой". При всем преклонении перед Пушкиным, Б., однако, смело иметко определил классовую принадлежность поэта: "Везде вы видитев нем человека, душой и телом принадлежащего к основному принципу,составляющему сущность изображаемого им класса; короче, везде видитерусского помещика... Он нападает в этом классе на все, чтопротиворечит гуманности, но принцип класса для него вечная истина".Необходимо отметить, что эта формула классовости Пушкина, теперьставшая ходячей, для того времени была настолько необычна, что ее неподдержали даже такие публицисты 60-х годов, как Чернышевский иДобролюбов. Б. был родоначальником одиозного термина"ложноклассицизм": в его нападках на французскуюклассическую драму сказалась именно социальная вражда демократии каристократическому искусству. С другой стороны, тот же социальныйинстинкт позволил Б. чутко угадывать социальные новообразования."Чичиков-приобретатель, — пишет Б., — не меньше,если не больше, Печорина герой нашего времени". В статье"Петербург и Москва" Б. усиленно подчеркивает, что "Москвамало-помалу начала делаться городом торговым, промышленным имануфактурным", провидит ее будущее огромное экономическоезначение и говорит уже о роли купечества. Поразительно, как, приотсутствии экономического образования, Б. ясно понимал социальныйсмысл новейшей истории Франции. В статье о "Парижских тайнах"Евг. Сю (1844) Б. пишет: "Французский пролетарий перед закономравен с самым богатым собственником и капиталистом, тот и другойсудятся одинаким судом и по вине наказываются одинаким наказанием; нобеда в том, что от этого равенства пролетарию ничуть не легче. Вечныйработник собственника и капиталиста, пролетарий весь в его руках,весь его раб, ибо тот дает ему работу и произвольно назначает за нееплату". И вместе с этим Б. понимает всю историческуюобусловленность буржуазного строя: "Пока буржуазия есть и покаона сильна — я знаю, что она должна и не может не быть... Язнаю, что промышленность — источник великих зол, но знаю, чтоона же — источник великих благ для общества". Б. полагалеще, что "внутренний процесс гражданского развития в Россииначнется не прежде, как с той минуты, когда русское дворянствообратится в буржуазию". Здесь сказалась глубокая склонность Б. кдиалектическому пониманию социального процесса. После своегостранствия по России в 1846, Б. вынес убеждение, что "в народеесть потребность на картофель, но на конституцию ни малейшей; еежелают образованные городские сословия, которые ничего не могутсделать". Б. стал отходить от утопического социализма и дажеготов был уповать, что царская власть сама произведет необходимыереформы в крепостном праве. Трудно судить, как пошло бы дальнейшееполитическое развитие Б., если бы не преждевременная смерть. Но вобласти теоретической мысли остается в силе предположение Плеханова,что Б. "со временем сделался бы ревностным адептомдиалектического мышления" (вопрос этот прекрасно выяснен висследованиях Плеханова). Позже была открыта принадлежность Б. статьиоб "Истории Малороссии" Марковича (1843), где читаем такиестроки о диалектическом методе Гегеля: "Философия Гегеля обняласобою все вопросы всеобщей жизни, — и если ее ответы на нихиногда обнаруживаются принадлежащими уже прошедшему, вполнепережитому периоду человечества, зато ее строгий и глубокий методоткрыл большую дорогу сознанию человеческого разума и навсегдаизбавил его от извилистых скользких дорог... Гегель сделал изфилософии науку, и величайшая заслуга этого величайшего мыслителянового мира состоит в его методе спекулятивного мышления, до тоговерном и крепком, что только на его же основании и можно опровергнутьте из результатов его философии, которые теперь недостаточны илиневерны". Замечательно, что Б. прилагал диалектический метод нетолько к истории, но и к искусствоведению; вот его формула, которуюПлеханов называет "золотым правилом": "Задача истиннойэстетики состоит не в том, чтобы решить, чем должно быть искусство, ав том, чтобы определить, что такое искусство. Другими словами:эстетика не должна рассуждать об искусстве, как о чем-топредполагаемом, как о каком-то идеале, который может осуществитьсятолько по ее теории; нет, она должна рассматривать искусство какпредмет, который существовал давно прежде нее".

Н.Пиксанов.

Историческоезначение Б.Значение Б. в истории русской общественной мысли огромно. Он нетеряет непосредственного значения и для нашего времени, ибо многиеэлементы идейного мира Б. являются непосредственными живыми истокамиотдельных частей нынешнего нашего миросозерцания. Русскаяобщественность была выведена из застоя постепенным ростом в странах,объединенных царским режимом, сначала торгового, а потомпромышленного капитала. Капитал связывал Россию с Европой, гнал ее попути известной европеизации.

Дворянство,как раз наиболее заинтересованное в поддержании старого порядка, былов отдельных своих частях выведено из состояния косности. В немразвивался интерес к прогрессу сельского хозяйства, росту хлебнойторговли. На этой почве оказались возможными появление и ростантикрепостнических тенденций. Рядом с этим, дворянство сталовоспринимать как внешние формы, так и некоторые идеи европейскойкультуры, в свою очередь развивавшейся в сильнейшей зависимости отразвития капитализма, достигшего там гораздо более зрелой формы.Дворянская оппозиция, нашедшая свой кульминационный пункт вдекабрьском восстании, была проявлением этого перерождениядворянского класса под влиянием капитализма. Крушение декабрьскогодвижения, показавшее, при молчании народных масс, силу реакционнойчасти дворянства, возглавляемой бюрократией, на некоторое времязаставило прогрессивную мысль уйти внутрь себя. В течение 30-х гг., аотчасти и 40-х, передовое дворянство шло по дорогенравственно-философских исканий.

Нолучшие люди из дворянства, в особенности передовая молодежь,перестраивали благодушно-философские кружки в кружки утопическогополитического протеста. Живая мысль, зажатая в тиски у такихпредставителей молодежи, как Огарев, Герцен, рвалась из этих тисков,стремясь сформулировать свои оппозиционные идеи — вплоть доидей утопического социализма (сенсимонизм), заимствуя в ЗападнойЕвропе самые передовые идеалы.

Какни сопротивлялось самодержавие европеизации страны, она стихийно шлавперед, благодаря неудержимому росту капитализма. Она заставилапризвать из рядов разночинцев, — т. е. верхних слоевтрудящегося населения, — людей, которые должны были усилитьряды разного рода "служилых" людей государства. Из средыразночинцев выходило много людей, стремящихся к высшему образованию,к научной, художественной, общественной деятельности. Здесьвстречались и крупные фигуры. Если среди этих пробивших себе дорогулюдей мы зачастую встречаем молчалинские типы, то нельзя было неожидать появления среди них и самых решительных протестантов. Близкиек народу по своему происхождению, придушенные полицейскимсамодержавием, они быстро заражались оппозиционными настроениямипередовых кругов дворянской молодежи, но, не принадлежа к числуправящих, несравненно болезненнее ощущая на себе всю тяжестьобщественной пирамиды самодержавия, они, конечно, должны были, вконце концов, пойти в своем протесте гораздо дальше, чем передовыедворяне, представляя собой в то же время непосредственно большуюопасность по большей связанности с массами.

Еслилюди, подобные Полевому и Надеждину, стоят на рубеже угодливости иоппозиции, то Б. является как раз первым разночинцем, сыгравшим вэтом классе приблизительно такую же роль великого собирателя его сил,какую Пушкин сыграл для дворянства.

Нечужд был известных колебаний и Б. Со свойственной ему страстностью,которая делала его как раз типичным представителем этой жаждущейзнания свежей волны, Б. влюбился в те идеи передового дворянства,которые он нашел в кружках. Шеллингианство, противопоставлениерасплывчатых, но лучезарных идеалов жесткой действительности, —все это метафизическое отшельничество прекраснодушныхиндивидуальностей среди скорбной юдоли действительности восхищало Б.С необыкновенной силой, на которую вряд ли оказались способными дажегениальнейшие из дворян, противопоставлял он этот благородный "миристинной красоты" бездушному казарменному государству имещанскому житью-бытью. Правда, на этой стадии своего развития он нерешался общественно-политически сформулировать свою идею, но сущностьидеализма Б. сводилась именно к этому судорожному полету отмучительной действительности в "нездешнее царство свободы".Но если даже друзья Б. — дворяне — не могли успокоитьсяна этих грезах, если они из противопоставления идеала идействительности должны были выйти, чтобы ближе присмотреться к этойдействительности и принять в ней участие, то это было, конечно, ещеболее естественным для Белинского.

КогдаМихаил Бакунин открыл в гегелевской философии путь вдействительность, Б. с бурным восторгом последовал за ним. Но иБакунин и Б. поняли гегелевское положение о разумностидействительности превратно, или, вернее, так, как понимала егореакционная часть гегельянцев. Б. радостно констатирует, что сочная,тяжкая, живая действительность на самом деле права, что сила даетвместе с тем право, что надо преклониться перед действительностью,нырнуть в нее, стать ее элементом, и только тогда перестанешь висетьв воздухе и мучиться своей отчужденностью. Б. с героическойрешительностью (в период статьи "Бородинская годовщина")меняет эфемерный рай идеалистических парений на действительность,хотя бы и в высшей степени суровую. Конечно, эту суровуюдействительность Б. старается всячески приукрасить, сделать ее длясебя б. или м. приемлемой. Но очень скоро Б. по достоинству оценилвсе омерзительные стороны приукрашивания самодержавнойдействительности и с ужасом отвернулся от своей веры в нее. Сначалаон отшатнулся было опять к чистому индивидуализму, заявив, что судьбыличности кажутся ему гораздо более важными, чем какие угодноисторические стихии и события. Но это было только сильным,естественным движением прочь от ошибочного пути. Б. начинает сейчасже искать возможностей стать активным элементом той же самойдействительности, устремленным к преодолению ее неразумных сторон.Теперь перед ним открывается Гегель уже в своей подлинной диалектике.Вместе с Фейербахом Б. приходит к признанию материалистическойсущности действительности и, вместе с тем, таящихся в нейпротиворечий. Он начинает соглашаться, что быть человекомдействительности не значит преклоняться перед ней, а часто значит —бороться с этой действительностью. Борьбой романтической, борьбойбесплодной будет такая борьба с действительностью, которая неоснована на присущих самой действительности силах развития, и Б. спроницательностью, достойной предшественника марксизма, стараетсянайти в русской общественности силы и тенденции, на которые можнобыло бы опереться в борьбе с силами косными.

Однако,сделать это во времена Б. было не легко. Б. не поддался всеобщемународническому самообману. Хотя он видел в крестьянине человекапрактичного, трезвого, трудового, который, по его мнению, очень легкомог освободиться от религиозной одури (указание Б. в знаменитомписьме к Гоголю), но все это привело Б. лишь к мысли, что крестьянинявляется, так сказать, превосходным объектом для дальнейшей работынад ним; однако, в собственно революционную силу крестьян, —даже в силу их, как решающего союзника в борьбе разночиннойинтеллигенции со старым порядком, — Б. не верил. Вместе с оченьнемногими писателями-мыслителями того времени Б. пришел к выводу, чтоРоссии нужно пройти через школу капитализма. Никогда, конечно, Б. непримыкал к идеологии капитала, но в недоговоренной и, может быть,даже недодуманной до конца форме Б. указывал на необходимостьподнятия России до уровня европейских стран ценою развития в нейбуржуазии, как условия дальнейшего политического и общественногопрогресса.

Чрезвычайноважным в жизни, чувствах и взглядах Б. является его решительныйреволюционаризм. Б. считал допустимыми самые решительные формыреволюции, симпатизировал якобинцам и их террору. Это с особеннойяркостью сказалось в той знаменитой сцене, о которой рассказал намГерцен, когда Б., весь дрожа от волнения, бросил в лицо опешившимспорщикам новый аргумент — аргумент гильотины.

Смертьпрервала развитие Б. в самой середине. Вряд ли приходится сомневатьсяв том, что проживи он дольше, он подошел бы к марксизму ближе, чемсделали это Чернышевский(см.) иДобролюбов (см.),его прямые продолжатели.

Всеэто дает нам основание видеть в Б., как общественно-политическоммыслителе, одного из прямых предшественников коммунизма, само собойразумеется, поскольку мы берем этих предшественников в условияхрусской действительности.

Посамому положению вещей в николаевской России, Б. редко удавалосьвысказывать свои социально-политические идеи в прямой форме. Преждевсего, Б. был литературным критиком: не столько на явлениях жизни,сколько на своеобразном отражении их в литературе приходилось Б.выражать свои идеи для других и развивать их для себя самого. Весьмавозможно, что при других условиях Б. в гораздо большей мере был быпублицистом, чем литературным критиком.

Литературапри условиях полицейщины играла вообще роль одной из главных отдушиндля общественной мысли и приобрела значение первоклассного рычагарусской общественности. Б. же умел содействовать проявлению силлитературы, выясняя их истинную сущность и претворяя их в яркиеобщественные идеи.

Ввеличайшей степени способствовала этой роли Б. в русской журналистикеего огромная литературная чуткость. За исключением Добролюбова,умершего слишком рано, мы не имеем в истории нашей критики человека,который так редко ошибался бы в своих суждениях об отдельныхлитературных явлениях. Между тем, формальная оценка литературногопроизведения имела в то время громадное значение. Надо было илитератора учить писать, и публику учить читать. Литература можетоказывать могучее воздействие на общество лишь в случае соединения влитературном произведении глубокой, и притом нужной на данной стадииразвития общества, мысли и такой формы ее выражения, которая была быдействительно художественной, т. е. захватывающей читателянепосредственно.

Б.не сразу нашел свои формулы, определяющие сущность искусства. Сначалаон совершенно в духе своих тогдашних идеалистических воззренийраспинался за самостоятельность искусства: художественная дидактиканаходила в Б. свирепого врага. Б. не мало способствовал осознаниюобществом особенностей и роли искусства, и в этом его несомненнаязаслуга. Он требовал от искусства внутренней целесообразности,полноты формы, максимальной жизненности. Всякая внешняяпоучительность, всякое вторжение тенденций, чуждых данномупроизведению, как цельному, логически и психологически замкнутомуявлению, справедливо казались ему разрушающими непосредственноевоздействие искусства. В то же время, однако, критерием для высотыхудожественного произведения Б. никогда не брал его внешнююприятность; ему никогда не казалось, что искусство должносуществовать для развлечения или услады людей; наоборот,художественное произведение в шеллингианский период Б. представляетсяему воплощением какой-либо высокой идеи; эта идея воплощается притомв необыкновенно жизненные, конкретные формы, становится особым родомдействительности, именно поскольку зовет от случайностей, отнеразберихи жизненной прозы к высокому ее "законченномупониманию". Конечно, Б. этого периода полагал, что тем самымискусство является как бы дорогой в царство идеальное, которое,согласно своей тогдашней метафизике, он считал подлинным источникомбытия и его наивысшей формой. Тем не менее, Б. в значительной степениостался верен своей эстетике и в последующее время. Он навсегдасохранил свой основной тезис: искусство должно быть убедительным самопо себе. Но та идея, которая, по мнению молодого Б., являетсяживотворящим началом каждого произведения, стала в его глазахвидоизменяться. Вместо общих, абстрактных идей т. н. вечного порядка,Б., осуждавший, напр., до тех пор во имя этой метафизики французскихромантиков с их яркими прогрессивными порывами, — перешелименно к прославлению передового искусства, т. е. такого, в которомживотворящие идеи являются как раз тенденцией к свободе, к братству,— словом, к "путеводным звездам" крайнего флангатогдашней либерально-радикальной буржуазии и даже утопическихсоциалистов. При этом Б. вовсе не становился на точку зренияспасительности для искусства именно тенденций. Он прекрасно понимал,что произведение искусства, которое они, в смысле жизненной правды,будут искажать, — никуда не годится. Те самые взаимоотношения,которые прежде рисовались Б. между какой-либо чистейшей воды общейидеей и ее художественным выражением, ставились им теперь кактребование правильного сочетания общественно-прогрессивной идеи с еевнешним воплощением. Чем дальше, тем больше становилось для Б.очевидным на примерах той самой русской литературы, которая влияла нанего и на которую он мощно влиял, что эти передовые, двигающиевперед, идеи находят себе наилучшее художественное выражение в формахреалистического искусства: Б. приходил к выводу, что именнопроизведения, похожие на окружающую действительность, живущие еесоками, как бы непосредственно укладывающиеся в реальное руслотекущих событий, являются более понятными, более непосредственнозахватывающими чувство читателя, чем какие-нибудь фантазии,порожденные не столько знанием жизни и наблюдением ее, сколькоиндивидуальным воображением. Достигнув этой точки зрения, Б. вотдельных случаях даже прямо с осуждением относится к такимпроизведениям искусства и к таким суждениям о них, которыеустремляются к формальным ценностям, к красивости конструкции или кразвлечению, и противопоставляет им утилитарную точку зрения. Нонужно всегда помнить, что утилитаризм Б. не совпадает с темдидактизмом, против которого он восставал в своей молодости, и ни вмалейшей мере не отрицает основных идей Б. о самостоятельностиискусства, как социально-психологического явления. Б. приветствовалтакого писателя, который стоит выше своего поколения и впереди него.Такой писатель, естественно, не может творить вещей, не являющихсянасущно-полезными для всего общества, т. к. является исключительносильным выразителем этого общества. Но такой писатель становитсяпросто публицистом, если он не обладает способностью (как не обладалею сам Б.) развертывать идеи в образах, представляющих собоюубедительнейший и самостоятельный мир. Если Б. замечал, что вхудожественном произведении сквозит публицистика, он указывал наотносительную ничтожность воздействия такого проповедования.

ЕслиБ. через Чернышевского, Плеханова и Ленина ведет нас к основнымявлениям нашего нынешнего общественного сознания, то тот же Б., черезДобролюбова и Плеханова, подводит нас к самым крупным проблемамспецифической художественной нашей действительности. И в наше время,когда пролетарская литература должна взять на свои плечи такуюогромную задачу, как познание нашей ежечасно обновляющейся страны ипроведение в нее идей коммунизма, которыми пролетариат ведет странупо необычайным путям, — в такое время нам в высшей степенинужно проникнуться и правильной оценкой идейного содержанияхудожественных произведений, и ярким сознанием обусловленностиобщественного действия их законченностью художественной формы. Авсему этому прекрасно учит нас Белинский.

А.Луначарский.

Лит.:Полное собраниесочинений Белинского, под ред. С. А. Венгерова, тт. I — X, СПб,1900—1914; т. XI, П., 1917; т. XII, под ред. В. С. Спиридонова,ГИЗ, М., 1926; Собрание сочинений (избранных) в 3 тт., под ред. и скомментариями Иванова-Разумника и с указателем имен, 2 изд., СПб,1913 (перепечатано в изд. Лит.-Издательского отдела Наркомпроса, П.,1919, без критико-биографич. очерков Иванова-Разумника); Белинский,В. Г., Письма, ред. Е. Ляцкого, 3 тт., изд. "Огни", СПб,1913—1914; Социализм Белинского, Статьи и письма, ред. икомментарии П. Н. Сакулина, ГИЗ, М., 1925; Герцен, А., Полноесобрание сочинений, ред. Лемке, т. XIII ("Былое и Думы");Тургенев, И. С., Сочинения, т. XII (изд. Маркса); Анненков, П.,Литературные воспоминания, СПб, 1909; Гончаров, А., Сочинения, т.VIII (изд. Маркса); Пыпин, А., Белинский, его жизнь и переписка, 2изд., "Колос", СПб, 1908; его же, Характеристикилитературных мнений от двадцатых до пятидесятых годов, гл. VII, СПб,1906; Летопись жизни Белинского, сост. Н. Бельчиков, П. Будков и Ю.Оксман, ред. Н. Пиксанова, ГИЗ, М., 1924; Чернышевский, П., Очеркигоголевского периода (соч., т. II, гл. V — IX); Плеханов, Г.,Белинский, Сборник статей, ред. В. Ваганяна, ГИЗ, М., 1923;Полонский, В., М. А. Бакунин, т. I, изд. 2, М., 1925; Стеклов, Ю., М.А. Бакунин, ч. 1, изд. 2, М., 1926; Луначарский, А. В., Литературныесилуэты, ГИЗ, М., 1925; Корнилов, А., Молодые годы Мих. Бакунина, М.,1915; его же, Годы странствий Мих. Бакунина, Ленгиз, 1925; Ашевский,С., Белинский в оценке современников, СПб, 1911; Сакулин, П., Русскаялитература и социализм, изд. 2, ГИЗ, М., 1925; Горев, Б., Белинский исоциализм, "Печать и Революция", кн. IV, 1923; его же, Наидеологическом фронте, М., 1923; Лелевич, Г., Был ли ранний русскийсоциализм социализмом?, в журн. "Печать и Революция", кн.II, 1924; Ваганян, В., Плеханов и Белинский, в журн. "ПодЗнаменем Марксизма", № 6—7, 1923; Кубиков, И., В. Г.Белинский, ГИЗ, М., 1925; Иванов-Разумник, Книга о Белинском, Л.,1922; "Венок Белинскому", сборн., ред. Н. Пиксанова, "НоваяМосква", М., 1924; Коган, П., Белинский и его время, М., 1911;его же, Миросозерцание Белинского (хрест. из соч. Б. со вступ.заметками), М., 1911; Владиславлев, И., Русские писатели 19—20вв., 4 изд., Л., 1924.

Н.П.

Белинский,Виссарион Григорьевич

[1811—1848]— великий русский литературный критик. По своему происхождениюБ. — разночинец. Род. в Финляндии, в Свеаборге; отец его —флотский врач. Детство протекло в глухом городишке Чембаре,Пензенской губ. Прямота и резкость отца, бешеный нрав матери,религиозный экстаз деда-священника, подвижника и аскета, сильноповлияли на складывающийся характер "неистового Виссариона",страстного и упорного искателя правды жизни. Свое учение Б. начал вЧембарском уездном училище, увлекаясь Карамзиным, Херасковым,Державиным, Сумароковым, Дмитриевым, Богдановичем, Крыловым и др. Сосени 1925 он перешел в Пензенскую гимназию. Державин, Жуковский иПушкин захватывают юношу, особенно Пушкин. Уже в эти годы Б. поражаетокружающих силой и самостоятельностью своей мысли. Бросив гимназию,он в 1829 поступает в Московский университет на словесный факультет.В конце 1830 пишет драматическую повесть "Дмитрий Калинин",слабую в художественном отношении и политически, т. к. общественныепонятия автора были тогда наивны, но сильную по вложенному в неепротесту против крепостного правда. Драма была признанабезнравственной, позорящей университет, автору грозили ссылкой вСибирь, лишением прав состояния. В 1832 университетское начальство,воспользовавшись болезнью Б. и тем, что он пропустил экзамены,исключило его из университета "по слабому здоровью и при этом поограниченности способностей". Очутившись без средств, без всякойморальной поддержки, Б. однако не растерялся. Он знакомится с Наде ждины м (см.),издателем"Телескопа" и "Молвы". Осенью 1834 в "Молве"появляются его "Лит-ые мечтания". Б. сразу становитсяизвестным критиком. Статья имела колоссальный успех; она составилаэпоху в истории русской критики. В 1834—1836 Б. работает —в "Телескопе" и "Молве", в 1838—1839 —в "Московском наблюдателе", в 1839—1846 — в"Отечественных записках", в 1846—1848 — в"Современнике". В то время как Станкевич, Бакунин, Огарев идр. жили на доходы от своих имений, от труда крепостных, и не думалио своем материальном положении, Б. жил в бедности. "Квартира,авошная лавочка, сюртуки, штаны, долги", как он сам признается всвоей переписке с друзьями, "убивали его силу и веру, и тогда онмог только играть в свои козыри или шашки". Бедностьпреждевременно свела великого критика в могилу, она мешала емусистематически работать, ставила его в положение ученика перед теми,выше которых он был на целую голову. Он был умственный пролетарий.

Б.жил, когда рушилось крепостное хозяйство. Торговый капитал отстаивалсвои интересы. Промышленность, несмотря на свою незначительность,переживала бурный

рост.Говорили о социализме и революции. Правительство пугалось рабочеговопроса. На самодержавие и крепостничество были уже подняты рукивосставших декабристов. Интеллигенция еще не была обслуживающимаппаратом промышленности. Передовая ее часть, во главе сПетpашевским, жила идеями мелкобуржуазного утопического социализма. Кзаговору Петрашевского имел отношение и великий критик. Б. не избежалбы участи многих передовых людей царского времени; крепость, каторгабыли ему уже приготовлены, за ним зорко следило Третье отделение.Вовремя он умер. Разночинец мыслил оппозиционно, временами дажереволюционно; жил он страстным протестом против существующего режима,стремлением разрушить его. Положиться он мог только на себя, отчастина народные массы, но их нужно было еще просветить политически. Б.познал гнусность действительности, услышал зов исстрадавшегосянарода, но он не находил себе союзника. На народ он не надеялся, нанего он молился, жил его страданиями, но ясно сознавал, чтокрестьянство инертно, что устроить свою жизнь само оно долго еще несможет, хотя в нем и много здравого смысла. Своим прозорливымвзглядом он осознал, что дворянская интеллигенция, даже в лице самыхлучших своих представителей, отживает свой век, и обратил взор набуржуазию. Буржуазии Б. конечно не любил, но он понимал, чтобуржуазия России нужна, она создаст почву для социального икультурного подъема страны. Мощной буржуазии у нас еще не было, онатолько начинала оформляться. Приходилось преодолевать сильныйславянофильский предрассудок, что путь развития Запада чужд России,что она пойдет своими путями. В других условиях Б. был быполитическим борцом, вождем, у нас он был только лит-ым критиком, т.к. в николаевские времена только через литературу, да и то с большойосторожностью, можно было что-либо высказать. Но и тут стояли на путиТретье отделение и цензура. Положение было трагическое, безвыходное.Б. мучительно страдал в своей безнадежности. Он, ни на минуту непрерывая своей беспощадной критики, упорно искал путей и средствнизвергнуть существующий гнет. Русская литератуpa, к-рую он страстнои мучительно любил, была близка ему не сама по себе, хотя он вомногом был эстет, а тем, что литератуpa есть выражение мыслей,чувств, нужд и чаяний народа, есть величайшее служение народу. Б.прошел мучительный путь исканий от идеализма к материализму, отШеллинга к Фейербаху. Он был просветитель, он переоценивал силуразума, мысли и просвещения, но временами он ставил вопрос почтипо-марксистски. Б. был предшественником русской марксистской мысли.Его заслуги неизмеримы. Об этом писали Чернышевский, Добролюбов,Плеханов и др. Последний говорил: "До сих пор каждый новый шагвперед, делаемый нашей общественной мыслью, является новым вкладомдля решения тех основных вопросов общественного развития, наличностькоторых открыл Б. чутьем гениального социолога, но которые не моглибыть им решены вследствие крайней отсталости современной емуроссийской действительности".

Б.выступил в критике как последователь Шеллинга. С ним он познакомилсяв кружке Станкевича. Мир — "дыхание единой, вечной идеи","жизнь — великий дар провидения. Назначение человека,народа и человечества — выявить идею божества, человеческоедостоинство". Естественно, что и задача искусства —находить в разнообразных явлениях жизни выражение "единой вечнойидеи" и воспроизводить его. Искусство — посредник междучеловечеством и "вечной идеей", оно дает чувствоватькрасоту и сущность жизни, оно должно "поставить читателя натакую точку зрения, с которой ему была бы видна вся природа всокращении, в миниатюре, как земной шар на ландкарте, чтобы дать емупочувствовать влияние, дыхание этой жизни, которая одушевляетвселенную, сообщить его душе этот огонь, который согревает ее".Б. сразу намечает перелом в направлении русской критики. Раньшекритика была по преимуществу эстетической, узко лит-ой, теперь онастановится выразителем определенного общественного мировоззрения,средством борьбы за него. Приближая литературу к общественности,великий критик в своем увлечении идеалистической философией неизбежноограничил свои общественные устремления, веря, что вечнаябожественная идея, управляя миром, управляет и ходом русской истории.Объявив на первых порах действительную жизнь "призраком,ничтожеством, пустотой, отрицанием", он провозгласилдействительной жизнью жизнь идеальную. Запутавшись в идеалистическомтумане, критик занял примиренческую позицию, даже задачи комедии онвидел не в осмеянии и исправлении пороков общества, а в отражениивечной борьбы добра и зла. Он ищет в литературных творениях биение"пульса вселенной" и высшие связи жизни. Этим велики вглазах Б. Шекспир и Пушкин. Примирение однако не убивает его боевогохарактера. Б. резко заявляет: "Без борьбы нет заслуги, беззаслуги нет награды, а без действия нет жизни". ШеллингианствоБ. с особой яркостью отразилось в статьях: "Лит-ые мечтания"[1834], "О русской повести и повестях г. Гоголя" [1834], "Окритике и литературных мнениях "Московского наблюдателя""[1836] и в некоторых других.

Мятежныйдух Б. однако не мог успокоиться в туманах веры, в "миреистинной красоты"; он страдал от гнусности русскойдействительности. Внутренняя борьба привела его к философии Фихте. Б.еще более уверовал, что главенствует идея, а явление есть результатидеи, и отказался от эмпирического метода исследования. Факты онобъясняет мыслью, будучи убежден, что "если умозрение верно, тоопыт непременно должен подтверждать его в приложении". Отсюдавзгляд на поэзию как на бессознательное выражение творящего духа.Необходимо лишь найти и создать те условия, при которых "могучийрусский народ" мог бы выявить существо своего духа и мог быопределить характер литературы. Поскольку же могучий народ,выразитель вечной идеи, в тисках гнусной действительности и не можетразвернуть своих сил, критик выдвигает вопрос о народном просвещении.Сначала он возлагает эту задачу на правительство, а затем передаеткритике, доказывая, что "критика должна быть гувернеромобщества", что она должна уметь "уяснять и распространятьгосподствующие понятия своего времени". Стремление выявить духнарода поставило проблему художественной правды, а это привело креализму. За реализм Б. сильно любил Гоголя. Поскольку дух народавыявляется во времени и в различных условиях, критика должна носитьхарактер не только философский, но и историко-публицистический. ХотяБ. и уточняет свои взгляды и идет вперед, все же идеалистическаяфилософия не дает ему возможности познать сущность действительности иискусства и их взаимодействия. В произведениях Шиллера Б. видитнапример только чувство и мысль, отрицая действительность. В путахидеалистической философии погибло немало людей. Б. спас его пытливыйум, его мятущаяся совесть, его "дикая вражда" кобщественному порядку, хотя бы и во имя отвлеченного идеала. Всясистема взглядов критика упиралась в вопрос о действительности, к-раявсегда шла вразрез с его нравственными устремлениями. Б. призналреальностью вечную идею, но для него "не мечта и жизнь",хотя она и служит лишь ступенью к вечности. Перед ним встал вопрос:что такое реальность, каковы ее роль и функция в жизни общества иотдельной личности? Центр внимания с вопроса о том, что реальность —выражение божественной идеи — переносится в плоскость техотношений, которые складываются между человеком и этой реальностью.Отсюда роковой вопрос о разумности всего существующего.

Бакунинзнакомит Б. с философией Гегеля. В ней критик находит разрешение всехмучивших его сомнений. Он с жаром ухватился за тезис: "чторазумно, то действительно, и что действительно, то разумно". Этаформула примирила его с действительностью, он начал искать "мири гармонию души". Философия Гегеля стояла на диалектическойточке зрения: "Всемирный дух постоянно идет вперед, потому чтодвижение вперед составляет его природу". "Отвлеченныепринципы справедливости теряют цену, субъективные стремления заранееобречены на неудачу". Кроме того Гегель понимал действительностьне как простое существование, — "его действительность вышесуществования", она необходима, как проявление всемирного духа.Поскольку же философия Гегеля была не только диалектической системой,но хотела быть "системой абсолютной правды", поскольку иона была построена на идеалистических предпосылках, — она таилав себе опасные моменты, которые самого Гегеля увлекли на путьконсерватизма и оправдания прусской действительности. Конечнодиалектика Гегеля — колоссальный шаг вперед от метафизикиШеллинга и Фихте, но Б. не понял "алгебры революции" вновой системе, действительность Гегеля объявил "открывающимсясамому себе духом" и оправдал гнусную русскую действительность,заявив: "нет дикой материальной силы, нет владычества порока имеча, нет случайности". "Человек пьет, ест, одевается —это мир призраков, потому что в этом нисколько не участвует его дух"."Человек чувствует, мыслит, сознает себя органом, сосудом духаконечного, частностью общего и бесконечного — это мирдействительности". Утвердившись в мысли, что в природе и историинет ничего случайного, все закономерно, и отыскивая разумность вовнутренней необходимости, Б. настолько теоретически примирился сдействительностью, что договорился в своих статьях —"Бородинская годовщина" и "Очерки Бородинскогосражения" [1839] — до ужасающих вещей: "Пора сознать,что мы имеем разумное право быть горды нашей любовью к царю, нашейбезграничной преданностью его священной воле... Царь есть наместникбожий, а царская власть, замыкающая в себе все частные воли, естьпреобразование единодержавия вечного и довременного разума". Б.начал проповедывать, что "художественное произведение естьорганическое выражение конкретной мысли в конкретной форме.Конкретная идея есть полная, все свои стороны обнимающая, вполне себеравная и вполне себя выражающая и абсолютная идея, и толькоконкретная идея может воплотиться в конкретную художественную форму.Мысль о художественном произведении должна быть конкретно слита сформой, т. е. составлять с ней одно, теряться и исчезать в ней,проникать ее всю". Критика должна отыскивать общее, вечное иопределить на основании общего, т. е. идеи, цену, достоинство, местои важность литературного произведения. Свои эстетические взглядыэтого периода Б. изложил в статье "Менцель, критик Гете"[1840]. Они по существу те же, что были и раньше, только автор глубжеи сильнее их обосновывает. Содержание истинной поэзии — "невопросы дня, а вопросы веков, не интересы страны, а интересы мира, неучасть партий, а судьбы человечества". Художник "в дивныхобразах осуществляет божественную идею для нее самой, а не длякакой-либо внешней и чуждой ей цели". "Искусство не должнослужить обществу иначе, как служа самому себе: пусть каждое идетсвоею дорогою, не мешая друг другу". Критик осыпает Mенцеляударами за то, что он порицает Гете за его равнодушное отношение квопросам общественности. Поэтому Б. кажутся нелепыми и одностороннимироманы Гюго, Жорж-Занд, поэтому он порицает Гейне, Берне, поэтому неоценен им полностью и Лермонтов. С этой же точки зрения он яростнонападает на Грибоедова. Он не может понять, как он в своей комедиитак обрушивается на разумную, необходимую действительность. Критикутверждает, что "поэзия есть та же философия, то же мышление,потому что имеет то же содержание — абсолютную истину, нотолько не в форме диалектического развития идеи из самой себя, а вформе непосредственного явления идеи в образе". "Горе отума", по мнению Б., произведение нехудожественное, ибо"художественное произведение есть само в себе цель и вне себя неимеет цели, а Грибоедов ясно имел внешнюю цель — высмеятьсовременное общество". Между тем общество всегда право и вышечастного человека — "частная индивидуальность только дотакой степени действительность, а не призрак, до какой она выражаетсобой общество". "Политика, — заявляет критик, —у нас в России не имеет смысла, и ею могут заниматься только пустыеголовы". Во всем этом причудливом развитии мировоззрения критикабыла своя последовательная логика. Б. не был философом в точномсмысле слова. Он и не проникался философской системой как чем-тоединым, целостным. Он брал из нее только то, что соответствовало егостремлениям, и отдельными тезисами обосновывал свои взгляды. Логикаего мировоззрения, связанная с системами Шеллинга, Фихте и Гегеля,была такова: мир — дыхание единой вечной идеи, реальная жизнь —идеальная жизнь, а наше земное существование — призрак, мечта,отрицание. Однако этот призрак не дает человеку возможности выявитьидею божества, он в известных пределах реален. Как проявлениеабсолютного, вечной идеи, он не только реален, но и разумен. Это непуть эклектического обобщения философских систем, а путь строгологических страстных и мучительных исканий.

Скоронаступило отрезвление. В начале 1841 Б. пишет Боткину: "Я давноуже подозревал, что философия Гегеля — только момент, хотя ивеликий, но что абсолютность ее ни к... не годится, что лучшеумереть, чем мириться с нею... Судьба субъекта, индивидуума, личности— важнее судеб всего мира и здравия китайского императора (т.е. гегелевской "Allgemeinheit")... Благодарю покорно, ЕгорФедорович, кланяюсь вашему филистерскому колпаку, но со всемподобающим вашему филистерскому колпаку уважением, честь имею донестивам, что если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лестницыразвития, — я и там попросил бы вас отдать мне отчет во всехжертвах условий жизни и истории, во всех жертвах случайностей,суеверия, инквизиции, Филиппа II и пр. и пр., иначе я с верхнейступени бросаюсь вниз головою. Я не хочу счастья даром, если не будуспокоен насчет каждого из моих братии по крови". Б. кается всвоих прежних ошибках, мужественно отказывается от своих прежнихсуждений. Усвоив мысль, что только те стремления плодотворны и непризрачны, которые опираются на объективный ход истории, критикпровозглашает, что "история сделалась теперь как бы общимоснованием и единственным условием всякого знания; без нее сталоневозможно постижение ни искусства, ни философии". Первойстатьей, написанной в период внутреннего кризиса Б., порвавшего с"разумной действительностью", была статья "Геройнашего времени" [1840]. Статья колеблющаяся. Более твердуюпозицию Б. занял в статье "Стихотворения М. Лермонтова"[1841]. В ней он доказывает, что "не все то действительно, чтоесть в действительности, а для художника должна существовать толькоразумная действительность. Но и в отношении к ней он не раб ее, атворец, и не она водит его рукою, но он вносит в нее свои идеалы и поним преображает ее". Лермонтов рассматривается как продуктопределенной эпохи. Свои философские взгляды Б. соединяет собщественной точкой зрения. При таких взглядах в сознании Б.потускнел образ Пушкина, ему стала ближе беспокойная мятежная тоскаЛермонтова. Критик меняет также свой взгляд на французов и немцев.

Спервых шагов своей деятельности Б. ставил вопрос о личности. Сисключительной остротой и болезненностью эта проблема встала передним после разрыва с Гегелем. Поняв, что личность — продукт"субстанции общественных отношений", а эта субстанция вданный момент убивает все прогрессивное и передовое, Б. приходит кутопическому социализму. Идея социализма стала для него "идееюидей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры изнания". Критик не хочет мириться с общественным порядком, когдавидит, что страдает личность. Он начинает говорить о насильственномперевороте, о том, что люди глупы и их надо вести к счастью насильно.Однако утопический социализм не удовлетворил критика, он упорноработает над выявлением той перспективы, к-рая помогла бы емуразобраться в развитии общества. Он выступает против абстрактного иабсолютного метода, требует изучения фактов, изучения причин,порождающих эти факты; средств для борьбы с этими фактами он ищет вразвитии самих фактов. Он сурово нападает на славянофилов за ихметодологические ошибки. В этот период Б. приходит к твердомуубеждению, что многие волнующие его вопросы могут быть разрешенытолько тогда, когда Россия дворянская, крепостная уступит местоРоссии буржуазной. Он хорошо понимал, что буржуазия — вещьпротивная, но сознавал, что она нее же нужна, что она создаст новуюпочву для социального развития и что наконец развития капитализмаРоссии не миновать. Он видит, что "промышленность —источник великих зол", но она же — источник "великихблаг для общества". Его не смутили даже "Письма из Франции"Герцена, в которых последний громил французскую буржуазию. Свои новыепозиции Б. изложил в письме к Анненкову. Критик поднялся в нем нанедосягаемую высоту мысли. Мы не знаем, какие позиции Б. занял бы,ознакомившись с "Коммунистическим манифестом", появлениекоторого совпало со смертью великого критика, но то, что онприближался к марксистской постановке вопроса, хотя бы и в искаженномвиде, — это несомненно. В своих суждениях этого времени онопередил не только славянофилов, но и будущих народников. Он —предшественник марксистской мысли.

В1842 Б. знакомится через Герцена с философией Фейербаха,представителя левого гегельянства. Система производит на него"потрясающее впечатление". Она привела его к мысли:"Действительность как явившийся отелесившийся разум всегдапредшествует сознанию, потому что прежде нежели сознавать, надо иметьпредмет для сознания". Он понял материальность мысли, чтореальное мышление, объективное всегда, определяется чувственнымвосприятием внешнего мира. Мышление только объединяет то, чторазобщено чувствами. Природа не зависит от мышления. Человеквырастает в этой природе. Вне человека и природы нет ничего. Подвлиянием Фейербаха Б. пишет свой знаменитый "Взгляд на русскуюлитературу 1847". В нем он пересматривает вопрос об искусстве.Раньше Б. требовал, чтобы искусство было выражением общего инеобходимого, а не частного и случайного. Этим он отнимал улитературы общественную функцию. Теперь он, не колеблясь, утверждает:"Вполне признавая, что искусство прежде всего должно бытьискусством, мы тем не менее думаем, что мысль о каком-то чистом,отрешенном, живущем в своей собственной сфере, не имеющем ничегообщего с другими сторонами жизни, искусстве — есть мысльотвлеченная, мечтательная. Такого искусства никогда и нигде небыло... В наше время искусство и литератуpa больше, чем когда-либопрежде, сделались выражением общественных вопросов... Искусствоблагородно взялось служить им в качестве их органа. Отнимать уискусства право служить общественным интересам — значит невозвышать его, а унижать его, потому что это значит лишить его самойживой силы, т. е. мысли, делать его предметом какого-то сибаритскогонаслаждения, игрушкой праздных ленивцев". Он твердо заявляет,что "свобода творчества легко согласуется со служениемсовременности". Сближая общественные функции искусства,литературы и науки, Б. превозносит натуральную школу Гоголя и рядписателей за то, что они восстали против сторонников прежнейэстетики. Кантемир — умен, Фонвизин — даровитый комик.Изменяется отношение к Шиллеру. Вырастает восхищение к Жорж-Занд.Грибоедов — теперь он великий писатель, поскольку первый сумелподнять "протест против гнусной российской действительности,против чиновников, взяточников, бар, развратников, против нашегоонанистического светского общества, против невежества, добровольногоханжества" и пр. и пр.

Таковпуть философских, общественных и литературных взглядов великогокритика.

Эстетическиевоззрения Б. Плеханов, лучший его толкователь, свел к следующим пятипунктам, формулированным самим критиком: I. "Поэзия есть истинав форме созерцания". "Поэт мыслит образами; он недоказывает истины, а показывает ее". П. "Поэт своиидеальные образы переносит в действительность", т. е. "видимоеодному ему делает видимым для всех". "Поэт не украшаетдействительности, не изображает людей, какими они должны быть, нокаковы они суть". III. "Новейшая поэзия есть поэзиядействительности, поэзия жизни". "Поэзия есть мышление вобразах, и потому, коль скоро идея, выраженная образом, не конкретна,ложна, неполна, то и образ по необходимости не художественен".IV. "Одно из главнейших условий каждого художественногопроизведения есть гармоническая соответственность идеи с формой иформы с идеей и органическая целостность его создания". V."Всякое художественное произведение есть нечто отдельное,особое, но проникнутое общим содержанием — идеею." "Нетграницы между идеею и формой, нота и другая являются целым и единыморганическим созданием".

Основыэстетического мировоззрения оформлялись в разные периоды лит-ойдеятельности критика. И естественно, что он выполнял свой кодекспо-разному, в зависимости от разрешения вопросов социологических ифилософских. В своем кодексе Б. говорит и о действительности и оконкретности, а ведь эти понятия имели у него не всегда одинаковоесодержание. В статье "Горе от ума", писанной в 1840, Б.,указывая, что "предмет поэзии есть действительность или истина вявлении", понимал действительность как "божественную идею,в собственных недрах своих носящую творческую силу своегоосуществления из небытия в живое явление". Отсюда —жестокие нападки на Грибоедова. В 1842 и позже действительность —нечто другое. В "Речи о критике" сказано: "Действительностьв фактах, в знании, в убеждениях чувства, в заключениях ума, —во всем и везде действительность есть первое и последнее слово нашеговека..." "Действительность возникает на почве, а почвавсякой действительности — общество". Отсюда —требование, чтобы художник был сыном общества, что искусство должнорассматриваться в отношении к эпохе, к исторической современности.Отсюда — историческая критика и переход философской критики вобщественную. Отсюда — разная оценка отдельных писателей,неодинаковый взгляд на всю русскую литературу. Б. начал с отрицанияее, кончил признанием.

Особенносильным изменениям подвергался взгляд на общественную роль искусства.Как известно, сначала Б. стоял за чистое искусство. В последующиегоды он отводит искусству серьезную социальную функцию и решительнонападает на чистое искусство, на чисто эстетическую критику. В период"Лит-ых мечтаний" Б. рассуждает: "когда поэт своимисочинениями старается заставить нас смотреть на жизнь с его точкизрения, в таком случае он уже не поэт, а мыслитель, и мыслительдурной, злонамеренный, достойный проклятия, ибо поэзия не имеет целивне себя". В 1842 в статье "Стихотворения Аполлона Майкова"намечается новая точка зрения: "Для успеха поэзии теперь малоодного таланта: нужно еще и развитие в духе времени. Поэт уже неможет жить в мечтательном мире, он уже гражданин царства современнойему действительности, все прошедшее должно жить в нем. Общество хочетв нем видеть уже не потешника, но представителя своей духовной,идеальной жизни; оракула, дающего ответы на самые мудрые вопросы".В статье о сочинениях Державина он развивает эти мысли полнее иопределеннее, прямо указывая, что "всякий великий поэт потомувелик, что корни его страдания и блаженства глубоко вросли в почвуобщественности и истории, что он следовательно есть орган ипредставитель общества, времени, человечества". В предсмертнойстатье "Взгляд на русскую литературу 1847", по-прежнемуутверждая, что искусство прежде всего должно быть искусством, он темне менее со всей решительностью заявил, что мысль о каком-то чистомотрешенном искусстве, живущем в своей собственной сфере, не имеющемничего общего с другими сторонами жизни, есть мысль отвлеченная,мечтательная. "Такого искусства, — утверждал он, —никогда и нигде не было". Поэтому он с таким энтузиазмом говорило повести Д. Григоровича "Антон Горемыка", повести, которуюА. Григорьев назвал "длинной элегией об украденной пегой кобыле"и в которой Б. уловил новую проблему русской общественности, —"вопрос о мужике".

Приблизивпоэзию к жизни, критик неизбежно сблизил поэзию с наукой. "Искусствобез мысли, что человек без души, — труп". Оно примиряетчувства и разум. Единство мысли и чувства Б. ставит условиемхудожественности. Он хочет поэзию "оземленить" и своимпротивникам возражает: "Нападать на поэзию за то, что онаоземленяет идеи, — все равно, что нападать на математику за то,что она исчисляет и измеряет". Шекспира, Вальтер Скотта, Пушкинаон уже оценивает не с абсолютной точки зрения, а диалектически, черезпризму общественных фактов, влияющих на писателя и обусловливающихего художественное творчество. Через ряд ложных суждений Б. сумелподойти и к Пушкину с точки зрения конкретного миросозерцания ипонять егс как поэта дворянской среды, как поэта, выросшего вопределенных исторических условиях.

Начавс идеализма Шеллинга и примирения с действительностью, Б. кончилматериализмом Фейербаха и отчаянной, страдальческой борьбой сдействительностью. На помощь в этой борьбе он призвал искусство ихудожественную литературу. Это особенно ярко сказалось в "Письмек Гоголю". Письмо произвело потрясающее впечатление насовременников; страх и ужас охватили охранников николаевского режима.Гоголь начал с протеста, кончил христианским смирением, мистицизмом.Б. начал с примирения, кончил революционным протестом, материализмом.

Кнесчастью русской общественности, жестокая смерть разбила этот чистыйхрупкий хрустальный сосуд, прервала эту страстную глубокую жизньчеловека, полного "великих исканий".

Библиография:I. Полн. собр.сочин., т. II, под ред. С. Венгерова, СПб., 1900—1910; т. XII,под ред. В. Спиридонова, М. — Л., 1927; Собр. сочин. под ред.И. Иванова-Разумника, 3 тт., СПб., 1913; Письма, под ред. Е. Ляцкого,3 тт., СПб., 1914.

II.Скриба (Евг. Соловьев), Б. в его письмах и сочинениях, СПб., 1898;Пыпин А., В. Г. Б., Его жизнь и переписка, СПб., 1908; Ашевский С.,Б. в оценке современников, 1911; Чернышевский Н., Очерки гоголевскогопериода русской литературы, собр. сочин., т. II, СПб., 1918; ЛернерН., Б., критико-биографический очерк, 1921; Коган П., Б. и его время,М., 1923; Плеханов Г., В. Г. Б., сб. ст. под ред. В. Ваганяна, М.,1923; Иванов-Разумник И., Книга о Б., П., 1923; Бельчиков Н., БудковП. и Оксман 10., Летопись жизни Б., М., 1924; Сб. под ред. Н.Пиксанова, "Венок Б.", М., 1924; Сакулин П. (ред.),Социализм Б., М., 1925; Кубиков И., В. Г. Б., М., 1926; Панаев И.,Воспоминания, Л., 1928; Анненков П., Воспоминания 1928.

ВалерьянПолянский.

{Лит.энц.}

Белинский,Виссарион Григорьевич

[01(13)06(по новым данным, 30.05(11.06).1811) — 26.05 (07.06). 1848] —лит. критик, публицист, философ. Род. в семье бедного уездного лекаряв г. Чембар Пензенской губ. Учился сначала в уездном училище, а потомв Пензенской гимназии. В 1829 едет в Москву и поступает учиться вМоск. ун-т. Увлекается театром и в 1830— 1831 пишетантикрепостническую драму "Дмитрий Калинин". В 1832университетское начальство увольняет студента-бунтаря. С этоговремени Б. всецело занят лит. трудом. Он сотрудничает в изд. проф.Н.И.Надеж-дина "Телескоп" и "Молва". Осенью 1834в "Молве" печатается его первая большая статья"Литературные мечтания", принесшая автору широкуюизвестность. В 1839 Б. переезжает в Петербург, где становится вед.сотрудником ж. "Отечественные записки". В нем Б.опубликовал множество произведений самых разных жанров — отрецензий, критических заметок до памфлетов и капитальных монографий.По признанию самого Б., в ж. он работал на износ. В 1846 он уходит из"Отечественных записок". К началу 1847 Н.А.Некрасову вместес И.И.Панаевым удалось арендовать ж. "Современ-ник". Онстал последним лит. пристанищем Б. В мае 1847, вследствиеокончательно подорванного здоровья, Б. вынужден уехать за границу длялечения. В Зальцбурге (Германия) Б. пишет свое знаменитое "Письмок Гоголю". Оно стало как бы лит.-полит. завещанием Б., в к-ромон выдвигает целую программу революц.-демокр. преобразования России.Осенью 1847 Б. возвращается на Родину и в 1848 умирает. МировоззрениеБ. претерпело достаточно сложную эволюцию. В ранний период творч.(30-е гг.) Б. находится под сильным влиянием М.А.Бакунина иН.В.Станкевича, через к-рых осваивает филос. Гегеля. Впоследствиивзгляды Б. постепенно эволюционируют от идеализма и диалектикигегелевского толка в сторону все большего материализма, утопическогосоциализма и революц. демократизма. Под влиянием филос. Фейербахаматериал истич. интуиции Б. все больше приобретают чертыантропологич. материализма. В обл. филос. истории и социол. Б.рассматривает разум человека как гл. двигатель ист. прогресса,подчеркивает решающую роль нар. масс в ист. творч. В обл. эстетикисимпатии Б. связаны с традициями реалистического искусства. Онподчеркивает необходимость связей художника с жизнью своего народа ис отображением коллизий совр. ему действительности.

Соч.:Полн. собр. соч. T.I—II. СПб.,1900—1917;Избр. филос. соч. Т.1—2. М.—Л.,1948;Полн. собр. соч. Т.1—13. М.,1953—1959;Избранные письма. Т.1—2. М.,1955;Собр. соч.:В 9 m. М.,1976.