«Герцен, Александр Иванович»

—родился 25-го марта 1812 г.в Москве. Он был внебрачным сыном родовитого московского помещикаИвана Алексеевича Яковлева. Последний принадлежал к тому поколению,которое Г. впоследствии называл "иностранцами дома, иностранцамив чужих краях, праздными зрителями, испорченными для России западнымипредрассудками, для Запада русскими привычками: они представляликакую-то умственную ненужность и терялись в искусственной жизни, вчувственных наслаждениях и нестерпимом эгоизме". Яковлев, посленедолгой военной службы, в начале девятнадцатого столетия выехал заграницу, странствовал там, а в 1811 году вернулся в Россию, вывезя ссобой из Штутгарта Генриэту Вильгельмину Луизу Гааг, мать Г.Поселившись в Москве, Яковлев вел странную отчужденную жизнь. Он спрезрением относился ко всем, подавлял домашних холодной иронией идонимал требованиями соблюдения приличий, беспощадно гоня всякоепроявление чувств сердца. Положение матери Герцена в его доме, самопо себе ложное, было временами очень тяжело. Сыну он дал фамилиюГерцена — от немецкого слова Herz, то есть "дитятисердца", но официально и посторонним всю жизнь называл его неиначе, как своим воспитанником или приемышем. Захват Москвыфранцузами застал семью врасплох, и одно время она скиталась погороду, не зная, куда преклонить голову и чем накормить ребенка.После 12-го года раннее детство Герцена прошло в атмосфереисключительного внимания к нему со стороны отца и всего дома; прималейшем насморке начинались хлопоты и тревога; ребенку непрепятствовалось кричать, шуметь, шалить целые дни, и он без удержуотдавался природной резвости, только трещали дорогие игрушки. Сгодами отец, однако, совершенно переменил обращение с мальчиком, ипоследний находил себе друзей на половине матери и в среде дворни,влекомый к последней отсутствием товарищества. "Темно иоднообразно шло для меня время в странном аббатстве родительскогодома. Не было мне ни поощрений, ни рассеяний, отец мой был почтивсегда мной недоволен, он баловал меня только лет до десяти;товарищей не было, учителя приходили и уходили, и я украдкой убегал,провожая их на двор, поиграть с дворовыми мальчиками, что было строговоспрещено. Остальное время я скитался по большим почернелым комнатамс закрытыми окнами днем, едва освещенными вечером, ничего не делаяили читая всякую всячину". От безделья мальчик вошел во всеинтересы и тайны передней и дворни, повел "маленькую войну сотцом, соединяясь с слугами и служанками". Положение последних вдоме было сравнительно сносно, но целый ряд отталкивающихвпечатлений, связанных с крепостным правом, ложился на сердцемальчика. Он видел, как сдавали дворовых в солдаты, как сборщикиоброка с мужиков били недоимщиков. На глазах его отравился крепостнойврач Толочанов. Здесь, по собственному признанию Г., он почерпнулвпервые "непреодолимую ненависть ко всякому рабству и ко всякомупроизволу". Столь же рано он чутьем схватил ложное своеположение в качестве незаконнорожденного, почувствовал не менееложное положение матери, и в нем рано зародилось враждебноеотчуждение от того аристократического круга, куда всегда мечталввести сына Иван Алексеевич. В раннем детстве Г. увлечен бесконечнымирассказами о двенадцатом годе, о героической военной и народнойборьбе с нашествием врагов, и сам детски мечтает короткое время овоенной карьере. Ее отец и прочил мальчику, как средство выхода из"ложного положения", и не стеснялся разговорами о том в егоприсутствии, и мальчик, разбирая вопрос в одиночестве, увидя, чтоэтот путь ему навязывают, вдруг охладевает к эполетам, лампасам иаксельбантам. На этом кончается пора ребячества Г. — Живойтемперамент и острый ум ребенка, перенявшего или унаследовавшего ототца вечную шпильку и остроту; сочувствие к судьбе добросердечной,всеми в доме любимой, матери; не детское понимание отношений барина икрепостных и вообще зависимых, — все это приводит к рядустолкновений и тягостных сцен между отцом и подростком, горячозаступающимся за мать. В годы школьничества Г. вошел внешнеизбалованный и независимый, но не без тайного надлома и горечи всердце. Образование его шло с преобладающим влиянием французскогоэлемента. В доме Яковлева была богатая французская библиотекаписателей XVIII века, в которой Г. рылся безо всякого запрета иликонтроля. Зачитываясь всем, что попадало под руку, Вольтером иБомарше, Гете и Коцебу, Г. рано усвоил вольномысленный скептицизм,какого держался и Иван Алексеевич, впрочем относивший религию к числунеобходимых convenances и требовавший от домашних исполнения обрядаговения и т. п. Но Евангелие осталось одной из дорогих сердцу Г.книг: "Я читал без всякого руководства, не все понимал, ночувствовал широкое и глубокое уважение к читаемому. В первоймолодости моей я часто увлекался вольтерианизмом, любил иронию инасмешку, но не помню, чтобы когда-нибудь я взял в руки Евангелие схолодным чувством; это меня проводило чрез всю жизнь"... Уже вотроческие годы, Герцена с силой религиозного увлечения, охватываетстремление к политической освободительной деятельности. Толчкомпослужили впечатления, связанные с декабрьскими событиями 1825 г.Пылкое воображение Герцена поразили рассказы старших и дворни о 14декабря, жуткие разговоры об арестованных, увезенных и смесь страха иуважения пред заговорщиками: "мало понимая или очень смутно —в чем дело, я чувствовал, что я не с той стороны, с которой картечь ипобеды". Когда Москва 22 августа 1826 г. праздновала коронацию,Г. на Кремлевской площади, потерянный в толпе, "обрекал себя наборьбу". Это настроение стали невольно питать и некоторые изучителей Г. В лице учителя-француза Бушо пред Г. была живая легендавеликой французской революции: суровый старик-эмигрант, заметив вмальчике интерес к якобинским идеям, иногда рассказывал эпизоды 1793года и как он уехал из Франции, когда "развратные и плуты"взяли верх. В учителе русского языка, Иване Евдокимовиче Протопопове,Г. нашел человека, который указал ему на освободительное движение врусской литературе. Долго Протопопов встречал в своем ученике упорнуюлень и рассеянность, пока не догадался заменить сухое заучиваниеуроков по учебникам живым рассказом исторических эпизодов изнакомством с новыми явлениями русской литературы. Преподавание этосам Г. характеризовал, как "отрицательное": добросовестнотолкуя о метафорах, хриях, учитель объявлял риторику пустейшею ветвьюиз всех ветвей и сучков дерева познания добра и зла, рекомендовал"образцовые сочинения" (обширная хрестоматияложноклассической школы) и прибавил в виде поощрения, что десятьстрок "Кавказского пленника" лучше всех образцовыхсочинений. Этому угловатому бурсаку, чувствовавшему, однако, в чембилось сердце русской литературы, Г. открылся с своими политическимизлоумышлениями, и тронутый учитель стал носить ему тетрадки сзапретными стихами Пушкина и Рылеева, которые Г. переписывал, училнаизусть и страстно декламировал. Так же Г. познакомился и с другимикорифеями новейшей литературы, с Грибоедовым, Жуковским и так далее,особенно разделив со своими сверстниками увлечение Пушкиным.Последний был для них, по выражению Тургенева, "чем-то вродеполубога: мы действительно ему поклонялись". Поглощаяразнообразные произведения новейшей литературы, Г. был тогда жаркимромантиком школы Полевого и его "Московского Телеграфа". Онпоклонник Шиллера и надолго "уведен ватагою Карла Моора вбогемские леса романтизма". Когда Бушо был заменен некимМаршалем, Г. своеобразно выразил свой протест против классицизма:перевел на французский язык свои упражнения на русском языке, весьмаодобренные Протопоповым, разрушавшие классицизм, и поднес их учителю.Так Г. готовился к поступлению в университет. На пороге университетаГ. сильно поразил и заставил много и серьезно думать еще одинчеловек, так называемый "Химик" записок Герцена "Былоеи Думы", двоюродный брат его, Алексей Александрович Яковлев,значительно старший годами, живший отшельником и страстно занятыйисключительно естествознанием. Он враждебно относился ко всякому, неоснованному на опыте и точном наблюдении, философическому обобщению.Заметив в Г. серьезные духовные запросы, "Химик" горячостарался привлечь его к естествознанию, как к единственному надежномуисточнику познания, и в спорах, которые вызывал сам Г., высказывалсвое непреклонное материалистическое миропонимание: "он находил,что на человеке так же мало лежит ответственности за добро и зло, какна звере; что все — дело организации, обстоятельств и вообщенервной системы... он даже нехотя отвечал на мои романтические ифилософские возражения"... Под влиянием "Химика", Г.привык смотреть на естествознание, как на основу образования и науки,и вскоре поступил на естественно-исторический факультет. Может бытьэтому отрезвляющему влиянию надо приписать и тот привычныйскептицизм, с каким впоследствии собеседник "Химика"встречал на веру принятые, априорные теории, построения и учения. "Изсказанного уже видно, что все учение было бессистемно, наука зато дляменя не была мертвой буквой, а живою частью моего бытия",говорит Г., но мир книжный не удовлетворял живой души. В келейноеотрочество Г. теплым элементом вошла тогда дружба с молоденькойТатьяной Петровной Кучиной (Пассек), в качестве родственницы изредкагостившей в доме Яковлева, Г., моложе ее пятью годами, подтрунивалнад ней за усвоенный ею превыспренний сентиментальный тон, но, пособственному признанию, от нее научился "быть внимательным,заботиться о друге, любить; я научился говорить о чувстве. Онаподдержала во мне мои политические стремления, пророчила мненеобыкновенную будущность, славу". Но собственно политическиемечты, конечно, не слишком занимали девушку, и скоро Г. начинаетделить их с новым другом, с Николаем Платоновичем Огаревым, братскийсоюз с которым проводил Г. чрез всю жизнь до могилы. Чуть ли не впервый день знакомства они решились вместе действовать в пользуКонстантина, а чрез месяц не могли провести двух дней один бездругого. "Мы были... à la lettre влюбленные, и влюблялисьс каждым днем больше и больше". Впервые Г. нашел человека, скоторым мог делиться не только мыслями о прочитанном и надуманном, нодомашними тяжелыми переживаниями (см. "Старый дом", стих.Огарева). Но всякие дрязги выжигала молодая приподнятость духовныхинтересов. "Дружба, прозябнувшая под благословением Шиллера, подего благословением расцветала! Мы усваивали себе характер всех егогероев. Не могу выразить всей восторженности того времени".Высшим ее проявлением была клятва их друг другу на Воробьевых горах,в виду Москвы, пожертвовать жизнью на избранную ими борьбу. В одномиз ранних писем Г. к Огареву дано полное определение их дружбы,достойной стать рядом с знаменитой связью Гете и Шиллера. "Дивнамоя симпатия с тобою, мы равны, очень разны. В тебе скрытая,неразвитая глубокая поэзия — involuta. У меня есть поэзиянекоторым образом глубокая, но живая, яркая, поэзия экспансивная, —evoluta... Твое бытие более созерцательное, мое — болеепропаганда. Я деятелен, ты — лентяй, но твоя лень —деятельность для души... Глубокое познание друг друга, взаимноедополнение — вот начала этой дружбы, сильной выше всякихобстоятельств". Впоследствии Г. не раз улавливал в смутныхнастроениях и проблесках мысли Огарева идеи и мысли, получавшие унего полное, ясное огненное выражение: он вдохновлялся настроениямидруга, как поэт любимой женщиной. И дружба, действительно, сказаласьвыше всяких испытаний до конца жизни Г. Он окружил Огарева каким-токультом его сердечной натуры, прощая ему все за неизменную широту иглубину сочувствия, за "женски-тихий кроткий нрав" (стихОгарева о себе), за преданность, наконец, раба, готового всемпожертвовать другу, раз только будет надобность. — Извпечатлений этой же поры необходимо наконец указать на сознательновоспринятые теперь впечатления деревенской жизни в полноте их, какиедавались подростку при летних наездах его в родовое имение ЯковлевыхВасильевское. Не из одного же крепостного рабства слагалась поместнаяжизнь, и в душу Г., по собственному его признанию, уже в детские иранние юношеские годы вошло чувство живой непосредственной связи сродным бытом; это чувство определяло впоследствии, как глубокий фон,"русскую" и даже "руссофильскую" окраскунекоторых его воззрений и настроений.

10декабря 1820 г. И. А. Яковлев, чтобы облегчить сыну прохождениечинов, зачислил его в ведомство "экспедиции кремлевскогостроения", показав ему 14 лет вместо 8. Своим порядком Г.получал чины (коллежского регистратора, губернского секретаря,коллежского секретаря) и по желанию отца должен был держать приуниверситете экзамен на чин асессора. Но юноша настоял на поступлениив университет (с осени 1829 г.), избрав физико-математическоеотделение философского факультета. Университет далеко не стоял тогдана должной высоте, и Г. не без основания вспоминал впоследствии сблагодарностью из всех профессоров только лектора физики и сельскогохозяйства М. Г. Павлова; Павлов читал на своих лекциях также введениев философию и излагал Шеллинга и Окена. Более, нежели профессуре, Г.считал себя в университете обязанным общению с товариществом. Яковлеввсячески старался ввести своего "воспитанника" варистократический мир, но Г. остался чужд золотой молодежи, всецелоотдавшись демократическому студенчеству. Около Г. и Огарева (годомпозже поступившего в университет) образовался целый кружок, в которыйвходили H. И. Сазонов (1813—1863), H. M. Сатин (1814—1873),Вадим Пассек, Н. X. Кетчер, А. H. Савич и др. Одновременно вуниверситете сложился другой кружок, центрами которого были Н. В.Станкевич, В. Г. Белинский, К. С. Аксаков и др., отдававшийся, впротивоположность кружку Герцена, не общественно-политическим исоциальным вопросам, а философским, эстетическим и чисто литературныминтересам. "Им не правилось наше исключительное политическоенаправление, нам не нравилось их почти исключительно умозрительное,они нас считали фрондерами и французами, мы их —сентименталистами и немцами". "Что мы собственнопроповедовали, трудно сказать. Идеи были смутны — говорит Г., —мы проповедовали французскую революцию, потом проповедовалисенсимонизм и ту же революцию, мы проповедовали конституцию иреспублику, чтение политических книг и сосредоточение сил в одномобществе. Но пуще всего проповедовали ненависть ко всякому насилию,ко всякому произволу". Сенсимонизм в особенности поразилвоображение Г. и его кружка. "Новый мир толкался в дверь, нашидуши, наши сердца растворялись ему. Сенсимонизм лег в основу нашихубеждений и неизменно остался в существенном" — говорит Г.в "Былом и Думах", выдвигая в особенности такие элементысенсимонизма, как освобождение женщины, реабилитация плоти. Герценаувлекали, конечно, и более существенные черты этой социальнойсистемы, ее критика существующих отношений, принципы ассоциации,требование обновления христианства, высокая роль, отводимая вблагодеяниях будущего богатству и просвещению, наконец, увлекалаобщая мечтательно-героическая настроенность учения, воспринятого, какнечто вроде новой религии.

Вначале лета 1833 г. Г. сдал экзамены и 6 июля в торжественномзаседании университета объявлен удостоенным степени кандидата исеребряной медали за сочинение "Историческое развитиеКоперниковой системы".

Изуниверситета Г. вынес жажду и живую потребность серьезногосамообразования. Он погружается в чтение по истории, праву,философии, политической экономии, тяготея по-прежнему ксоциалистическим веяниям. Еще на студенческой скамье Г. сблизился смосковской литературной средою, между прочим с издателем "МосковскогоТелеграфа" Н. Полевым. Но не удовлетворяясь этим журналом идругими немногими тогда существовавшими, Г. и друзья в начале 1834 г.выработали программу нового энциклопедического журнала, с целью"следить за человечеством в главнейших фазах его развития, длясего возвращаться иногда к былому, объяснить некоторые мгновениядивной биографии рода человеческого и из нее вывести свое собственноеположение, обратить внимание на свои надежды". Журнал должен былохватить науки исторические (литературу и социальные вопросы) иестествознание, объединяя отделы единством воззрений, каким, конечно,был бы сенсимонизм. Это предприятие, однако, не могло осуществиться.К этому моменту относится первое сердечное увлечение Г. —сестрою В. Пассека Людмилою (Гаэтаною, как звал ее Г. по именигероини одного романа, возлюбленной политического мученика), но этоувлечение скоро сменилось более серьезным и глубоким чувством,окрепшим в том самом политическом гонении, какое предчувствовал Г.

9июля 1834 г. был арестован Огарев, прикосновенный к кружку молодежи,в котором при кутежах пелись, между прочим, песни Соколовского,"наполненные гнусными и злоумышленными выражениями противверноподданнической присяги". Затем, в ночь с 20 на 21 июля быларестован после обыска в доме Яковлева и Г., посаженный сначала вПречистенскую часть, потом в Крутицкий монастырь, превращенный втюрьму. Расследование дела было поручено комиссии подпредседательством попечителя университета кн. С. M. Голицына, и этакомиссия, в предварительной своей записке, нашла, что Г. —"молодой человек пылкого ума, и хотя в пении песен необнаруживается, но из переписки его с Огаревым видно, что он смелыйвольнодумец, весьма опасный для общества". Впоследствии Огарев иГ., а также присоединенные к ним позднее Сатин и Лахтин, составили вделе особый разряд "обращающих на себя внимание образом мыслейсвоих". 31 марта 1835 г. всем привлеченным по делу был объявленприговор, которым Г. ссылался на житье и службу в Пермскую губернию.Молодой и крепкий здоровьем, Г. легко перенес тюремное одиночноезаключение, поддерживаемый мыслию о несправедливости гонения, и вближайшее время вспоминает о нем не без тайной гордости, как овремени своего духовного роста и укрепления. Занятиями его в тюрьмебыли писание, изучение итальянского языка, чтение Четьи-Минеи. Втюрьме начинается полоса мистических настроений, поддержанных вособенности глубокою любовью к Наталии Александровне Захарьиной.Родная младшая сестра Яковлева — "Химика",воспитанница княгини Хованской, сестры И. А. Яковлева,восторженно-религиозно настроенная девушка, в мрачном старческом домесвоей воспитательницы, незаметно для увлеченного товариществом иотвлеченными интересами Г., полюбила его и сосредоточила на нем всемысли, мечты и интересы. Только случайная встреча и разговор с H. А.у кладбища приходской церкви об арестованном Огареве, накануне арестасамого Г., заставили молодого человека почувствовать обаяние ее. Изтюрьмы Г. начинает с нею переписываться и передает ей даже одно изпервых своих литературных произведений, легенду о св. Феодоре. Втюрьме же им набросан "Германский путешественник", рассказо мнимой встрече с Гете; это — отражение другой полосынастроений Г., его художественного призвания и взгляда наобщественный долг, лежащий на великом, так же как на малом человеке.После объявления резолюции по делу Г. не был освобожден из тюремногозаключения до самого выезда из Москвы. Накануне выезда, 9 апреля, онувиделся с Наташей на несколько минут в тюрьме, и хотя слова любовьне было сказано, но предчувствие ее жило в обоих. 28 апреля Г. прибылв Пермь, но вскоре был переведен в Вятку, куда приехал 19 мая 1835 г.1 июня он назначен переводчиком губернского правления. Служба была всущности обязательной праздностью, но была тягостна ибессодержательностью и зависимостью от губернатора Тюфяева, крайнегрубого и ограниченного служаки. Учреждение статистического комитетав губернии открыло Г. возможность более осмысленной работы, исделанные Г. в вятском обществе успехи, в качестве состоятельного иобразованного. молодого человека из столицы, сглаживалипринудительную службу: он везде принят, бывает даже у архиерея, скоторым беседует о православии и католицизме, появляется в числепочетных гостей на экзамене в училище, блещет в гостиных и пр. Носкоро около Г. образуется тесный круг молодежи, оценившей его не зауспехи в гостиных, а за горевший в нем энтузиазм к миру мысли ичувства, и в свою очередь он находит, в лице ссыльногоархитектора-художника А. JI. Витберга, человека, пред авторитетомсердца и возвышенным идеализмом которого сам преклоняется. В ВитбергеГ. нашел "опору твердую, крепкую" своей мистическойнастроенности, особенно развившейся под чарующим влиянием переписки сНаташей. В этой переписке дан ряд интимнейших сердечных излияний,раскрыт необычайно трогательный экстаз религиозного и личногочувства. Это чувство со стороны девушки граничит с визионерством, иона верно сказала, "когда перейдем в вечность, эти письма будутгромче и полезнее всякого памятника". В Наташе, послекратковременного романа с некоей Медведевой (г-жа Р. "Былого иДум"), Г. нашел теперь свою Беатриче, непогрешимуюруководительницу на пути нравственного самосовершенствования длянебесной обители. Он отказывается от прежних самолюбивых мечтаний ославе, деятельности и поприще, мечтает лишь о союзе с нею, но в то жевремя он сознает: "во мне с ребячества поселилась огненнаядеятельность, деятельность вне себя. Отвлеченной мыслью я не достигнувысоты, я это чувствую, но могу представить себе возможность большогокруга деятельности, которому бы я мог сообщить огонь души". Нородом деятельности представлялась тогда лишь служба, и наальтернативу — служить ли ему или писать, Наташа решительноговорила: "писать!" и Г. писал довольно много. Большаячасть этих писаний не сохранилась. В Вятке Г. закончил статью оГофмане, напечатанную в № 10 "Телескопа" за 1836 г.,переработал "Германского путешественника" и легенду о св.Феодоре, написал "Вторую встречу" или "Человек ввенгерке". Не дошли до нас: мистическая повесть "Там","Третья встреча" или "Швед" (о Витберге), "?Maestri", где фигурировали Дмитриев, Витберг и Жуковский, иразличные наброски. В одних набросках молодости Г. мы видим выражениякрайней мистической настроенности, другие — вполне реалистичныи проникнуты живым юмором и бодрым вниманием к окружающему миру,среди которого борцу надо занять свое место. Когда с 1838 г. в Вяткезавелись, как в остальных губерниях, "Губернские Ведомости",Г. естественно явился их редактором и организатором. Им помещеноздесь начало монографии о вятских инородцах и некоторые другиеэтнографические материалы. Ему же пришлось принять участие вустройстве в Вятке публичной библиотеки и даже сказать речь при ееоткрытии. Это было уже накануне отъезда из Вятки. Избавление явилосьнеожиданно. Во время путешествия в 1837 г. наследника престола,впоследствии Императора Александра II, Г. по поручению Тюфяевасоставил выставку местного края, с которым познакомился в служебныхпоездках, и достиг хороших результатов. 18 мая Наследник осматривалвыставку, остался очень доволен, и по настоянию сопровождавшихвысокого гостя Жуковского и К. И. Арсеньева, об отличии молодогоустроителя выставки было сообщено министру внутренних дел, аЖуковский и лично оказал много внимания Г. Положение Г. вследствиеэтого существенно изменилось, тем более что на место Тюфяева,обнаружившего во время проезда Наследника много неудобных дляадминистратора качеств, был назначен Корнилов, товарищ Пушкина поЛицею, ценитель литературы, очень приветливо и на равной ногеотносившийся к Г. 15 ноября того же года, по представлению шефажандармов о переводе Г. в Москву, "для сближения с егородственниками", последовала Высочайшая резолюция о переводе воВладимир на Клязьме. Жизнь Г. здесь (с начала 1838 г.) былапродолжением жизни в Вятке. Г. заведовал редакцией "ГубернскихВедомостей", вел оживленную переписку с Наташей, которую наконеци увез тайно из Москвы и обвенчался с нею 10 мая 1838 г., о чемподробно рассказано в "Былом и Думах". За самовольнуюженитьбу отец наказал его тем, что не прибавил к прежнему окладу никопейки, но, впрочем, позднее переменил гнев на милость. Письма Г.этого периода полны выражений совершенного гармонического счастья. 15марта 1839 г. во Владимир приехал с женою Огарев, и тогдашняянастроенность друзей выразилась тем, что они все четверо поверглисьпред Распятием. "Это был период романтизма в моей жизни, —резюмирует позднее Г. вятско-владимирский период: — мистическийидеализм, полный поэзии, любовь, всепоглощающее и всенаправляющеечувство". Недавний сенсимонизм Г. теперь окрасился мистически, исвое общественное мировоззрение той поры Г. сравнивает с мистическисоциальными мечтаниями Пьера Леру. 16 июля 1839 г. с Г. был снятполицейский надзор. Осенью он бывает в Москве и знакомится сбольшинством людей, вскоре слитых в знаменитом круге западниковсороковых годов. В конце 1839 г. Г. в Петербурге, где хлопочет опроизводстве в чин, дававший права дворянства, о чем очень заботилсяИ. А. Яковлев для своего "воспитанника" и что совершенноудалось. 29 февраля 1840 г. Г. причислен с чином коллежского асессорак канцелярии министерства внутренних дел и этим самым получает правоповсеместного жительства. В половине марта он с женою исыном-первенцем (известный впоследствии за границей профессорфизиологии Александр Александрович Герцен) навсегда оставил Владимир.Жизнь Г. за 1834—40 гг. в провинции не прошла бесследно дажедля убогих Вятки и Владимира, в которых он давал пример, правда —очень скромной, но все же нужной, особенно в то время, культурнойработы. С своей стороны Г. воспринял громадный запас непосредственныхжизненных впечатлений и наблюдений провинциальной общественной инародной среды, впоследствии переработанных для литературнойдеятельности, и, наконец, просто жил молодою, но обаятельнопрекрасной жизнью, поскольку она была обвеяна высокими духовнымиинтересами, проникнута жаркими чувствами братства и просветленачистою любовью.

Вполовине мая 1840 г. Г. прибыл на службу в Петербург, но был ею занятмало, а больше — наблюдениями, чтением и литературной работой.Вятско-владимирский период розового, романтического оптимизма,полный, несмотря на испытания, светлых надежд, уступает местотяжелому кризису, который закончился только года чрез два и поставилГ. в центре движения общественной мысли, рядом с Белинским иГрановским. История этой мысли подробно говорит об известномувлечении философиею Гегеля, воспринятой на пороге сороковых годов М.Бакуниным и Белинским, как консервативно-фаталистическоемиропонимание. Живая натура Г. до глубины души возмущалась этойокраской увлечения молодых философов, и средь междоусобицыпротиворечивых мнений он почувствовал необходимость самому изучитьГегеля. Он приходит к заключению, что "философия Гегеля —алгебра революции, она необыкновенно освобождает человека и неоставляет камня на камне от мира христианского, от мира преданий,переживших себя. Но она, может с намерением, дурно формулирована".Г. примыкает теперь теснее к кружку Белинского, с 1839 г.переехавшего в Петербург и работавшего в "Отеч. Зап.".Этому предшествовало объяснение с Белинским, отрекшимся от недавнихконсервативных статей о Бородинской годовщине, формулировавшихпонятие царского самодержавия, как основное начало русской жизни, "вотношении к которому "отечество" есть понятие подчиненное,следствие причины". В "Отечеств. Записках" в это времянапечатана небольшая статья Г., предисловие к переводу "Меровингов"Тьерри, и "Записки одного молодого человека" —воспоминания Г. о детстве и юности и Вятке, прототип будущих "Былогои Дум", показывающий, что Литературный талант Г. уже быстрозреет. В это время он занят также чтением о петровской реформе, какважном моменте поворота России на общеевропейский путь. Неожиданно нанего обрушивается в начале декабря 1840 г. новая беда. В письме котцу Г. сообщал о случае, взволновавшем тогда столичное общество:будочник убил прохожего. Письмо попало в III отделение, озабоченноепрекращением толков о возмутительном происшествии, Г. вызвали длявнушения и пригрозили немедленно высылкой обратно в Вятку. Однако,ему удалось добиться отсрочки высылки и позволения выбрать междуТверью и Новгородом, а министр внутренних дел гр. Строганов назначилего в Новгород советником губернского правления, что было служебнымповышением. Новую ссылку, хотя и смягченную даже обещанием в будущемвице-губернаторства, Г. принял далеко не так, как первую:"разъедающая злоба кипела в моем сердце" — говоритон. Вдобавок, появление полиции и жандармов в квартире Г. напугалоего жену, она преждевременно родила ребенка, умершего через день, издоровье ее было подорвано в корне. Убеждая Огарева ехать пока можноза границу, Г. условливался встретиться с ним в Женеве 1-го января1845 г. и находил своего рода пользу в "контузии № 2": "ябыло затерялся (по примеру XIX века) в сфере мышления, а теперь сновастал действующим и живым до ногтей". — Г. дождался вПетербурге Огарева, проводил его за море и 1 июля 1841 г. явился вНовгороде. На новом месте службы его поразили мрачные рассказы овременах аракчеевщины, об укрощении бунта военных поселян, и нравыгорода, как уродливая пародия на столицу. Служба под начальствомвоенного губернатора Зурова также была весьма тягостна, как общимхарактером тогдашней провинциальной службы, так и особенностямиположения Г. Второе отделение губернского правления, которымзаведовал Г, вело дела о злоупотреблениях помещичьей власти, ораскольниках, фальшивых монетчиках и людях, находящихся подполицейским надзором (и как советник, каждые три месяцасвидетельствовал рапорт полицеймейстера о собственном своемповедении). Занимаясь службой настолько, чтоб не получить замечания ине попасть в беду, Г. обратил внимание на дела о раскольниках,которые совсем отложил в сторону, и на дела о помещиках, устранив вэтой части несколько общих злоупотреблений.

Нопринудительная служба невыносимо томила его. В декабре 1841 г. Г.пишет письма о прощении Дубельту, начальнику III Отделения, иБенкендорфу, шефу жандармов, но последовала резолюция Государя: "ондва раза уже наказан и не заслуживает сего снисхождения".Наконец, в начале 1842 г., Г. однажды увидел, как в ногах губернаторатщетно валяется крестьянка, которую помещик, пользуясь жестокимзаконом, ссылал на поселение, оставляя у себя ее сына. Бессильныйпомочь, Г. ушел из губернского правления, в тот же день подал рапорто болезни и 2 апреля 1842 г. — прошение об отставке "заболезнию". Отставку с чином надворного советника Г. получил, нобыл оставлен на житье в Новгороде. Как последнее ни было тягостно, ноГ. почувствовал себя окрыленным: "из двух чудовищ, стоящих подлеменя, с вечно поднятою дубиною (другое чудовище — постоянныйстрах за здоровье жены), одно исчезло. И как будто с выходом вотставку я обязан работать, ибо досуг мой, время мое. И я будуработать!". Занятия по истории, с мыслью о которых Г. поселилсяв Новгороде, не осуществились, уже потому, что в Новгороде с трудомможно было находить необходимые книги, но тем внимательнее инастойчивее Г. продолжал изучать "Гегеля и немцев",связывая с этим изучением решение всех занимавших его вопросовличного существования и мирового смысла жизни. Длинная и крепкая цепьтяжелых жизненных впечатлений и переживаний (в том числе страдания исмерть детей, рождавшихся, чтоб вскоре умереть) приводит Г. к полномуразрыву с традиционными религиозными представлениями и мистическимиупованиями на загробный мир. В одном письме этого времени (3 февраля1842 г.) он так формулирует новое свое настроение и представление опервенствующем значении в мире живой человеческой личности,отрешенной от уз традиций: "Скажите Белинскому, что я прочитал ихорошоФеноменологию(Гегеля), чтоб он ругал одних последователей... а великую тень нетрогал бы. К концу книги точно въезжаешь в море: глубина,прозрачность, веяние духа несет — lasciate ogni speranza —берега исчезают, одно спасение внутри груди, но тут-то и раздается:"Quid timeas? Caesarem vehis!" — страх рассеивается,берег вот, прекрасные листки фантазии ощипаны, сочные плодыдействительности тут. Исчезли ундины, но полногрудая дева ждет".Эти метафоры вошли в одну из статей Г. этого времени о "Дилетантизмев науке". Статьи начаты немедленно после подачи в отставку, вкачестве "пропедевтического слова желающим приняться зафилософию, но сбивающимся в цели, праве, средстве науки". Краткосмысл этих образов сводится к признанию высшим критерием, мериломпознания — прав, запросов и понимания человеческой личности."Оставьте надежду навсегда", нуждающиеся в опорах навнешний внемировой авторитет, строящие мировоззрение свое напредставлении о выше человека стоящих сознательных силах.Единственный руководитель человеку в мировой пустыне — он сам,его сознание, единственный, бесстрашный, достойный возвеличенияЦезарь — сам дух человеческий. От несуществующего в реальностимира сущностей, от логических фантазий — скорее в мир живойдействительности. Окончательную окраску этим новым взглядам Г. далакнига Фейербаха, "Сущность христианства", привезенная вначале июня 1842 г. в Новгород Огаревым. Друг привез также и другуюсенсационную новинку — "Мертвые души". Книга Гоголянавеяла на Г. тяжелое раздумье о судьбах и нравах родины, но онувидел в ней хотя и горький упрек современной России, но "небезнадежный". С этим новым настроением, свободным мыслителем,созревшим для самостоятельного влияния на умы, Г. рвался изНовгорода. Здесь глохла всякая душевная энергия, а он все болеечувствовал себя борцом: "моя натура по превосходствусоциабельная, — записывает он в дневнике. — Я назначенсобственно для трибуны, форума, так, как рыба для воды". Однимиз приобретений времени новгородской ссылки было большее, чем прежде,внимание Г, к крепостному вопросу, с которым он имел дело и послужбе, а также вообще укрепление симпатий к крестьянству, к народу.Расширение кругозора Г. делало Новгородскую жизнь невыносимо тесной.Вдобавок, и в семейных отношениях было не все благополучно.Болезненная Наталия Александровна таит разочарование в мечтах оромантическом вечном слиянии души своей с душою мужа. Он рвется оттесного семейного круга в мир общечеловеческих интересов идеятельности, а главное — оказался способен к весьмапрозаической, хотя и мимолетной, измене, и она скорбно перебирает вдуше горькие мысли о том, что они будто бы не пара, и жестоко терзаетего и себя своими жалобами и сомнениями. Г. пускает в ход все усилияи связи. В хлопотах пред Императрицей от имени Наталии Александровны,как нуждающейся в специальной врачебной помощи, приняли особоеучастие автор "Тарантаса" граф Соллогуб и его родственник,известный граф Виельгорский. 9 июля 1842 г., наконец, пришло Г.разрешение переехать в Москву, но без права въезда в Петербург.Возвращением в Москву, в августе 1842 г., начинается новый пятилетнийпериод жизни Г., богатый разнообразным участием его в возбужденнойумственной жизни столицы и обильный литературными трудами. Г. вошел вбывший кружок Н. В. Станкевича, почти целиком примкнувший кпрофессору всеобщей истории московского университета Т. Н.Грановскому. Образовался новый тесный кружок, получивший кличкузападников, более тесное ядро которого составляли, кроме Грановскогои Г., В. П. Боткин, Н. X. Кетчер, Е. Ф. Корш, молодые профессорауниверситета; несколько позднее Кавелин, Тургенев и др. Из Петербурганаезжали Белинский, П. В. Анненков, И. И. Панаев и др. В сторонестоял производивший немалое впечатление на Г. П. Я. Чаадаев.Ближайшим человеком для Г. в эти годы становится на несколько времениГрановский, заменивший для него собою Огарева. И в воспоминаниях, и всовременных записях дневника, Г. с умилением и радостью сердцаотмечает светлые поэтические стороны этой тесной товарищеской жизникружка, где роились и зрели мысли, ставшие потом мыслью и настроениемцелых поколений русских людей. Но в дневнике отмечен и внутреннийглубокий трагизм этого отдания миру идей и дружеского общения средиглубоко равнодушного общества, при вражде и подозрении со сторонывластей и полном отрешении от жизни глубоких народных слоев.Страстная натура Г. энергично протестовала против вынужденногобездействия зрелых для общественного творчества людей, и дневник егоместами полон несказанной, наполнявшей его душу, горечи. Отсюдахарактерные для людей сороковых годов неумеренные самообвинения ижалобы на безволие и бессилие. Но внутренние сомнения, создавшие"лишних людей", в Г. не могут взять верх над сознаниемсобственной силы и быстро завоеванного значения. Успех статей о"дилетантизме и романтизме в науке" окрыляет его. "Жребийброшен, я не могу жить иначе, нечто похожее на призвание заставляетменя подымать голос, а они(т. е. власти)не могут вынести человеческого голоса. Влияние, которое делает мойголос, убеждает всем жертвовать, ибо кроме его я ни к чему непризван" (28 февраля 1843 г.). Упорно и систематически работаядля своих статей, для которых им перерабатывалась громадная массафилософской литературы, Г. столь же внимательно следит и за новейшимитечениями в политической экономии. Ученик в молодости Сен-Симона, онизучает теперь всю новейшую социалистическую литературу Франции —Фурье, Консидерана, Прудона, Луи Блана и т. д. Это была пора великихупований, и в свою очередь и на Г. возлагались исключительныенадежды, рядом с ненавистью к нему за его вольномысленные убеждения.В нем все видели блестящего остроумца и собеседника. Людей поражалнеистощимый поток его речи, пред которым бежала претензия,напыщенность и педантическая важность, и в шедшей тогда полемическойборьбе мнений западничества и славянофильства он выступил в качествевиднейшей силы западников. Он вел в салонах Чаадаева, Свербеева,Елагиной нескончаемые споры, в особенности с Хомяковым, видя в немравного по силе диалектики бойца и доводя до последней остроты икрайности логическую мысль, не пугаясь "свирепой имманенции",т. е. атеизма. Но замечательно, что Г. ранее других западников оценилдемократическую сторону старого славянофильства, и в речах и долеюфантастических построениях противников уловил, как интимно близкоесебе настроение, их тяготение к чему-то родному в жизни масскрестьянства, живой источник искреннего национального чувства. Это —та струя, которая, живо пробиваясь во всех писаниях и переживанияхГ., впоследствии легла в основу его социалистического русскогонародничества. Дневник его изобилует записями, в которых бьетсячувство глубокой симпатии к народной массе, сознание какой-то темнойнепосредственно ощущаемой связи с нею и отвращение к бесправномуположению народа и к виновникам такого положения. Г. приходить кзамечательной мысли, что западники, если хотят сохранить за собоюпрочно влияние на общественное мнение, должны овладеть темамиславянофилов. Он дает в своем кругу уроки более серьезного отношенияк идеям славянофильства, прислушивается к указаниям посетившегоМоскву барона Гакстгаузена, заинтересованного русскою общиною, и т.д., и приходить к заключению, что противоположения западного ирусского односторонни и потому потеряли смысл. Однако, споры с"друзьями-врагами" оканчивались нередко и тяжелыми личнымиразмолвками. Вследствие этого личные отношения прерывались, хотянапр. с Константином Аксаковым Г. расстался обнявшись ипоцеловавшись, в трогательном проявлении взаимного личного уважения.Впоследствии Г. в статье 1861 г. дал известную глубокопрочувствованную характеристику западников и славянофилов, как людейодной,но неодинаковойлюбви, которые"как Янус, или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, вто время, как сердце билось одно". — Гораздо больше,нежели устной полемике с славянофилами, Г. отдал в Москверазнообразной и напряженной литературной работе, доставившей вкороткое время его постоянному псевдониму Искандернеобыкновеннуюпопулярность, не меньшую, может быть, чем известность Белинского. Г.писал сначала преимущественно в "Отечественных Записках", ас 1847 г., когда Белинский перешел в "Современник", в этомпоследнем журнале. Весьма многочисленны мелкие статьи Г., посвященныевыпадам против славянофилов и их союзников. Кое-что из этих мелочейблещет зрелой отточенной мыслью и искрится всегдашним юмором, вособенности заслуживают упоминания, как предчувствие будущихполитических статей Г. заметки "Москва и Петербург" и"Новгород Великий и Владимир на Клязьме".

Всепроизведения Г. сороковых годов распределяются затем на три группы.На первом месте стоят чисто философские, преимущественнотеоретические, статьи — под общим заглавием "Дилетантизм внауке" (начатые в Новгороде) и очерки по истории философии"Письма об изучении природы" (1844—1846 гг.). Длясовременного читателя философские статьи Г., насквозь проникнутыеприемами и терминами гегелианской школы, представляют немалотрудностей, и даже в сороковые годы Г. не совсем несправедливоупрекали за эти статьи в темноте, "искандеризмах", даже в"птичьем языке". Темнота часто была намеренной, так какиначе невозможно было провести чрез цензуру многие мысли, и напр. Г.должен был совершенно отказаться от изложения системы Спинозы:"такой, право, был жид, хоть брось", — комическижаловался Г. в письме, восхищаясь прямотою и силою мысли великогофилософа, абсолютно не укладывавшейся в русские цензурные рамки. Воснову миропонимания, излагаемого Г. в его статьях, леглигегелианство и в особенности Фейербах, книгу которого Г. называл"книгою Истины и Любви". Собственно теория познания, скоторой ныне начинает всякая философская система, у Фейербаха малоразработана, за ним и Герцен ею не занимается, на первом планерелигиозная проблема и этика. Г. не мог в печати распространяться опервой из них с необходимой ясностью, и самое учение Фейербаха очеловеческом роде в целом, как носителе полного миропознания исоздающем Бога по своему образу и подобию, осталось в стороне. Всесвое внимание Г. сосредоточил на проповеди представления о живойчеловеческой личности, как о едином, что остается прочным идостоверным, и на одушевленной защите прав человеческого разума, всепостигающего и указующего новые дерзновенные пути личности. "Хваладерзкому языку, которым с некоторого времени заговорила наука нашеговремени — восклицает он в одном месте: — это кончитпоскорее все недоразумения (под наукой по преимуществу здесьразумеется философия, как венец всех отдельных дисциплин). Ей ненужно скрываться, у нее совесть чиста; пора говорить просто, ясно;пора все говорить, насколько это возможно". С новой своей точкизрения Г. критикует мнимых друзей науки, которых называет дилетантаминауки, буддистами ее и цеховыми учеными. Дилетанты, это —платонические поклонники философии, недовольные ею, когда онаподрывает их предубеждения и самодовольный покой мнимого знания;буддисты — успокоившиеся на отвлеченном рассудочном понимании ине претворяющие нового знания в жизнь; наконец, цеховые ученые —это формалисты, затерявшиеся в частностях специальных наук. Впротивность этим мнимым друзьям науки, Г. требует совершенногоотдания мысли велениям и указаниям разума, какие бы дорогиепредубеждения и традиции ни разрушались при этом, и в итогеразрушения разумом всяких ложных построек вырисовывается автономнаясвободная человеческая личность, которой мало спокойного созерцания ивидения, но нужно и действование, "ибо одно действование можетвполне удовлетворить человека. Действование сама личность". "Изврат храма науки — верит Г. — человечество выйдет сгордым и поднятым челом, вдохновенное сознанием: omnia sua secumportans — на творческое создание веси Божией"...Возвышенный и благородный лиризм этих страстно проповедуемыхверований дал повод Боткину назвать одну из этих статей "героическойсимфонией". Молодое, бодрое, боевое настроение и эта вера вовсемогущество науки — всеохватывающей руководительницы жизни —не могли не привлекать тогда молодые умы. "Письма об изученииприроды" имели то же значение. В изложении Г. смена философскихмиропониманий во многих местах вставлена в рамки культурного развитиячеловечества и является одною из форм борьбы его за свободу мысли изнания. В письмах кроме того настойчиво проводилась новая для тоговремени идея первенствующего значения естествознания, как основногоматериала для выработки научного мировоззрения. Г. учредил здесьпозднейшее широкое увлечение всего русского общества естествознанием,как основою философии. Ни в литературе, ни в официальной науке тойпоры не выступало никого, кто мог бы сравняться тогда с Г. в этойобласти философских вопросов, по широте кругозора, прямоте ибесстрашию выводов, и Г. в своих философских статьях был первымтеоретиком мировоззрения, ныне первенствующего в обширных кругах.

Кфилософским статьям Г. примыкают его многочисленные статьи этическогохарактера, касающиеся самых разнообразных сторон человеческой жизнивообще и русской в частности. Здесь беспокойный анализ Г. направленна явления обыденной жизни, и он настаивает, что "действительнотрудное для понимания не за тридевять земель, а возле нас, такблизко, что мы и не замечаем его: частная жизнь наша, нашипрактические отношения к другим лицам, наши столкновения с ними".В этом анализе обыденного и грубых нарушений справедливости,составляющих повседневный быт всех и каждого, Г. бесспорнопредвосхитил настроения Льва Толстого. Чуждый духа аскетизма,теоретические основы своей этики Г. полагает в эвдемонистическомпринципе, и в нем Г. видит исход из бездны нелепицы и несчастий.Среди нее бьются люди, принимая готовые формы жизни и личногоповедения, тогда как только нужно выходить из этих форм, чтобыоткрыть вокруг себя целый мир новых радостных отношений и связей слюдьми. В статье "По поводу одной драмы" Г. указывает, какотражен может быть мир исключительной семейной привязанности, страшенполной необеспеченностью этой готовой формы отношений от всякого родаслучайностей, ломающих жизнь и безнадежно губящих человека, есликроме семьи у него ничего нет. В своих статьях этого рода, которымочень идет название одной из них "Капризы и раздумье", Г.несколько раз наталкивается на парадокс о повальном безумии родачеловеческого, не умеющего доселе разумно устроить свою жизнь, и этотпарадокс он блестяще, в художественной форме развивает в "Отрывкеиз сочинения доктора Крупова о душевных болезнях вообще и обэпидемическом развитии оных в особенности". Везде, какую областьчеловеческих отношений ни взять, д-р Крупов находит блестящиедоказательства повального помешательства людей. Но замечательно, чтов этом, самом по себе мрачном, построении Герцена, напоминающемизмышления Свифта, нет и тени того человеконенавистничества, котороеотличает безнадежную сатиру автора "путешествий Гулливера",выше человека поставившего лошадей. Сатира Г. скорее добродушна, чемзла, всюду веет "чаянием будущего века", и история дляКрупова не только "связный рассказ родового, хроническогобезумия", но и его "медленного излечения". Белинский иГрановский равно считали д-ра Крупова лучшим созданием Г., вещью,наиболее полно и задушевно отразившею всю личность Г. Грановскийсравнил ее с шутками Вольтера. Капризное сочетание неподдельногоискреннего лиризма светлой и доброй души, горячего порыва к свободе исвету, иронии, острой разлагающей мысли, иногда разъедающейскептической грусти и рядом легкого жизнерадостного остроумия —это сочетание отличает и другие беллетристические вещи Г. Собственнохудожественный талант Г. не получил должного развития, или точнее —отлился своеобразно, как все, им созданное. Романическая часть,построение повести и развитие содержания в действии и диалоге у негодовольно слабы. Повести Г. и его главный роман "Кто виноват?"были вскоре заслонены блестящим развитием романа у Тургенева,Гончарова, Толстого и пр. Однако, это — важная страница историилитературы, не потерявшая значения и для современного читателя.Лучшее определение художественного таланта Г. дано Белинским в письмеГерцену 6 апреля 1846 г. "Ты не поэт: об этом смешно итолковать; но ведь и Вольтер не был поэт... У тебя, как у натуры, попреимуществу мыслящей и сознательной, талант и фантазия ушли в ум,оживленный и согретый, так сказать осердеченный гуманистическимнаправлением, не привитым и не вычитанным, а присущим твоей натуре. Утебя страшно много ума, так много, что я и не знаю, зачем его столькоодному человеку... Если ты лет в десять напишешь три-четыре томика,поплотнее и порядочного размера, ты — большое имя в литературе,и попадешь не только в историю русской литературы, но и в историюКарамзина" — удивительное предсказание, как никогдаоправданное. Как "художник—гуманист", Г. естественнопримыкает к гоголевской школе с ее созерцанием мира сквозь видимыйсмех и невидимые слезы. Его повесть "Сорока—воровка"и роман "Кто виноват?" стояли в ряду с другимипроизведениями сороковых годов, разоблачавшими пошлость русскойобщественности и касавшимися более или менее открыто крепостногобыта. Герценом излюблены типы людей, в царстве крепостного произволаотстаивающих человеческое достоинство свое. Таковы — крепостнаяактриса ("Сорока-воровка"), крепостная гувернантка,незаконнорожденная Любонька, таящая в душе молчаливый, но страстныйпротест против порядка вещей, сделавшего ее с матерью игрушкой впомещичьем доме. Яркие и живые картины обыденного помещичьего быта уГерцена доселе живут, как художественная правда. Г. ставит также,примыкая к роману увлекшей тогда русскую литературу Жорж Санд, вопросо семейных отношениях и свободе женского чувства. Наконец, огромныйинтерес в свое время представляла главная фигура романа "Ктовиноват?". Важная разновидность "лишнего человека" тойпоры, Бельтов, по некоторым чертам, двойник самого Герцена, с егоогромными запросами и жаждой жизни и деятельности, но без егоогромного литературного таланта, без тесной связи с передовымидеятелями тогдашней общественно-литературной жизни и без способностик упорному систематическому труду. Современники, напр. Иван Аксаков игр. Алексей Толстой, чрезвычайно высоко ставили "Кто виноват?",а позднейшая критика признавала, что в некоторых отношениях человексороковых годов представлен герценовским Бельтовым полнее и лучше,чем даже прославленными типами Тургенева, что отчасти и справедливо(K. Головин). В общем литературная деятельность Г. за сороковые годыпредставляется несколько бледной в сравнении с прямою, мужественною изрелою его мыслью и речью в заграничный период его жизни. Но уже и врусской своей полосе Г., можно сказать, вполне определился. Стоявпереди других товарищей-западников по широте и глубине воспринятыхот Запада идейных возбуждений, он тем не менее был глубоко прав,когда сказал о себе: "господствующая ось, около которой шла нашажизнь — это наше отношение к русскому народу, вера в него,любовь к нему... и желание деятельно участвовать в его судьбах".Но в тогдашней России он не мог не чувствовать себя тесно и нудно, ион, не удовлетворяемый тем, что могла дать литературная деятельностьпри тогдашней цензуре, под постоянным страхом новых и новыхнезаслуженных и оскорбительных гонений, продолжал тяготеть и рватьсяк свободе, прежде всего к личной, а ее найти можно было только заграницей. Увлекаемый примером Бакунина, побуждаемый письмами Огарева,Г. серьезно задумывался об эмиграции, но — пишет он в дневнике:"не для того, чтоб жить там праздному и проживать все своесостояние пошло" (3 окт. 1845 г.). Тесно и скучно становится Г.даже с близкими друзьями, и, например, с Грановским у него происходитнечто вроде размолвки из-за споров о бессмертии души, что, кстатисказать, служит показателем, как серьезно и к сердцу принималисьдрузьями столь общие и вечные вопросы. Значительное расстояние междуГ. и его московским кружком сказалось и во взглядах на очереднойвеликий вопрос времени — социальный. Г. жадно изучалсоциалистическую литературу и, не пугаясь воинствующих манифестовтогдашнего социализма, вопреки Грановскому, скептически к немунастроенному, ждал скорого общего конфликта. Он мечтал бытьсвидетелем, а может быть и участником социальной катастрофы в Европе,как предшественницы обновления и родины. В этот момент, во всякомслучае навсегда отлились взгляды Г. на социальный вопрос, как наединственно важный вопрос новейшей истории и общественности, чемзакончилось возвращение его к предчувствиям Сен-Симона и образованиеего взглядов, как первого русского социалиста.

Вэто время, 6 мая 1846 года умер И. А. Яковлев, и Г. стал наследникомдовольно значительного состояния. Принимая наследство, Г. освободилвсех дворовых людей Яковлева, несколько десятков семей. Состояниедавало средства ехать за границу. После долгих хлопот Г. добилсяснятия полицейского надзора и след. возможности получить заграничныйпаспорт. Последний выдан 9 дек. 1846 года и давал Г. с женою и троимидетьми отпуск из России на 6 месяцев в Италию и Германию для леченияжены. О Париже, куда собственно и собирался Г., в паспорте неупоминалось.

19января 1847 г. Г. с семьею, матерью и двумя подругами жены, М. Ф.Корш и М. К. Эрн, тронулись в дальний путь, провожаемые московскимидрузьями, объятиями и рыданиями даже мужчин, смутнопредчувствовавших, что для непосредственного влияния на умы сородичейможет потеряться сила громадного размера и исключительнойоригинальности. 31 января Г. переехал в Таурогене границу, и егожизнь с этого момента переломилась. В Европе ему грезилось покасмутно участие в творческой зиждущей работе освобожденногочеловечества для создания "веси Божией", золотого векасенсимонистов, что само по себе представлялось высшим счастиемсвободы, так обаятельно прекрасной после потемок русской тюрьмы иссылки. Но довольно скоро началось разочарование. В Германии Г.пробыл очень недолго, привлекаемый Парижем. "В Париже— едва лив этом слове звучало для меня меньше, чем в слове "Москва"— говорит он, Г. быстро сбросил с себя отпечаток москвича, содушевлением отдался волне тогдашнего социально-политическогоброжения и вскоре чрез Бакунина и Сазонова вошел в интересы крайнихдемократических кружков, став здесь своим человеком. Блестящееобразование, полное понимание вопросов, занимавших французскую имеждународную демократию, в среде которой тогда пробивалось сознаниесолидарности труда в разных странах, личные дарования, — всеэто поставило Г. в уровень талантливейших передовых людей Запада, и стечением времени он завоевывает здесь симпатии множества даровитейшихлюдей. Самодержавная николаевская Россия казалась для международнойдемократии постоянной угрозою, и каждый русский, чтобы быть принятымв демократии на равной ноге, должен был прежде всего заставитьзабыть, что он русский, след. варвар. Не мог от гнета этихпредубеждений уйти и Герцен, и если верить одному полицейскомудонесению, он даже малодушно выдавал себя за пруссака. Но очень скороГ. находит себя и позднее он всегда и систематически подчеркивает,что он русский и что выступает не в качестве исключения, но какпредставитель, хотя и случайный, России будущего, России свободной.Мало-помалу дом Г. в Париже, по выражению Анненкова, сделался"подобием Дионисиева уха, где ясно отражался весь шум Парижа,малейшие движения и волнения, пробегавшие на поверхности его уличнойи интеллектуальной жизни". Г. начал было для русских изданийповесть из времен великой французской революции с русским героем вцентре, но повесть, конечно, не могла появиться. За то произвели унас большое впечатление его "Письма из Avenue Marigny",появившиеся в "Современнике" и позднее составившие начало"Писем из Франции и Италии". В самых первых из этих писеммы находим еще оттенок восхищения французскою культурой. Однако,склонность Г. углубляться в мир обыденных, всех равно захватывающих,отношений приводить его к подкладке и оборотной стороне блестящейвнешности, и он в виде основного фона парижской жизни рисует ужевовсе не широкий размах духовных и социальных интересов, аопошливающее господство самой мелкой "буржуазности",царство мещанства, господство вкусов мелкого эгоистического пошиба.Эти письма, с их блестящей остроумной формой и глубокой временамимыслью, явили собою в русской публицистике едва ли не первый примеросвещения западноевропейской жизни не со стороны только сопоставленийс русскою, но и со стороны подлинной ее социально-политическойсущности. Эта сущность, господство мещанства, "смерть влитературе, смерть в театре, смерть на трибуне, ходячий мертвец Гизо,с одной стороны, и детский лепет седой оппозиции, с другой" —такие итоги парижской жизни погнали Г. в половине октября 1847 г. изПарижа. Он едет в Италию, уже бурно стремившуюся тогда кполитическому освобождению, объединению и национальной независимости.Это веяние духа свободы властно увлекло Г., и он считал, что Италии"обязан обновлением веры в свои силы и в силы других".Особенно сильные впечатления были пережиты Г. в Риме и Неаполе, гдеон сошелся с деятелями итальянского освобождения и в дни манифестацийжил на площадях; напр., в марте 1848 года в Риме Г. оказался в центредемонстрации по поводу начала борьбы с Австрией, будучи, вместе сженой и ее подругами, увлечен пылкими демонстрантами на почетныеместа в качестве гостей итальянского свободного народа. Вести ореволюции во Франции, о республике, о движении Европы не давалиостыть энтузиазму, и характерно, что в Италии впервые мысль Г. всечаще и чаще обращается к России, вплоть до лирического отступления водном из писем из Италии в честь русского села ("да здравствует,господа, русское село — будущность его велика!"). В разгаррадостного одушевления страны, еще недавно составлявшей только"географическое понятие", но восставшей из мертвых,невольно грезилось о таком же восстании из мертвых для другой страны.С этими впечатлениями итальянского возрождения у Г. связалась иособливая симпатия изо всех людей Запада именно к деятелямитальянского освобождения, его восторженное отношение к Маццини,Гарибальди, Саффи и др. Но Герцену казалось немыслимо не быть вПариже, когда там снова республика, воскрешающая память детскихувлечений. 5 мая 1848 г. Г. снова в Париже, где пред ним развернуласьбурная политическая арена. Он жадно разбирается во всем происходящем,и если несколько времени еще и обольщается надеждами и планамибланкистов на поворот революции в сторону глубоких социальных реформ,то скоро убеждается, что правее он был в своих сомнениях, чем внадеждах. Полный разгром в ужасные, кровавые дни 23—26 июнясоциал-революционных сил, смутно и бесцельно поднявших безнадежноевосстание, вызвал в Г. настоящее отчаяние в способности людей Западанайти выход из путаницы социальной вражды. Июньские дни, в страшномтомлении и тоске бездействия, он провел с Тургеневым и немногимирусскими в волнующемся Париже, причем раза два попадал в крайнерискованное положение: был арестован на улице национальнымигвардейцами, а дома подвергся обыску, в качестве иностранца, состороны которого подозревалась возможность участия в заговоре. Навремя Г. теряет всякую веру в возможность для человечества когда быни было вырваться из-под ига звериных чувств, так разыгравшихся в этокровавое время. Он подвергает отныне скептическому пересмотру все,чем жили окружавшие его деятели: "сомнение заносило свою тяжелуюногу на последние достояния, оно перетряхивало и церковную ризницу,не докторские мантии, а революционные знамена". Осенью Тургеневи другие возвращались в Россию, а Г. решил уже, что остается заграницей. Около него собиралась теперь пестрая богема из эмигрантовразных стран, с их обманчивыми надеждами на возобновление в ближайшеевремя революционного подъема и с крайней нуждою в средствах жизни,которые в немалых размерах они получали от Г. Следя за разложениемреспублики во Франции и за реакциею в Европе, Г. вперемежку списьмами из Франции и Италии писал статьи, составившие книгу "Стого берега". Первым марта 1849 г. помечено, вошедшее в этукнигу, глубоко трогательное, задушевное прощание с родиной, исповедьи программа будущей деятельности во имя свободы родины: "остаюсьзатем, что борьба здесь,что, несмотря на кровь и слезы, здесь разрешаются общественныевопросы, что здесь страдания болезненны, жгучи, но гласны...Месяцы целыевзвешивал я, колебался, и, наконец, принес все на жертву:человеческомудостоинству,свободной речи"..."Я здесьполезнее, — говорит он русским друзьям, — я здесь —бесцензурная речь ваша, ваш свободный орган, ваш случайныйпредставитель". И он указывает еще и другое дело для русскойэмиграции: "Пора действительно знакомить Европу с Русью, Европанас не знает: она знает наше правительство, наш фасад и большеничего... Пусть она узнает ближе народ... который как-то чудно умелсохранить себя под игом монгольских орд и немецких бюрократов, подкапральской палкой казарменной дисциплины и под позорным кнутомтатарским; который сохранил величавые черты, живой ум и широкийразгул богатой натуры под гнетом крепостного состояния, и в ответ нацарской призыв образоваться — ответил чрез сто лет громаднымявлением Пушкина"...

Этотрешительный шаг Г. ставил его совершенно одиноко, и до осуществленияв какой-либо мере всей программы было еще далеко. 13 июня 1849 г. Г.принял участие в манифестации в Париже против римской экспедиции,посланной французским правительством на защиту папы от итальянскойреволюции. После разгона демонстрации и попытки восстания в Лионе, вПариже начались аресты, и Г., с паспортом какого-то румына, скрылся вЖеневу. Здесь, по его словам, он начал понимать, что "революцияне только побеждена, но что она должна была быть побеждена". Кэтому моменту относится участие Г. в газете Прудона (Voix du peuple),для которой Г. внес залог в 24 тысячи франков. В газете за подписью"Русский" Г. напечатал обширную статью о России,первоначальный очерк своих русофильских идей, первое обращение его клюдям Запада в исполнение программы "Прощания", а такжестатью "Донозо Кортес", вошедшую в книгу "С тогоберега". В 1850 г. газета, имевшая хороший успех, прекратилась,так как залог Г. был поглощен штрафами. В этом же году русскоеправительство наложило запрещение на костромское имение Г. ипотребовало немедленного возвращения Г., на что он письмом от 23сентября на имя шефа жандармов ответил категорическим отказом,мотивировав последний неизбежным, без суда, преследованием, какогоожидает в случае возвращения. В августе 1851 г. состоялосьопределение сената: "сего подсудимого, лишив всех правсостояния, считать изгнанником навсегда из пределов государства;имение, какое у него окажется, отдать законным по нем наследникам".В виде демонстрации и во избежание недоразумений, какие бывали вЖеневе нередко с эмигрантами, Г. еще раньше, в 1850 г.,натурализовался во Фрибургском кантоне, в деревеньке Шатель, близМора (Муртен), записавшись со всею семьею в число местных крестьян.Из Женевы Г. по делам ездил иногда в Париж, где у него был куплендом. Но весною 1850 г. он был выслан из пределов Франции.

Г.перебрался, наконец, в Ниццу (в то время еще итальянскую), уходя сшумной сцены бесплодной агитации и мнимой борьбы. Маццини предлагалему в это время вступить в возникавший в Лондоне международныйреволюционный комитет, в качестве представителя революционной России.Г. категорически отклонил это предложение, не находя возможностипримкнуть к присяжной мнимой революции, и писал, что предпочитаетдействовать на свой страх с пером в руках. В Ницце Г. закончил"Письма из Франции и Италии" и издал на немецком языке "Стого берега". Там же написано письмо к Мишле "Русский народи социализм" — горячее возражение на распространенныепонятия о России, как о стране только варварской, и книга "Dudéveloppement des idées révolutionnaires enRussie". Все эти произведения доставили Герцену виднуюлитературную известность во Франции и Германии. Его связи свыдающимися людьми Запада растут и крепнут, но мысль его и сердцевсецело обращены к России. "Возвращение к народу" —таково новое основное настроение Г.: "вера в Россию спасла меняна краю нравственной гибели" — говорит он. Эта вера быладля него источником успокоения и в тяжелых личных испытаниях. В Ниццуза Г. последовал и немецкий поэт Георг Гервег, которого Г. в Парижеввел сам в свой дом, считал другом, посвящал ему свои статьи. С нимНаталия Александровна уехала из Ниццы, покинувши мужа и детей. "Еесердцем, как болезнь, завладела несчастная страсть" (слова Г. вписьме к Жорж Санд). История этого загадочного романа рассказана Г. внеопубликованной до сих пор части "Былого и Дум", которая,по отзыву Тургенева, "горит и жжет". 8 июля 1851 г. Н. А.уже вернулась к мужу, и на время в их жизни прошла снова светлаяполоса, озаренная счастливыми воспоминаниями молодости. Но в ту жеосень, 16 ноября 1851 года, мать Г. и сын Коля, глухонемой мальчик —болезненная привязанность Н. А., потонули в море при крушениипарохода, и Н. А. уже не оправилась от этого потрясения и умерла 2мая 1852 г. Г. с трудом справился с отчаянием. Он призывал Гервега ксуду международной демократии, для его нравственного уничтожения, какубийцу, и казался умственно поврежденным. После ряда бесцельныхскитаний, он, наконец, 25 августа 1852 года приехал по приглашениюМаццини в Лондон, и здесь началась новая полоса его жизни идеятельности.

ВзглядыГерцена на судьбы нового западно-европейского развития слагались подживым впечатлением грандиозных европейских событий. "Письма изФранции и Италии" и "С того берега", это — итогего раздумья над Европой. Первая из этих книг живо отражаетвнутреннюю жизнь Г. от первых впечатлений заграницы и до конца 1851года, когда переворот 2 декабря вызвал из его груди отчаянный крик"Vive la mort!". Но письма имеют и свою самостоятельнуюобъективную ценность. Она — в живых и ярких картинахобщественного движения, в огне одушевляющей их страсти и вдумчивоманализе событий, лиц и явлений. С этой стороны их справедливосопоставляют с классическими в германской литературеобщественно-политическими письмами Берне и Гейне. С редкойпроницательностью Г. рассмотрел внутреннюю слабость европейскогодвижения, поверхностность понимания вещей со стороны демократов инеизбежность жестоких разочарований; Г., напр., предсказал неминуемоевозвышение Наполеона, предсказал в то время, как его считалисовершенной бесцветностью. Разочарованный теперь в национальномхарактере французов, Г. огульно отрицательно относился к ним,оставаясь близким разве к Прудону, столь же резко относившемуся крадикалам. Он предвидит также мрачные катастрофы: "Вся Европавыйдет из фуг своих, будет втянута в общий разгром; пределы странизменятся, народы соединятся другими группами, национальности будутсломлены и оскорблены... Современный государственный быт со своейцивилизацией погибнут, будут, как учтиво выражается Прудон,ликвидированы". Г. оказался на этот раз плохим пророком, но этимрачные ожидания глубочайших социальных потрясений окрасили собою и"С того берега". Эта книга представляет единственное всвоем роде собрание лирических импровизаций, исповеди, сатиры, этобеспощадная "переоценка ценностей", какими жили и живут нетолько массы, но и значительная часть людей, считающих себяпередовыми, далеко ушедшими от косной бессознательности масс. Ни водном произведении Г. так полно не стравились неумолчная тревога егодуши, ум, одушевленный тоскою сердца по социальной и вечнойсправедливости, и сердце, просветленное огромным скептическим умом.Изумительное богатство ярких образов, обилие сталью отточенныхафоризмов и парадоксов насыщают эту небольшую по объему книгу ибрызжут огнем и жаром. Г. сам считал ее лучшим своим созданием. Всездесь порывисто и страстно, безграничный пессимизм доходит дополнейшего нигилизма, до той грани, за которой казалось бы ничего уженет, кроме мрака самоубийства, и в то же время самая сила живучейстрастности говорит, что для такогоотчаяния ничегоеще не потеряно. Признан давно уже мир явлений за единственносуществующий и доступный человеку мир, мерою вещей Г. признал толькоживую человеческую индивидуальность. Он отдает полную даньпоследовательности и великому смыслу религиозно-мистического —не принимаемого его логическим умом построения, которое соединиловолю Божию с полною ответственностью человека, фатализм и свободуволи. Но он решительно смеется над доктринерскими построениями обцелях истории, прогресса, родовом бессмертии человечества и пр. И он,как бы питаясь горечью и ядом скептицизма, повторяет и варьируеттрагически свою излюбленную мысль об одиночестве индивидуальности вмировой пустыне. Цель природы и истории, в чем бы ее ни видеть, вовсене цель, а результат и следствие стихийного процесса. "Цель длякаждого поколения — оно само... история может продолжатьсямиллионы лет. С другой стороны, я ничего не имею против окончанияистории завтра. Мало ли что может быть. Энкиева комета зацепит земнойшар, геологический катаклизм пройдет по поверхности, ставя все вверхдном, какое-нибудь газообразное испарение сделает на полчасаневозможным дыхание, — вот вам и финал истории". Г.принимает это, как суровый и неизбежный вывод сознания, которыйдолжно принять "со смирением", как любил он выражаться. Норядом с этими вечными вопросами и сильнее их Г. занимают вопросыэтические и единый всеохватывающий вопрос социальный. Он беспощадноклеймит и преследует то мещанство, которое побуждает людей всемиспособами глушить в себе совесть и сознание, чтобы скрыть от самихсебя противоречия требований разума и совести всему строю нашейповседневной жизни. Нужно не одно внешнее политическое освобождение,но и гораздо более глубокое, внутреннее, от осевших в нашем сознанииготовых форм людских отношений. "Наша цивилизация —цивилизация меньшинства, она только возможна при большинствечернорабочих", и все построено на более или менее неявнойантропофагии. "В идее теперь уже окончена эксплуатация человекачеловеком, окончена потому, что никто не считает это отношениесправедливым... Как же этот мир устоит против социальногопереворота?". Взглянем же бесстрашно в глаза этой неминуемойправде, — вот основное настроение "С того берега", исоциальный вопрос освещается в ней, как всеохватывающее грядущеепреобразование не только узко экономических отношений, но ибезусловно всех сторон людских отношений и понятий. Отвергая,бесплодные по своей незначительности, внешние политическиеперевороты, становясь "по ту сторону их", Г. снеподражаемым жаром говорит о том возрождении и свободе личности,какое должно человечество обрести "на том берегу". Нострастное стремление к свободе переплетается с разъедающейскептической мыслью, что "свободный человек, может быть, вовсене нужный человек", и эта горечь сомнения проникает, как особыйпривкус, всю книгу. Самый переворот, ожидаемый Г., представлялся емуиногда, как уже близкий величайший катаклизм. Но он настолькопроникнут историчностью взгляда, что не рискует сказать, чтобывсемирный кризис должен был непременно привести к торжествусоциализма и обновлению человечества на основах общественной свободыи свободы индивидуальной: все может кончиться погружением народов впервобытное варварство. Но возможно и торжество мещанства в еще болееотвратительной форме постепенного измельчания чувств, интересов идуховной жизни, пока выродившуюся Европу не завоюют новые варвары:"вечная игра жизни, безжалостная как смерть, неотразимая, какрождение, corsi e ricorsi истории, perpetuum mobile маятника".Естественно, что с такими взглядами Г. не мог примкнуть ни к какойопределенной доктрине социализма. Его объемлет скорбь одиночества, ион не раз сравнивает свое положение созерцателя социальных крушений ссудьбою тех философов императорского Рима, которые умели умирать"хладнокровно и безучастно к себе: они умели, пощаженныесмертью, завертываться в свою тогу и молча досматривать, что станетсяс миром, людьми. Одно благо, достававшееся этим иностранцам своеговремени, была спокойная совесть, утешительное сознание, что они неиспугались истины, что они, поняв ее, нашли довольно силы, чтобывынести ее, чтобы остаться верными ей". Так и Герцен отошел, —конечно, на время — от умиравшего, казалось ему минутами, мира.Но это отчуждение могло быть, конечно, только временным. Да и в самойего книге "С того берега" можно найти порывы и призывы кдеятельному участию в судьбах человечества хотя бы в форме проповедио близком конце старого мира и предстоящем искуплении.

Надеждуна это искупление — чем дальше, тем определеннее и резче,изгнанник России начинает возлагать на родной свой народ и залегающиев нем инстинктивные силы и стремления, соответствующие самым дорогими высоким стремлениям социальной справедливости, выработанным кровьюи потом западноевропейской истории. Конечно, Г. сначала верил вРоссию и потом только стал возводить целые стройные логическиепостройки в оправдание и объяснение этой веры. Целью его упомянутойброшюры "о развитии революционных идей в России" былообъяснить залоги духовной мощи России в области мысли, литературы иобщественности. В ряде других брошюр, изданных частью на континенте,частью уже в Лондоне, Г. доказывает возможность плодотворногообщественного развития в русском народе, притом развития,совпадающего в конце с требованиями социалистической мысли Запада,которая даст определенность мутным задаткам и зародышам, стихийнодремлющим в народе. Россия противопоставляется им не всей Европе вцелом, как то делали славянофилы, с ужасом относившиеся к социализму,и как понимали дело на Западе, а лишь к мещанской полосе Европы."Порою кажется, что оно (враждебное, грозное Европе, царствоВостока) идет, как лавина, на Европу, что оно, как нетерпеливыйнаследник, готово ускорить ее медленную смерть" (письмо кМишле). "Ежели социализм не в состоянии будет пересоздатьраспадающееся общество и довершить его судьбы, — Россиядовершит их... Царизм идет вперед, движимый чувством самосохранения,и на пути своем ему невозможно не прийти в столкновение с Европой"(письмо к Линтону). Своим девизом эта воинствующая Россия объявляласамодержавие, православие и народность. Г. остроумно и убедительнодоказывал, что в действительности, в особенности чертаминиколаевского периода, самодержавие не народно, потому чтоконсервативно, опирается лишь на силу и проникнуто чуждым народупрусско-австрийским бюрократическим духом. За этим известным Европе ипугающим ее фасадом Г. рисует народную Русь, как юную нацию, полнуюмогучей отваги, способную к могучим порывам и материальным, идуховным. Залогом развития этой новой народной России Герценупредставляется мощь ее в песне, поэзии, литературе. Великоюхранительною силою самого русского народа Г. признает общинноеначало. "Слово социализм неизвестно нашему народу, но смысл егоблизок душе русского человека, отживающего век в сельской общине и вработнической артели" ("Юрьев день"). Основноюячейкой, которая послужит началом будущего развития в духесоциализма, Г. представляется крестьянская община, как бы некийпалладиум в прошлом и настоящем народа. "Народ русский всевынес, но спас общину, община спасла народ русский; уничтожая ее, выотдаете его, связанного по рукам и ногам, помещику и полиции"("Крещеная собственность"). Общинное владение землею сэкономической стороны представлялось Г. громоотводом социальныхпотрясений и развития пролетариата. Основными чертами русской общиныон считает принадлежность земли всей общине, равное "братское"право на нее всех ее членов, но право лишь трудового пользования,равный голос в делах общины и независимость ее во внутренней жизни отадминистрации и помещика, собственное мирское управление. В подобномже отвлеченном виде и артель казалась явлением столь же высокоготипа, даже казачество, в котором так привлекателен казался буйныйразмах воли. Реальные воспоминания Г. об общине были, видимо,довольно слабы, и в ней занимает его не столько экономическоесодержание, сколько общий социальный смысл. Задатки общинного духа внароде, это — та творческая сторона жизни, которой не хватаетЗападной Европе, и потому, если чрез образованные классы Россиипройдет в народ и упрочится дух личной независимости и свободы,развитый уже Западом, России, может быть, удастся разрешитьсоциальную антиномию, т. е. развить новый строй наиболеесоответствующий обеим сторонам человеческой личности, строй разом —личной независимости и общественной солидарности, стройсоциалистический. Такова чисто мессианистическая мечта Г.,окрашивающая своеобразно его воззрения, чуждая впрочем мистическойнепреклонности, и скорее трепетное предчувствие, нежели логическивыверенное убеждение. В историческом развитии нет места однообразномуповторению одних и тех же схем и путей, и потому при благоприятныхусловиях возможно, что России с ее общинным духом удастся миноватьмещанство, т. е. буржуазно-капиталистическое расслоение народа иразложение общинных начал. Но над Россией тяготело еще крепостноеправо "язвой, пятном, тем безобразием русского быта, котороесмиряет нас и заставляет краснея и с поникнувшей головой признаться,что мы ниже всех народов в Европе" ("Крещенаясобственность"). Поэтому Г. берет на себя защиту пред Европойрусского раба-крестьянина, и в этой защите высказывает известныйлозунг: "образованная Россия должна возвратиться к народу"("Старый мир и Россия"). Союз этой образованной России,грядущей, преобразующей и зиждущей силы интеллигенции ("мыслящийрусский — самый независимый человек в свете"), с народом иполное развитие в этом союзе бессознательно живущих в народекоммунистических склонностей и стремлений — вот те знамя ипрограмма, которые в конце концов ставит себе Г. Они также надолгостали знаменем и программой влиятельного течения общественной мысли,известного под названием социалистического народничества. Этомировоззрение, с его упованиями, было развито Г. с пятидесятых годов,и ему удалось вполне привлечь симпатии многих людей Запада к русскоймысли и общественности и к самому народу. Если в 1863 г. Гарибальдиписал Г. вслед за другими: "я верю вам и знаю, что народ русскийнесчастен и имеет высокие стремления, как все народы... знаю, что ина вашей родине бродит дух воли и будущего", то враспространении такого знания Г. принадлежало одно из первых местпосле книги Н. Тургенева о России и других немногих серьезныхосвещений русской жизни. И. С. Тургенев, привлекший впервые такиеширокие симпатии к России и ее литературе, без сомнения, нашел,благодаря деятельности Г., вполне уже подготовленную почву.

Завоевываясимпатии и интерес к России, Г. действовал, кроме места своего вкачестве признанного общеевропейского публициста, еще и всем обаяниемсвоей личности. С лондонским периодом его жизни тесно переплетеномножество видных имен людей, с которыми он был в близких и дружескихотношениях: французы — Ледрю-Роллен и Луи Блан, итальянцы —Гарибальди, Маццини, Саффи и пр., венгерец — Кошут, немцы —Кинкель и др., поляк — граф Станислав Ворцель, и иные. Впестрых рядах эмиграции, осевшей в Лондоне, Г. занял одно из видныхмест, и когда в 1854 г. американский консул дал довольно курьезныйобед виднейшим изгнанникам всех стран, на этот дипломатический обедврагам европейских правительств, в качестве представителя России, былприглашен Г. Но в дела и затеи этой эмиграции Г. не входит, как неучаствует и в английской общественной жизни. Он наблюдает и ту, идругую жизнь холодным оком отшельника, хотя и высоко оценил давшуюему спокойный приют Англию и "вообще англосаксонскую расу —людей дела, практической поэзии и трезвой свободы". Первые годыв Англии он живет погруженный в думы о России и в свои воспоминания.Так возникли здесь его знаменитые мемуары "Былое и Думы",классическая повесть его личной жизни, поэтическая искренняяисповедь, подернутая скорбным флером раздумья, автобиография и в тоже время живая картина — хроника русской жизнитридцатых-сороковых годов, а также летопись в значительной части иевропейской общественности, преломленная в натуре исключительнойоригинальности и дарований. Это несомненно гениальное произведениеявляется историческим документом первостепенного значения. В рассказеГ., в датах и последовательности деталей легко устанавливаются многиенеточности, но общая перспектива и характеристики лиц и явленийпоражают жизненностью, ослепляют блеском творческого воспроизведенияжизни. Блеск и свежесть красок, прелесть формы, конечно, теряются впереводах, но "Былое и Думы" и на английском и другихязыках произвели огромное впечатление и упрочили европейскуюизвестность Г., в то время как на родине самое имя его былозапретным. Одни воспоминания, конечно, не могли дать выходастремлению Г. к живой захватывающей работе, его всегда отличавшему.Одно время его занял было проект международного, на трех языках,обозрения, но это было не то. По его признанию, он начинал ужераскаиваться, что отрезал себе пути возвращения в Россию, в которуюего тянуло, "как омуты и глубокие воды тянут человека темнойночью в неизвестную глубь" ("Десятилетие вольной русскойтипографии"). Выход и позднее опору для действительного влиянияна умы земляков Г. нашел в создании в Лондоне русской типографии, какпостоянного органа свободной русской речи. Деятельное сочувствие этоймысли Г. встретил у Ворцеля и польских демократов, которые пред темпереиздали книгу Герцена "Du développement". —21 февраля 1853 г. было выпущено объявление, под названием "Братьямна Руси". В объявлении Г. приглашает земляков принять помощьпольских демократов, готовых бороться "за их и нашу вольность"и просит присылать в Лондон все написанное в духе свободы, от научныхи фактических статей по части статистики и истории до беллетристики.Весною появились два первых листка вольной русской типографии: "Юрьевдень", посвященный вопросу об отмене крепостного права, и"Поляки прощают нас", содержавший заявление о правахпольского народа на самостоятельность. Русская типография сначалабыла соединена с польскою, а сбыт ее первых листов шел чрез польскиеорганизации; часть была также отправлена в Россию, при помощи Кошутаи Маццини, чрез Константинополь и Белград. Первое впечатление вРоссии было очень неопределенное и скорее равнодушное. Московскиедрузья Г. высказывали лишь опасения, что он будет толькокомпрометировать людей своими воззваниями. Посетивший Г. в Лондоне,обломок московской жизни сороковых годов, актер Щепкин твердил ему отом же, и встреча старых друзей была тяжела обоим. Возможную рольизданий вольной типографии лучше всего оценил тогда (правда, только всвоем дневнике) престарелый германский публицист Варнгаген фон Энзе,метко сравнивший ее с французскими типографиями, работавшими в XVII иXVIII веках в Женеве и Гааге. Осенью того же года, 29 ноября, Герценпринял участие в большом митинге польской и международной эмиграции вгодовщину польского восстания 1830 г. Г. в своей речи говорил оединстве интересов демократических Польши и России и критикутогдашней политики русского правительства кончил лозунгом: "даздравствует независимая Польша и свободная Россия". Между темнадвинулась восточная война. Русской типографии в сущности не былодела, так как и в Польше, и в России была безнадежная тишь. Немногиелистки герценовской типографии, которую он предоставлял враспоряжение всем выражениям общественного оппозиционного времени, немогли иметь влияния, да некоторые из них поражали своей наивностью,как напр. "Видения св. Кондратия" некоего Энгельсона.Издание прокламаций вроде — "Вольная русская община вЛондоне Русскому воинству в Польше, с приглашением к русским в случаедвижения в Польше не поднимать против поляков оружия, едва ли дорусских дошедшая, или речь на митинге 26 февраля 1855 г. в годовщинуфевральской революции, — все подобные выступления грозилиГерцену погружением в ту мнимо-деятельную жизнь эмигрантскойреволюции, над печальными слабостями которой так зло подшучивал онсам. Но толчком для новой, на этот раз действительной деятельностипослужила смерть Николая I, 18 февраля 1855 г.

Новыйгосударь Александр II встречен был исключительными надеждами наперемену правительственной внутренней политики, и уже 10 марта (н.с.) Г. пишет новому Государю открытое письмо, вскорераспространившееся и в России и производившее большое впечатление.Оно заключало призыв, во имя любви к народу русскому, дать свободуслову, освободить крестьян и уничтожить телесные наказания. В то жевремя у Г. возникает мысль, и он энергично принимается за ееисполнение — издавать периодические сборники статей,посвященных русскому освобождению. Сборники получили названиелитературного альманаха декабристов — "Полярная Звезда"— и носили обложку с виньеткой, изображавшей профили пятиказненных декабристов. Эпиграфом был пушкинский стих: "Даздравствует разум". Первая книжка вышла 20 июля (1 августа) 1855г. и затем "Полярная Звезда" выходила по 1862 г. почтиежегодно. В 1869 г. вышла еще одна книжка. Во вступительной статье Г.яркими чертами рисовал нравственный ужас минувшего и призывал кобъединению и труду для утверждения освободительных начал.Подчеркивая, что он остается социалистом, Г. тем не менее стремилсясоздать возможно широкое поле для всех оттенков и направленийсвободной русской мысли и приглашал к сотрудничеству "европейцеви панславистов, умеренных и неумеренных, осторожных и неосторожных".Гвоздем "Полярной Звезды" были всегда статьи и заметкисамого Г. (он начал здесь печатание "Былого и Дум"), оченьмного места отводилось запретной литературе минувшего царствования(произведения Пушкина, Лермонтова, Рылеева, письма Белинского имногое другое), материалам о декабристах и других нецензурных в товремя эпизодах русской истории. Огарев вел отдел "Русскиевопросы", подписываясь первое время буквами P. Ч. Герценапорадовало сочувствие его изданию со стороны Гюго, Маццини, Мишле иПрудона; вскоре стали приходить известия о восторге, с какимвстретили читатели "Полярную Звезду" и в России. Ранее Г.раздаривал свои издания ящиками, лишь бы везли в Россию. В мае месяце1856 г. вся масса книг пошла в продажу потоком, в России книжки"Полярной Звезды" перепродавались по 15—20 руб. Споловины 1857 г. издержки вольной русской типографии стали окупаться.В 1858 г. в Лондоне открывается уже вторая русско-польская типографияСвентославского и в то же время русские типографии появляются и вГермании. "Наш станок чувствовал себя дедом",— счувством удовлетворения вспоминал потом Г. Кроме успеха изданий Г., оновом времени говорили ему все новые и новые лица, появлявшиеся вЛондоне из России. С удвоенной энергией Г. принялся за работу и,оставив всякие утопические надежды, неутомимо выставлял на вид тольконемногие общественно-политические требования, как минимум,соответствующий уровню общественного сознания и моменту: освобождениекрестьян, свободу печати, преобразование суда и отмену телесныхнаказаний. Рядом с "Полярной Звездой" Г. начал в сборникахпод названием "Голоса из России" печатать более интересныематериалы и статьи, присылаемые из России. В Лондоне им кроме тоговыпущены: русское издание книги "С того берега"; два тома"Исторического сборника" (1859 и 1861 гг.); "14декабря 1825 г. и Император Николай" и брошюра "Laconspiration russe de 1825, suivie d'une lettre sur l'émancipationdes paysans en Russie" (1858 г.; заглавие письма "Lepremier pas vers l'émancipation des paysans-serfs en Russie");"Записки декабристов" (три выпуска 1862—3 гг.);записки Екатерины II; записки княгини Дашковой; записки И. В.Лопухина; книга: "M. Щербатов и А. Радищев" (1858), брошюра"La France ou l'Angleterre? — Variations russes sur thèmede l'attentat du 14 janvier" (1858). В перечисленныхисторических книгах даны большею частью вступительные статьи Г.,блещущие обычными его достоинствами (одна из лучших статья о кн.Дашковой).

В1856 г. к Г. присоединился, выехавший теперь также навсегда изРоссии, Огарев, и по мысли его создается знаменитый "Колокол".Первый номер нового издания появился 1 июля н. с. 1857 г. Оновыходило в размере 8 страниц ин-кварто, сначала раз в месяц, а с 1859г. 1 и 15 числа каждого месяца. Девизом газеты было "Vivosvосо!" — начало эпиграфа к "Колоколу" Шиллера.Программа издания была та же, что и "Полярной Звезды". Спервых же номеров "Колокол" прямо и резко заговорил обосвобождении крестьян, о высшем придворном круге и противодействииего реформам, называя всех полностью, начал свои обличениязлоупотреблений крепостным правом, разоблачения произвола,подкупности властей и правосудия и т. д. Поход Г. противпредставителей николаевского царствования, остававшихся еще частью увласти, нашел живой отклик в России. От русских, ехавших за границу,чрез письма, провозимые с оказиею, редакция "Колокола"получала массу ценных и свежих сведений о закулисном миреправительственных отношений. Сотрудниками "Колокола",первое лучшее его время, были такие люди, как Тургеневы Иван С. и Н.И., Кавелин, Иван Аксаков, Юрий Самарин, Кошелев, Мельгунов, Боткин имногие другие. При "Колоколе" время от времени появлялсятакже листок "Под суд" (с 1 октября 1859 года по 1862 год —13 номеров), с разоблачениями. Последние имели иногда ощутительныеследствия; так, после статей "Колокола" был наряжен поличному распоряжению Государя пересмотр дела кн. Кочубея, взапальчивости подстрелившего своего управляющего. Основной причинойуспеха "Колокола" были, конечно, блестящие статьи самогоГерцена, лирические импровизации на общественные темы, разрастающиесяиногда в целые обширные социально-философские письма; далее, рука Г.чувствуется в газете в мелких даже заметках, то в саркастическомзаголовке заметки, то в едком примечании, и наконец в особенностивлияла общая, вполне тактичная, постановка очередных вопросов. Нетребуя в тот исключительный момент русской истории даже ограничениясамодержавия какими-либо представительными учреждениями, Г., всогласии с самыми широкими кругами общественного мнения на родине,готов был временно мириться на просвещенном абсолютизме,прислушивающемся к голосу народа и общества и идущем впереди обществав назревших, всеми принимаемых преобразованиях. Г. по истине былтогда выразителем общенациональных стремлений, о чем красноречивоговорят разнообразнейшие свидетельства об успехе и значений"Колокола". Само правительство терпимо смотрело тогда нараспространение "Колокола" в России: "оно справляетсяс ним — писал Герцену Самарин: — как порядочный человексправляется со своею совестью". — "Колокол" —власть" — сказал Герцену Катков при посещении его вЛондоне. "Выборный русской земли, единственный свободныйРусский", — называет Г. одно частное письмо, характеризуяисключительное положение, завоеванное им благодаря газете. Даже средилиц, служивших в III отделении, находились поклонники Г.,содействовавшие распространению "Колокола", а берлинскиекниготорговцы брались открыто доставлять в Россию сколько угодногерценовских изданий. Вездесущие корреспондентов Г. поражало дажелюдей, не заинтересованных в сокрытии чего-либо. С другой стороны нетнедостатка и в свидетельствах о прямом влиянии "Колокола"на ход дел в правительственных учреждениях и тем более наобщественное мнение. По удостоверению, напр., Унковского, "втечение 2—3 лет у большинства дворян (в Тверской губ.)совершенно переменился весь образ мыслей, под влиянием "Колокола".Угловатые и неловкие попытки властей противодействовать успеху."Колокола" были пока большей частью неудачны. Ониразоблачались в "Колоколе" и содействовали даже егопопулярности, как напр. книжка 1859 г. некоего Елагина о Герцене,представлявшая наивное религиозно-православное опровержение идей Г."Литературная диктатура" Г. вызвала небывалый наплыв вЛондон самой пестрой толпы русских, являвшихся на поклон к издателю"Колокола". Рассказы многих об этой поре рисуют Г. в светеобаятельного, жизнерадостного настроения, живым собеседником инеистощимо деятельным. Тем не менее, в самый светлый период успеха идейственного влияния, основной фон настроений Г., скрываемый отпестрой толпы посторонних всегда его окружающих, глубокая, неизбывнаятоска по родине, затаенная несбыточная мечта о возвращении в Россию,где теперь решался величайший ее социальный вопрос. Заслуги Г. всодействии к движению этого вопроса вне сомнений. Уже в первойполовине 50-х годов у Г. сложилась определенная программаосвобождения крестьян. Развязку крепостных отношений он считалвозможной и полезной лишь при условии наделения освобождаемых землеюв том самом размере, в каком они ею пользуются, и с сохранениемобщинного землевладения; он указывал, что освобождение крестьянправительством облегчается сильною задолженностью помещичьих имений вкредитных учреждениях; возможен и внутренний заем для выкупакрепостных. "Полярная Звезда" и "Колокол" идругие издания Г. и проводили эту программу. Собственно Г. писал малоо подробностях освобождения, предоставив простор по этой части своемусподвижнику Огареву, детально знакомому с положением крестьян пособственной практике управления поместьями, но Герцену принадлежалиогонь вдохновения, создавший успех "Колокола", и общеевлияние на умы в крестьянском деле. Громя препятствия, лежавшие напути реформы, Г. вливал в сердца веру в будущее и надежду. Всравнении с "Колоколом" роль остальной русской печати вотношении непосредственного влияния на ход работ была слаба, ибо один"Колокол" появился для того достаточно рано и выражалмнения людей, выступавших в губернских комитетах (этих Самариных,Унковских, Кошелевых, Черкасских и пр.). Уже одна осведомительнаясторона о ходе работ правительства имела серьезное значение, так какреформа велась бюрократическим порядком. На известные рескрипты 20ноября 1857 г. Г. откликнулся одною из наиболее прославленных статей"Колокола": "Через три года", с ее знаменитымначалом — "Ты победил, Галилеянин!" ("Колокол"1858 г., № 9). Этот первый решительный шаг русского правительства напуть к освобождению Г. поспешил осветить и для Европы в вышеназваннойстатье: "Le premier pas". "Колокол" зорко следилза всеми перипетиями крестьянского дела, при каждом случае разоблачалпроиски врагов реформы и подкреплял посильными аргументами,материалами, цифрами мнения сторонников более льготного освобождения.Особенно важное значение имела защита идеи выкупа. Проект выкупа,составленный инженером Панаевым и напечатанный в V книге "Голосовиз России", был переслан в редакционные комиссии самимГосударем. Изданиям Г., по-видимому, было суждено оказать решающеевлияние на обращение Ростовцева в горячего сторонника освобождения сземлею. С согласия Государя "Колокол" выписывался вредакционные комиссии, "для того, чтобы мы все знали, что об насбудут писать за границей" — объяснил членам комиссии сампредседатель Ростовцев, просивший членов, в случае надобности, делатьзаимствования и из "Колокола". С полным сочувствиемотносясь к деятельности комиссий, "Колокол" не отказывалсяот своей точки зрения на отдельные вопросы, напр. настойчивоподчеркивал ненужность и вред временно-обязанного положенияосвобождаемых крестьян, а когда значительная часть членов комиссийвысказалась за сохранение в волостных судах розги, по весьма шаткимсоображениям о правосознании крестьян, и в том числе Милютин,Самарин, Черкасский, Г. не усомнился напечатать все имена их, карая вэтом их голосовании акт гражданского слабодушия. Назначение по смертиРостовцева председателем комиссий графа Панина вызвало со стороны Г.энергичный протест, указывавший (№ 65—66 "К.") науступку правительства крепостникам. Когда оказалось, что положения,выработанные было комиссиями, могут войти в жизнь лишь с более илименее крупными урезками ко вреду крестьян, Г. отказался от надежд нарадикальное разрешение крестьянского вопроса правительством, и"Колокол" становится все более органом революционногонастроения. Глубокое душевное волнение, смешанное чувство радости иоблегчения и в то же время тяжелое сознание, что сделанное далеко отсовершенства; мучительная тревога за будущее — таковы течувства, которые выразились в статьях Г. накануне объявления воли и вдни его, в статьях особо задушевных и полных особенной теплоты илирического раздумья. "Если бы можно было еще раз сказать: "Тыпобедил, Галилеянин!", как громко и от души сказали бы мы это("Накануне", № 93). "Духу недостало!" ироническиозаглавил Г. статью об отсрочке манифеста (№ 94): "Эта оторочка,это ожидание — сверх сил человеческих: тоска, тоска и страх!Если бы было возможно, мы бы бросили все и поскакали в Россию.Никогда не чувствовали мы прежде, до какой степени тяжела жертваотсутствия. Но выбора нет!". Наконец, манифест был объявлен,заслонив собою на один момент все опасения и сомнения. Статья Г. в №95 "Колокола" была горячим приветом царю Освободителюи его сподвижникам и в то же время призывом к следующему шагу, как кгарантии успешного проведения реформы, к освобождению слова. 10апреля н. с. Г. устроил в своем доме торжественное международное, приучастии эмигрантов разных стран, празднование освобождения. Известиео кровопролитии во время демонстрации в Варшаве омрачило, однако,торжество. В ближайших номерах "Колокол" уже обращается котрицательным сторонам Положения 19 февраля, принимает все болеерезкий тон и становится органом прямой революционной агитации,начатой в ошибочном предположении, что недостатки Положения должнынеминуемо в самом скором времени привести к всенародной революции.Волнения в народе при введении Положения как будто давали основаниядля таких ожиданий, но как известно — по выразительному отзывуТургенева в письме Герцену: "так ли, сяк ли, вследствие лиусталости, отсутствия ли строгой логики, свойственного ли всякомународу желания примириться на малом — если это малое все-такидо некоторой степени выгодно, — но Земля приняла положение".Г. оказался теперь вне широких кругов общественного мнения, взначительной мере уже удовлетворенных реформой, социальное значениекоторой должно была выявиться лишь значительно позднее.

Вборьбе разнообразных течений общественной политической жизни, Г.,. сего резко личным выражением освободительных взглядов, не мог занятьдостаточно ясной позиции. При всем своем оппозиционномправительственному режиму настроении он не стал центром какой-либорезко очерченной революционной группировки, хотя к этому его усиленнотолкали Огарев и в особенности Бакунин, между тем возвратившийся заграницу из сибирской ссылки. Г. разошелся с Кавелиным и другимимосковскими друзьями, с Тургеневым, но к новому радикальному,разночинному умственному течению не стал от того ближе. У негопроисходили довольно резкие столкновения с редакцией "Современника"еще в конце пятидесятых годов, а в прокламации 1862 г. "МолодаяРоссия" говорилось, что журнал Г. "окончательно упал вглазах республиканской партии". Из переписки Г. видно, что оннеохотно, предостерегая друзей от увлечений, уступал "Колокол"для революционной агитации. Одной из сильно скомпрометировавших Г.затей Огарева и Бакунина была необдуманная демагогическая попыткапривлечь на свою сторону старообрядчество путем издания листка при"Колоколе" "Общее вече" (с 15 июня 1862 г.) иагитации в этой среде; это кончилось предостережениемстарообрядчеству со стороны белокриницкого митрополита Кирилла исоветом его "бегать треклятых злокозненных безбожников",гнездящихся в Лондоне, как "псов адовых". С 1862 г.правительство взамен прежней терпимости к "Колоколу"начинает преследовать уже за одни сношения с Г., как бы они ни былиневинны, и по делу "о лицах, обвиняемых в сношении с лондонскимиагитаторами" очень серьезно пострадал целый ряд лиц (сСерно-Соловьевичем во главе). В то же время, в целях противодействиялондонским изданиям, была допущена наконец, полемика против Г., чем вособенности воспользовался в "Русском Вестнике" Катков. Подскромным названием "Заметка для издателя "Колокола"(Р. В. 1862, июнь), он печатает яростный памфлет, отказывавшийГерцену в самой простой честности, истолковывавший его действия, какпорождение необузданного честолюбия, и винивший в подстрекательствемолодежи. Приемами обличений Каткова были возмущены даже люди,признававшие агитацию Г. явно вредною, тем не менее "Заметка"была знаком перемены к Г. в широких кругах и определила отношение кГ. со стороны многих колебавшихся представителей общественногомнения. Клевета не замедлила присоединить имя Г. и к известнымзагадочным пожарам в Петербурге 1862 г., так что он даже в легальнойпечати протестовал против нелепых планов смуты, ему приписываемых. Новсе же в то время ему верилось, что эта реакция недолговечна. Чтобыотметить десятилетие вольной русской типографии, исполнившееся вначале 1863 г., Г. издал книжку, в которой поместил воспоминания овозникновении типографии и воспроизвел несколько первых изданийсвоего станка, а также выпустил в честь этого события медаль с своимизображением.

Этотже 1863 год был, в связи с польским восстанием, годом окончательногоперелома в отношениях к Герцену со стороны земляков. До 1859 г. Г. невыходил за пределы общего выражения симпатий к польскому народу. Встатьях "Россия и Польша" (№№ 32—34 и 37 за 1859 и №№65—67 за 1860 г.) Г. пытается "давнишний старый спор, ужвзвешенный судьбою", перенести на почву новыхсоциально-политических отношений. Сторонник федеральной связи,определяемой самими народностями, Г. слишком обще относился к вопросуо русско-польских отношениях и, не обладая запасом специальныхпознаний по сложному вопросу в его историческом и этнографическомпроисхождении, не ясно разбирался в деле. Поэтому, он с крайнимисомнениями и колебаниями шел на соглашения с польскими демократами, укоторых впереди были чисто политические и национальные стремления. Г.обещал нравственную поддержку польскому восстанию лишь при условии,чтобы на знамени восстания, в успех которого он не верил, во всякомслучае было бы освобождение крестьян с землею и воля провинциям(Литве и Белоруссии). "Вы будете довольны" — отвечалиделегаты, но Г. сомневался и говорил: "мне все кажется, что им всущности до крестьянской земли мало дела, а до провинций слишкоммного". Однако под давлением Бакунина и Огарева и личныхсимпатий к польским друзьям, поддерживавшим его, как Ворцель, в самоетяжелое для него моральное время средины пятидесятых годов, Г.вступил на наклонную плоскость польских "исторических"претензий и признал принципиальную возможность содействию восстаниюпротив России. Этим Г. запутался в противоречиях своего положения иневольно подал руку чисто шляхетским тенденциям, противоречившимпоследовательному демократизму. И поляки, и вся масса русских понялиприсоединение Бакунина и "Колокола" к восстанию, имевшемуцелью не автономию этнографической Польши, а восстановление Польшиисторической, в границах 1772 г., (т. е. со включением областей,населенных вовсе не поляками), как признание русскими радикалами этойстранной претензии. Не веря в успех восстания, Г., скрепя сердце, споловины 1862 г. печатал агитационные статьи и воззвания, в которыхделу давался вид, что русское правительство не в состоянии будетопереться на свои войска, расположенные к Польше, и т. д. В восстаниипогибли и лично известные Герцену и очень им ценимые русский офицерПотебня, Сераковский и др. Первые же неудачи вызвали на Г. нареканиясо стороны союзников, будто это он завлекал их в неравную борьбу.Явный поворот общественного мнения в России (сначала, даже в лицетаких людей, как И. Аксаков, высказывавшийся за образованиесамостоятельной Польши в ее этнографических пределах); охлаждениерусских читателей к "Колоколу", обнаруженное понижениемрасхода газеты с 2—2½ тысяч до пятисот; бесплодноесочувствие Западной Европы полякам, ничем реально не поддержанное,как Г. и предвидел, гибель друзей, — все это камнем легло надушу Г., почувствовавшего, что сила его была в слиянии с широкимикругами национального мнения, ныне отхлынувшими.

ДляГ. наступает теперь снова черная пора раздумья о прошлом с егоошибками и горем. Новый 1864 г. встречен Герценом, как началонадвинувшейся старости. Весною, 17 апреля, во время пребывания вАнглии Гарибальди, он был гостем Герцена и на обеде у Г. в честьпрестарелого героя Италии встретились и торжественно примирились он иМаццини. В этот день дом Г. в Теддингтоне был центром внимания всегоЛондона. Пребывание Гарибальди в Лондоне подробно описано в одной излучших статей Г.: "Gamicia rossa". Прошло и это "сновидениев весеннюю ночь", а разрыва с Россиею ничто не могло нисмягчить, ни сгладить, как постоянно сочащуюся рану. "Колокол"сдается не сразу, и Г. долго пытается вернуть прежнее обаяние свое,найти нового читателя в "новой среде" растущей русскойдемократии. Встреча Г. в Лондоне, в конце июля 1864 г., с ЮриемСамариным показала Герцену въявь, насколько разошелся он свлиятельными людьми России своего поколения, недавно ему помогавшимии чувствовавшими заодно. "Письма к противнику", появившиесяв "Колоколе" после этого свидания, измучившего Г., былиответом на обвинения, предъявленные Герцену Самариным, и состояли воправдании своего права на свободную речь к молодежи и в опроверженииобвинений в проповеди революций для революций. С противоположнойстороны, связь с молодым поколением не вязалась, а грозил и вскореразразился острый раздор. Молодая эмиграция, после совершеннонеудачных и слабых попыток революционного движения сосредоточившаясяв Женеве, стояла всецело на почве стремлений к подпольнойреволюционной работе. Но на эту почву Г. не хотел и не мог вступить.Г. несколько брезгливо разглядывал и в этой эмиграции те жеотрицательные черты "хористов революций", вечных жениховПенелопы — революций, какие отталкивали его от эмиграциимеждународной. Между тем к Г. предъявлялись требования, во имя"общего дела", отдать "Колокол" в распоряжениеколлегиальной редакции и т. п. 1 апреля 1865 г. Г. выпустил в Лондонепоследний 196 № "Колокола"; следующий № выпущен уже вЖеневе, как месте более центральном и удобном для сношений с Россией.К прежнему девизу "Колокола" — "Vivos voco"— теперь прибавлен уже ранее заявленный в "Колоколе"девиз "Земля и воля". Со времени переезда в Женевуначинаются беспрерывные разъезды Герцена, вызываемые преимущественновнутренним беспокойством, а иногда и семейным неустройством (Г.сошелся уже несколько лет пред тем с Натальей Алексеевной Огаревой).Красная нить переписки Г. с Огаревым за эти годы — жажда необретаемого покоя и горькое сознание, что, рядом с потерей прежнегозначения, и личная жизнь сложилась как нельзя хуже, при том, что обаони сами в том виноваты, что ничего уже нельзя изменить и поправить.Осязательно слабость "Колокола" чувствуется теперь, напр.,в том, что в противоположность успеху писем на имя Государя, какие Г.напечатал в 1855—59 гг., его новые подобные обращения проходилив России совершенно незамеченными; таковы письма по поводу кончиныНаследника (№ 197) и по поводу покушений на Александра II Каракозова(№ 219) и Березовского (№ 243). Г. отнесся вполне отрицательно кполитическому террору, что вызвало на него нарекания со стороныреволюционеров, как на человека вполне отсталого. Вообще разногласияГ. с этим кругом все обострялись, начиная с того, что Г. скептическиотносился еще со времени появления революционной группы "Земля иволя" ко всякой непродуманной агитации и пропаганде и резкоосуждал такие приемы борьбы, как подложный манифест (от 31 марта 1863года) и т. п. Много недоразумений вызвал и так называемый "общийфонд", деньги, оставленные в 1858 г. Герцену неким Бахметевым,уехавшим на Маркизовы острова основывать социалистическую колонию ипропавшим без вести. На этот фонд предъявляли требования оченьмногие, Г. отказывал, не веря серьезности и надобности предлагаемыхему предприятий, и отсюда множество на него нареканий. После статей в"Колоколе" о покушении Каракозова, на Г. в особенностиобрушился в брошюре "Наши домашние дела" эмигрант А.Серно-Соловьевич, не отступая и пред упреками Герцену в сытой жизнисреди голодающих земляков, хотя в действительности Г. на помощьэмигрантам был всегда щедр. С своей стороны Г. сурово осуждал в своихстатьях "Собакевичей и Ноздревых нигилизма", и хотя высокоставил тип Базарова, но в большинстве эмигрантов второй половинышестидесятых годов не узнавал героических черт тургеневскогонигилиста. Герцен совершенно отрицательно отнесся к Нечаеву и к егомаксималистской — по современной нам терминологии —программе, признававшей "истинным и единственным революционеромв России" — "дикий разбойничий мир". ПисьмаГерцена этой поры полны выражениями крайнего раздражения противэмигрантской толпы, представители которой своим невежественнымсамоуверенным тоном и претензиями коробили его. Меру создавшегосяоколо Г. одиночества можно взвесить по тому теплому чувству, с какимон встречает теперь всякое выражение симпатий, как то было, например,в Эмсе при случайной встрече с Погодиным или во Флоренции привстречах с художником Ге, написавшим его известный портрет. Вдесятилетнюю годовщину появления "Колокола" в № 244—245от 1 июля 1867 г. появилось заявление редакторов о приостановкеиздания на полгода, чтобы "перевести дух, отереть пот, собратьсвежие силы". "Колокол" — говорилось еще взаявлении — был и будет органом русского социализма и егоразвития, социализма аграрного и артельного, сельского и городского,государственного и областного. Социальному развитию России для насподчинено все, форма и лица, колебания и ошибки — но так каконо невозможно без свободного слова и свободного схода, без общегообсуждения и совета, то мы звали и будем звать всеми силами собрание"Земского Собора". Русский "Колокол" уже невозобновился. Через полгода стал выходить журнал Герцена уже нафранцузском языке (с русскими приложениями), под названием "Kolokol"(la Cloche), revue du développement social, politique etlitteraire en Russie". Не следует смешивать этого издания с "LaCloche", журналом, выходившим в 1862—4 гг. в Брюсселе ипредставлявшем перевод статей из русского "Колокола" сизвлечениями из разных сочинений Г. "Kolokol" имел своиособые задачи. Вглядываясь в конце десятилетия реформ в новые условиярусской жизни, Г. сознавал, что она пошла не ожидаемым путем кбыстрому политическому и аграрно-социальному перевороту, асосредоточилась пока в ряде практических вопросов земской, судебной,литературной и пр. сфер. При наступившем в России относительномпросторе для обсуждения и решения этих вопросов, Г. "стал беднеетой частью идеала, которая перешла в действительность", и онрешает снова вернуться к задаче, которую ставил себе двадцать летназад при первом своем укреплении на западной почве. Французский"Kolokol" должен был знакомить иностранцев с развивающеюсяновою жизнью молодой обновленной России, которую на Западеотождествляют по-прежнему с внешнею официальною Россиею. НадеждуГерцена на успех французского издания "Колокола", сизмененною задачею, вероятно, поддерживали те знаки внимания, которыепо-прежнему выпадают ему на долю со стороны и выдающихся, и рядовыхлюдей Запада. Так, в Венеции в карнавале 1867 г. Г. нечаянно сталпредметом восторженной оваций пылких итальянцев, впрочемприветствовавших его в качестве "poeta russo". Онпо-прежнему остается все тем же верующим в русский народ социалистом,и даже больше, чем прежде, подчеркивает, что он русский. Напр. в 1867г. Г. уклоняется от всякого участия в международном социалистическомженевском конгрессе "мира и свободы", заподозрив, чтоприглашен на него не в качестве русского, а потому, что он "русскийв наименьшей по возможности мере". Французский "Колокол"был встречен холодно. Тургенев в это время писал ему: "дай Богтебе прожить сто лет, и ты умрешь последним славянофилом, и будешьписать статьи умные, забавные, парадоксальные и глубокие, которыхнельзя будет не дочитать до конца. Сожалею я только о том, что тыпочел нужным нарядиться в платье, не совсем тебе подходящее. Верь мнеили не верь, но для так называемого воздействия на европейскуюпублику все твои статьи бесполезны". Скоро и сам Г. должен был вэтом сознаться. "Caro mio! — нам пора в отставку иприняться за что-нибудь другое — за большие сочинения илидлинную старость" — пишет он Огареву 14 июля 1868 года.Наконец, № 14—15 "Колокол" от 1 декабря вышел списьмом Г. на имя Огарева; здесь говорилось, что существованиежурнала стало искусственным и издание его теперь не нужно: "пойдемже нашею дорогою, рука об руку, как начали. Отдых не далек".Оглядываясь назад в конце своей, этим и закончившейся, журнальнойдеятельности, Г. имел одно утешение в чистоте своих намерений и сполным правом писал о себе: "Мы можем упрекать себя во многихошибках, многих заблуждениях; но если мы неповинны в какой-либослабости эмиграции — так это в позировании; мы не позировали нив качестве заговорщиков, ни в качестве диктаторов, ни разоблачителей,посланников или иных чиновников революции. Мы говорили и повторяли,что мы лишь случайные представители подпольного движения в России отдней Николая — его свободный голос, его крик негодования,страдания, надежды, когда из тайного движение становится явным"("Kolokol", № 7).

Всвязи с толками о прекращении "Колокола" возникали и слухио возвращении Г. в Россию, и мысль об этом так томила его, что он вследующем 1869 г. серьезно обсуждал, на каких условиях могло бы этосостояться. Сколько мог, Г. продолжал вглядываться в то, что делаетсяв России, следил за журналами, за судом и земством. Его тешилавозможность напечатать некоторые статьи ("Скуки ради") вгазете "Неделя" за подписью И. Нионский (от названиягородка Нион под Женевой), но тогдашнее бездеятельное положениенастраивало на безнадежные мысли о целых поколениях русских людей."Свободной России мы не увидим. Весь наш труд в ломкепрепятствий и расчищении места". В 1869 г. Г. издает последнюювосьмую книжку "Полярной Звезды", чисто беллетристическогосодержания. Кроме того набрасывались воспоминания и написанызамечательные письма "К старому товарищу" (М. Бакунину).Еще и раньше в Г. была сильна жилка философа-созерцателя бесконечногобега и суеты мира явлений. Теперь она заметна особенно сильно. Вкачестве "постороннего" мелкой ежедневной борьбеобщественных сил, он вдумывается в "вечное", чторазвертывается в ней. Человечество и его темные пути занимают егобольше, чем личность, и смысл личного в гармоническом слиянии с общимшагом людским, в который он в эти последние свои годы и стремитсяглубже всмотреться. Прежние мысли д-ра Крупова о повальном безумиирода человеческого кажутся ему теперь слишком оптимистическими, и впродолжение своей московской сатиры он пишет "Aphorismata"Тита Левиафанского. Этот мрачный прозектор-семинар, отъявленныйнигилист, в противность своему учителю Крупову, видит в безумиичеловечества не болезнь, от которой оно с течением времениосвобождается, но органическое его свойство, без которого "родчеловеческий, как Калигула, возжелает иметь едину главу и единукаротиду, чтоб перерезать ее одним ударом бистурия"... Этобезумие отлилось, говоря серьезно — в рабскую покорностьчеловеческих масс готовым формам мысли и социальных отношений.По-прежнему протест Г. против этой покорности обветшавшим формамзвучит в его речи, привычно остроумной, но с большим оттенком горечи.Он не видит достаточно ясного выхода и в построениях тогдашнегосоциализма, упрекая последний в особенности в том, что он одною ногоюстоит на почве веры,а не науки. Наука — вот единственное, что может составитьпротивовес и опору при индивидуальной беспомощности людей и массовомих безумии, и в одном письме Г. характерно противопоставляетмучительному умиранию больного ребенка и зверству войны пруссаков сАвстрией — "величайший факт: телеграф между Нью-Йорком иЛондоном кончен". В "письмах к старому товарищу", этомкак бы социально-политическом завещании Г., с глубоким чувствомвыражено все то же новое основное настроение его. Бакунин всецелопогрузился в это время в пропаганду скорейшего насильственногоразрушения старого мира. В противность старому другу, Г. остался примысли о пересоздании мещанского, буржуазного государства вгосударство народное. "Исключительному царству капитала ибезусловному праву собственности так же пришел конец, как некогдапришел конец царству феодальному и аристократическому". Новеликая сила бессознательной пассивности народных масс — сила,с которой приходится считаться, потому что "знания и пониманияне возьмешь никакими coup d'état и никакими coup de tête"."Общее постановление задачи не дает ни путей, ни средств, нидаже достаточной среды. Насилием их не завоюешь. Подорванный порохомвесь мир буржуазный, когда уляжется дым и расчистят развалины, снованачнет с разными изменениями какой-нибудь буржуазный мир... потому,что он внутри не кончен, и потому еще, что ни мир построяющий, ниновая организация не настолько готовы, чтобы пополнитьсяосуществляясь"... "Старый порядок вещей крепче признаниемего, чемматериальною силою, его поддерживающею". Отсюда, по мысли Г.,прежде всего обязательна терпимость к темному пути, которым бредет,спотыкаясь и обливаясь кровью, человечество. "Винить,наказывать, отдавать на копье — все это становится ниже нашегопонимания". "Собственность, семья, церковь, государствобыли огромными воспитательными формами человеческого освобождения иразвития, мы выходили из них по мановении надобности. Обрушиватьответственность за былое и современное на последних представителей"прежней правды", делающейся "настоящею неправдою",так же нелепо, как было нелепо и несправедливо казнить французскихмаркизов за то, что они не якобинцы, и еще хуже, потому что мы засебя не имеем якобинского оправдания: наивной веры в свою правоту, всвое право". В следующем письме Г. развивает мысль, что новыйстрой должен вырасти на почве сознательного понимания массами всегосложного социального процесса, в противоположность существующейбессознательности. Г. не боится назвать себя постепеновцем ивысказаться против всякого насаждения принципов и институтов,считаемых высшими, насильственным кровавым путем. "Ни ты, ни я,— говорит Г., — мы не изменили наших убеждений, но разностали к вопросу. Ты рвешься вперед по-прежнему со страстьюразрушения, которую принимаешь за творческую страсть... ломаяпрепятствия и уважая историю только в будущем. Я не верю в прежниереволюционные пути и стараюсь понять шаг людской в былом и настоящем,для того, чтобы знать, как идти с ним в ногу, не отставая и незабегая в такую даль, в которую люди не пойдут за мною, не могутидти". Эти два первых письма были написаны в той Ницце, скоторою было связано у Г. столько скорбных воспоминаний, и здесь вполном досуге и уединении вылились эти мысли веско и спокойно. Дваследующих письма к Бакунину написаны уже позднее, осенью 1869 г. вБрюсселе и Париже, и касаются частностей бакунинского революционизма,напр. Г. энергично опровергает мысль, будто наука аристократична инепосредственная социально-революционная борьба должна первенствоватьнад наукою; письма содержат также протест против обращения к "дурнымстрастям" в качестве революционного средства. "Нет, великиеперевороты не делаются разнуздыванием дурных страстей... Я не верю всерьезность людей, предпочитающих ломку и грубую силу развитию исделкам. Проповедь нужна людям, проповедь неустанная, ежели путная;проповедь, равно обращенная к работнику и хозяину, к земледельцу имещанину. Апостолы нам нужны прежде авангардных офицеров, преждесаперов разрушения". Установившееся эволюционное мировоззрение,не только в естественно-научной, но и в социологической области,подготовило к этому пониманию задачи общественного развития, какзадачи перевоспитания масс под знаменем науки и просвещения, задачи,менее всего разрешимой экспериментами над человеческими жизнями икровью. Так, тяжелое раздумье последних лет Г. все же просветлено еговерою в великую освобождающую и благую силу науки; "наука учитнас смирению. Она не может ни на что глядеть свысока, она не знает,что такое свысока, она ничего не презирает, никогда не лжет для ролии ничего не скрывает из кокетства. Она останавливается пред фактамикак исследователь, иногда как врач, никогда как палач, еще меньше свраждебностью и иронией. Наука — я, ведь, не обязан скрыватьнесколько слов в тиши душевной, — наука — любовь, каксказал Спиноза о мысли и ведении". Этою "интеллектуальноюлюбовью к Богу" Спинозы по истине объяты последние творческиенастроения мысли Г., они дышат выстраданным чувством терпимости клюдям и подымают порою его образ на высоту умудренного жизнью иразмышлением учителя жизни.

Однаковся внешняя тревожная жизнь Герцена и переезды много мешалисосредоточенной работе. Осенью 1869 г. он поселился в Париже, ское-какими новыми планами литературно-издательской деятельности. Г.зажил сначала в Hôtel du Louvre, потом на Rue de Rivoli вмеблированном доме Pavillon de Rohan, с частью своего семейства, некак знаменитый эмигрант, вокруг которого в Париже мог бысгруппироваться более или менее видный политический круг, а простоиностранцем, живо интересующимся парижскою жизнью. По-прежнему в егописьмах мелькают ноты досады, что не налаживается и здесь спокойнаяжизнь: "Такая тоска по покою, по отсутствию тревоги, поrecueillement, — пишет он Огареву, — что нельзя себепредставить. Желание пожить одному мешает мне думать, смотреть,читать". Он мрачно настроен и французскою жизнью: ждет разгромаФранции со стороны Пруссии, что как известно блистательнооправдалось, и предвидит во Франции тяжелую внутреннюю смуту ивзаимное уничтожение, разразившиеся во время коммуны. Между темтяжелая хроническая болезнь, развившаяся уже года три назад, диабет,делала свое разрушительное дело, хотя, несмотря на внешние признакиболезни, постарение, худобу и желтизну, Г. сохранял весь свойумственный блеск и жар.

Видевшийего за несколько дней до последней болезни. П. Боборыкин "испыталсамый сильный припадок горечи и обиды за то, что такой полный ещежизни, творчества и умственного блеска, такой великий возбудительполитического и социального самосознания нашего отечества принужденбыл все-таки довольствоваться жизнью иностранца". В это времяПариж, уже сбрасывавший иго Наполеона III, глухо волновался из-заубийства принцем Пьером Бонапартом журналиста Нуара. Происходилибурные собрания протеста. На одном из них Г. простудился, быстроразвилось воспаление легких, и 9 (21) января он скончался. Нежнаялюбовь к Огареву прорывалась до последних сознательных минут Г., и онумер с вопросом о депеше от друга. Временно прах Г. был погребен накладбище Père-Lachaise, 23 января. Похороны были гражданские,почтить усопшего собралось человек 500, личные друзья и ближайшиеродственники и представители парижской и международной демократий. Намогиле была произнесена речь на французском языке только близкимпоследнее время к Г. эмигрантом Вырубовым. Он говорил о томпамятнике, какой некогда воздвигнет Герцену родина, с надписью"великому гражданину, великому изгнаннику — АлександруГерцену — благодарная Россия", к которой с полным правомможно будет также добавить слова: "велики его заслуги предчеловечеством" (il a bien mérité de l'humanité).В России смерть Г. была отмечена весьма сдержанно краткиминекрологами. Столь же сдержанны были, если не сказать больше (однорадикальное издание рекомендовало спустить его сочинения, кромехудожественных, вместе со старой ветошью в чулан) и отзывы русскойзарубежной печати; впрочем, с горячей симпатией и правильной оценкойисторической роли Г. выступила анонимная брошюра: "А. И. Герцен.Несколько слов от русского к русским". Очень тепло отозвались ииностранные большие газеты. Через некоторое время прах Г., согласнонеоднократно им при жизни выраженному желанию, был перенесен в Ниццуи погребен рядом с телом Наталии Александровны Герцен. На могилесооружен прекрасный памятник, работы Забелло, частью на средствасемьи, частью на общественный сбор между заграничными почитателями Г.

"Г.резюмировал в себе несколько десятилетий умственной жизни в России.Он представлял собою не какой-нибудь слой или класс людей, а русскоесовременное ему общество без всякого различия сословий. В нем был инародный дух, и аристократическое чувство, и художественное чутье, инаучное образование, в него вошли, уравновешиваясь и сливаясь, всеэлементы русской жизни, он был типом цельным, на который нельзясмотреть с какой-нибудь специальной точки зрения" (Вырубов,предисловие к заграничному собранию соч. Г.). И не только в русскую,но и западноевропейскую общественность и литературу вошел Г., и егобиограф-немец Eckhardt, согласно с речью Вырубова на могиле Г.,признает, что своею деятельностью "Г. воздвиг себе прочныйпамятник не только в русской, но и мировой истории". Еслиисторическая роль Г. вне сомнений, хотя и отходит в прошлое, то оностается действенным, как писатель и публицист-художник, впроизведениях которого живет его страстная душа, с ее шиллеровскимлиризмом. В ней бился также неиссякаемый родник живого национальногочувства, чуждого какого-нибудь шовинизма. В этом была тафизиологическая черта, которая роднила объевропеившегося москвича,совершенного "афея", с "православно-веровавшимиславянофилами" больше, чем с многими радикальными людьми Запада.Разлитая в каждой строке Г. и каждой странице его жизни музыка любвик родине, тоски по ней и веры в родину, спасшей его на краюнравственной гибели, долго и долго будет захватывать, чаровать изаражать читателя великим и плодотворным энтузиазмом. Столь жеобаятельна многими чертами его личность и индивидуальная жизнь,вопреки таких слабостей, как некоторое тщеславие, податливость чужомувлиянию и т. п. Гармоническая по существу натура Герцена, сочетавшаязоркий трезвый громадный ум с пылким сердцем, напоминает здоровуюнатуру Пушкина, и в итоге пережитых им колебаний, сомнений и тревогвсегда берет верх здоровое чувство плодотворного оптимизма иидеализма, который умеет стоически принимать, что человек не внезаконов природы и общественности, умеет смириться пред истиной, ноистину видит и в себе самом, в собственных чаяниях "жизнибудущего века", в том, что "из врат храма наукичеловечество выйдет с гордым и поднятым челом на творческое созданиевеси Божией". "Осердеченный ум", — выражениеБелинского, — Г. покоряет себе мощью и красотой своих исканийистины и социальной справедливости. Жизнь его та же "героическаясимфония", с которой сравнивали его произведения, это —фаустовское искание истины и дела, подвига, которому он мог быотдаться, чтобы сказать мгновению: "остановись, прекрасно ты!".И такими мгновениями была богата его жизнь. Жизнь Г. "горит ижжет". По полноте, яркости и красоте своих духовных переживанийи их отражением в художественном слове, он достиг высших вершин, накакие только подымался русский гений, и в Г. наряду с такимипредставителями духовного творчества и мысли, как Пушкин, ЛевТолстой, Достоевский, Белинский и немногие другие, также залог иобетование не увядающей творческой мощи русского народа.

Литературао Герцене. Крупнейшийисточник для биографии Герцена составляют его сочинения, особенно"Былое и Думы", письма и разнообразные личные заявления ипризнания во многих статьях. Полного собрания сочинений, однако, досих пор не существует. В 1875—79 гг. вышло за границейдесятитомное собрание, дополнением к которому служат заграничные же —сборник посмертных статей 1870 г. и сборник избранных статей"Колокола", изд. в Женеве в 1887 г. В России был в 1870 г.,без имени автора, напечатан сборник "Раздумье", заключающийнекоторые произведения Г., напечатанные до отъезда его за границу, ис 1847 г. несколько раз переиздан роман "Кто виноват?". В1905 г., с разрешения предварительной цензуры, напечатаны в изданииФ. Павленкова в СПб. "Сочинения и переписка Г. с Н. А.Захарьиной", в семи томах, с примечаниями, указателем и 8снимками (7 портретов и 1 статуя). Это собрание не только не полно,но вдобавок текст Г. во многих произведениях искажен цензурнымиисключениями до неузнаваемости. Далее изданы Павленковым же некоторыепроизведения Г. уже с полным текстом: в 1906 г.: "Роберт Оуэн","Александр? и В. Н. Каразин", "Княгиня ЕкатеринаРомановна Дашкова", "С того берега", и др.; в 1907 г.:"Статьи о Польше из "Колокола" (книга былаконфискована), "О развитии революционных идей в России"(перевод с французского А. Тверитинова).

Переводыстатей Герцена,появившиеся в1912 году в журналах: "Пролегомены", "Заветы", №1 (не окончено); "Новая дата русской литературы", "РусскоеБогатство", №№ 3—4; "В редакцию "ПольскогоДемократа", "Совр. Мир", № 6.

Внастоящее время в СПб. печатается и начнет выходить с 1915 годапервое собрание сочинений Г., под редакциею М. К. Лемке, котороебудет приближаться, действительно, к полному собранию. Сюда войдет инеизвестная часть "Былого и Дум", и дан будет обширныйкомментарий.

Библиография,наиболее полная, сочинений Г., а также литературы о Г., кончая 1907г., дана А. Г. Фоминым в книге: Ч. Ветринский. "Герцен. Жизнь.Мысли. Деятельность". СПб. 1908 г. Изд. "Библиотека Светочапод редакцией С. А. Венгерова". Стр. ХV?+532. Приводим здесь излитературы о Г. лишь наиболее существенное.

Книгии брошюры,специально посвященные Г. :Ч. Ветринский."Герцен"(см. выше). — "Письма Тургенева и Г. кА. А. Краевскому. Из собрания автографов Имп. Публ. Библиотеки".СПб. 1893 (также прил. к отчету Имп. Публ. Библ. за 1890 г.). —В. Д. Смирнов. "А. И. Герцен". СПб. 1897—98. —Батуринский В. "А. И. Герцен, его друзья и знакомые". СПб.1904. Том I. — С. Н. Булгаков. "Душевная драма Г.".Киев 1905. — Белозерский Н. "Герцен, славянофилы изападники". СПб. 1905. — Гершензон М."Социально-политические взгляды Герцена". M. 1906. —Диесперов. "А. И. Герцен" (Современная библиотека, т-ва И.Сытина). М. 1906. — Овсянико-Куликовский Д. Н. "Герцен.Характеристика". СПб. 1908. — Алексей Веселовский."Герцен-писатель". Очерк. М. 1909 (первон. "Вестн.Европы", 1908). — "Материалы для биографии Г. Отрывкииз воспоминаний М. К. Рейхель (Эрн) и письма к ней А. И. Герцена".Изд. Л. Э. Бухгейм. М. 1909. — Ч. Ветринский. "СтраничкиГерцена", Н. Новгород, 1912. 16 стр. — В. Богучарский. "А.И. Герцен". Издание кружка имени Герцена. СПб. 1912.

Книгии сборники,содержащие статьи и сведения о Г. и его письма.— Энциклопедические словари и указатели: Брокгауза и Ефрона,"Просвещение", Геннади, Межова и др. — Барсуков."Жизнь и Труды Погодина". — "Краткое обозрениенаправления периодических изданий и газет и отзывов их по важнейшимправительственным и другим вопросам за 1862 г.". СПб.(конфиденциальная брошюра). — А. Станкевич. "Грановский иего переписка". Москва. 1897 г. — Пыпин А. "Белинский,его жизнь и переписка", СПб. 1907 (втор. изд.). — Анненков"Воспоминания и критические очерки". СПб. 1877—1881.Т. III. — Его же "Литерат. воспоминания". СПб. 1909.— "Анненков и его друзья". СПб. 1892. — Т. П.Пассек. "Из дальних лет". СПб. 1905 (второе изд.). —Семевский В. "Крестьянский вопрос в царствование Николая I".СПб. 1888. — С. Неведенский "Катков и его время".СПб. 1888. — "Главные деятели освобождения крестьян".Под ред. С. Венгерова. СПб. 1903. — А. А. Корнилов"Крестьянская реформа". СПб. 1905. — Его же"Общественное движение при Императоре Александре II". М.1909. Панаева-Головачева. "Русские писатели и артисты".СПб. 1890. — Панаев И. "Литературные воспоминания".Соч. т. VI и отд. изд. СПб. 1888 (изд. 3-е). — Скабичевский.Сочинения, т. I. 1890—1903. ("Три человека сороковыхгодов" и "Сорок лет русской критики"). — "Помощьголодающим". Сборн. М. 1892. — Шелгунов. Сочинения. Изд.О. Н. Поповой, третье, т. II. ("По поводу одной книги"(Раздумье) и "Из прошлого и настоящего"). —"Юбилейный сборник Литературного фонда". СПб. 1909.(дополнения к воспоминаниям Шелгунова). — "Почин",сборники Общества любителей рос. словесности на 1895 и 1896 гг.(статьи Е. Некрасовой и разн. матер.) — Алексей Веселовский,"Западное влияние в новой русской литературе". М. 1906(третье изд. ). — Его же, "Этюды и характеристики".М. 1907 (3-е изд.). — Ветринский Ч., "T. H. Грановский иего время". СПб. 1905 (изд. 2-е). — Его же, "Всороковых годах". M. 1899. — "История русскойлитературы XIX века", под редакцией Овсянико-Куликовского,Грузинского и Сакулина, том II (статьи Ч. Ветринского: "Сороковыегоды XIX века" и "Герцен до отъезда за границу") и т.III (ст. Плеханова, "Герцен-эмигрант"). — Ф. Нелидов,"Западники сороковых годов: Станкевич, Белинский, Герцен,Грановский и др.", "Историко-литературная библиотека, подредакцией А. Грузинского". Вып. II. М. 1910. — Головин К.,"Русский роман и русское общество". СПб. 1897. —Страхов Н., "Борьба с Западом в нашей литературе". Том I.СПб. 1897—8. — Белоголовый Н. "Воспоминания и другиестатьи", СПб. 1901. (4-е изд.). — Отчеты Румянцевскогомузея 1899, 1900, 1902, 1903, 1906 гг. — Волынский "Борьбаза идеализм". СПб. 1900. — Милюков П. "Из историирусской интеллигенции". СПб. 1902. — Морозов П. "Минувшийвек". Литературные очерки. СПб. 1902. — Энгельгардт Н."История русской литературы XIX века". СПб. 1902. —Бородкин. "Славянофильство Тютчева и Герцена". СПб. 1902. —"Литературный архив", изд. П. Картавовым. СПб. 1902. —"Отч. Имп. Публ. Библ. за 1898 г.". СПб. 1902 (письмо к ЛуиБлану). — Огарева-Тучкова. "Воспоминания". M. 1903. —Козмин, "Очерки по истории русского романтизма". СПб. 1903.— Стасов В. "Н. Н. Ге". М., 1904. — Бороздин А."Литературные характеристики XIX в." т. II. вып. I, СПб.1904, — Богучарский В., "Из прошлого русского общества".СПб. 1904. —Андреевич. "Опыт философии русскойлитературы". СПб. 1905. — Соловьев Е., (Андреевич)."Очерки по истории русской литературы XIX века". СПб. 1907.— Драгоманов. "Герцен, Бакунин, Чернышевский и польскийвопрос". Казань, 1906 (частичное переиздание книги "ИсторическаяПольша и русская демократия", изд. за границей). —Овсянико-Куликовский. "Очерки из истории русской интеллигенции".M. 1906—1907, т. I и II. — Ганжулевич. "Достоевскийи Герцен в истории русского самосознания". СПб. 1907. —Иванов-Разумник. "История русской общественной мысли". Т.I. СПб. 1907. — Писарев. Статья о Шедо-Ферроти в"Дополнительном выпуске" к "Сочинениям Писарева".СПб. 1907. — Глинский Б. "Борьба за конституцию.Исторические очерки". СПб. 1908. — Гершензон M. "Чаадаев.Жизнь и мышление". СПб. 1908. — Его же. "Историямолодой России". М. 1908. — Его же. "Жизнь В. С.Печерина". М. 1910. — Его же. "Образы прошлого".М. 1913. — Лемке. "Николаевские жандармы и литература1826—55 гг.". СПб. 1908. — Его же. "Эпохацензурных реформ 1859—65 гг.". СПб. 1904. — Его же."Очерки освободительного движения шестидесятых годов". СПб.1908. (Дело 32-х, дело П. А. Мартьянова). — П. Сергеенко."Толстой и его современники". М. 1911. — "ЗапискиА. И. Кошелева". Изд. "Всем. Вестн." 1907 г. —"Биография А. И. Кошелева", т. II, M. 1892. — С.Ашевский. "Белинский в оценке современников". СПб. 1911. —П. Гутьяр. "И. С. Тургенев". Юрьев, 1907. — П.Бирюков. "Биография Л. Н. Толстого". Том I. М. 1911 г.(изд. второе). — Гусев. "Воспоминания о Л. Н. Толстом".М., 1911. — "Материалы для истории революционного движенияв России в 60-х гг.". Под ред. Б. Базилевского (В.Богучарского). Изд. "Донской Речи" (журн. "Рус. Истор.Библиотека", № 2). — Петр Струве. "Patriotica.Политика, культура, религия, социализм". СПб. 1911. (Герцен.Речь, произнесенная в кружке имени А. И. Герцена. 9-го января 1908.Стр. 526—530). — "Великая реформа", сборник впамять 50-летия освобождения крестьян. M. 1911. Статья Ч.Ветринского: "Колокол" и крестьянская реформа". —Кроме того, имя Герцена многократно упомянуто в разнообразныхсборниках и статьях, посвященных освобождению крестьян и вышедших всвет около 19 февраля 1911 года. — Боборыкин П. "Столицымира". M. 1912. — Амфитеатров А. "Сочинения" визд. "Просвещения", т. XIV, "Славные мертвецы". —проф. И. И. Иванов. "И. С. Тургенев". Нежин, 1914 (об этойкниге: Л. Козловский, "Голос Мин." 1913, № 11). —"Стасюлевич и его современники" (СПб., с 1911 г. вышло дополовины 1914 г. 5 томов, см. по указателям к каждому тому).

Журнальныеи газетные статьи и заметки(подробности и мелочи в библиографии А. Г. Фомина; статьи, вошедшие ввышеуказанные книги, не повторяются): Д. П. "Новые подвиги нашихлондонских агитаторов". "Рус. Вестн." 1862 г., № 9. —"Г. Герцен и Г. Огарев". "Наше Время" 1862 г., №№166, 169, 189, 196, 248; 1863 г., №№ 8 и 11. — М. Катков,"Заметка для издателя "Колокола". "Русский Вест."1862 г., № 7. — Д. П., "Партия Герцена и старообрядцы"."Русск. В." 1867, № 3. — М. Погодин, "ДорожныеЗаписки". "Русский", 1867 г., №№ 9 и 10. —"Голос" 1867, № 75 (от редакции по поводу письма Г. в № 58газ. "Москва"). — "Бирж. Вед." 1869 г., №№71, 73, 95. — "Голос", № 95 (письмо Г.). —Некрологи (1870 г.): "Неделя", № 5; "Отеч. Зап.",№ 2; "Бирж. Вед.", № 27; "Русск. Ведом.", № 8;"Спб. Вед.", № 13; "Всеобщая Газ.", № 13; НилАдмирари, "Голос" № 18; "Весть", № 16; "Домаш.Беседа", № 12; "Вест. Евр.", № 2; M. Погодин. "А.И. Герцен". "Заря", № 2; "Русская Лет.", №3; "Совр. Извест.", № 10; Д. Н. Свербеев. "Воспоминанияоб Г.". "Русск. Арх.", № 3. — "О посмертныхсочинениях Г."(1871 г.): "Рус.Вест.", № 2; П. Щ., "Лучше поздно, чем никогда, "Русск.Вест.", № 8; "Беседа", № 7. — "Письма Г. кВитбергу". "Русская Старина", 1876 г., т. XVIII. —"Встреча с Г.", "Рус. Мысль", 1882 г., № 12. —Письма Г. к Д. П. Голохвастову, "Русск. Арх." 1887 г., № 8.— "Из переписки недавних деятелей", "Рус. М."1888 г., №№ 7, 8, 10, 11; 1889, №№ 3, 9, 10; 1891, №№ 6—8; —В. Курута, "А. И. Герцен" (из материалов для его биогр.),"Рус. M." 1889, №№ 5 и 6. — Некрасова Е., "А. И.Герцен". "Его заметки и наброски", "Рус. Стар."1889 г., № 1; письма Г. к Кельсиеву, там же. — А. М-ский."Герцен и его корреспонденты", "Рус. Вест.",1889, №№ 4 и 5. — "Белинский в письмах к Г.", "Рус.M." 1891, № 1. — А. Волынский, "Литературныезаметки", "Сев. Вестник" 1892, № 6, 1893, № 10, 1894,№ 4, 1895, № 5. — Д. А. Корсаков, "Из литературнойпереписки Кавелина", "Рус. М." 1892, № 1. —Письма Полевого к Герцену, "Рус. М." 1892, № 7. — "Изновых воспоминаний о Г.", "Вест. иностр. литературы",1894, кн. XII. — Н. Ге, "Встречи". "Сев.Вестн.", 1894, № 3. — Е. Некрасова, "Связка писемГ.". "Сев. Вест." 1894, №№ 7 и 8. — "Отрывкииз дневника". "Сев. Вест." 1894. № 11. — Е.Некрасова, "Юношеские литературные труды Г.", "Сев.Вест." 1895, № 9. "Из интимной переписки Г.","Сев.Вест." 1895, № 12. "Из переписки Тургенева и Герцена","Русск. Обозрение" 1895, 1. — Н. М. Павлов, "ПолемикаКаткова с Г.", "Русское Обозрение" 1895 г., май, июньи авг. — В. Цеэ, "Воспоминания", "Русск. Стар."1897, № 11. — "Письма Витберга к Г.", "Рус.Стар." 1897, № 12. — Щепкин. "Воспоминания","Рус. Вед.", № 263. "Воспом. Салиаса", "Нов.Вр." 1898, № 7906. "Письма Г. к неизвестному","Русское Обозрение" 1898, № 5. — Белозерский H.,"Материалы для биогр. Г.", "Русск. Мысль", 1899г., № 8. — "Из воспоминаний старой идеалистки о Г.","Вест. Евр." 1900, № 11. — Милюков, "Памяти Г.","Мир Божий", 1900, № 2. — Пятковский А., "Двевстречи с Г.", "Наблюдатель", 1900, кн. 2—4. —М-ва Н., "Культурная деятельность Г. в провинции", "Русск.М." 1900, № 2. — Л-ва С., "Новые воспоминания о Г.","Р. М." 1900, № 7. — Горнфельд, "Памяти Г.","Русское Богатство", 1900, кн. 1, и др. заметки в газетах ижурналах начала 1900 г. по случаю 30-летия смерти Г. —Белозерский, "Герцен и молодое поколение", "Вестн.всем. истор." 1901, № 2. — "Два письма Г.","Ежемесячные соч." 1901, № 6. — "За 16 лет.Письма Тургенева". Там же, кн. 12. — Н. Козмин, "Изистории русской литературы 30-х гг.", "Изв. Отд. р. яз. ислов. И. Ак. Наук" 1901, т. VI, кн. IV. —Белозерский."Матер. для биогр. Г." "Научное Обозр." 1901, кн.7. — В. Панаев, "Воспоминания", "Русск.Старина", 1901, № 9, 1902, № 5, 1903, № 2. — "Изхроники моск. универс.", "Русск. Арх." 1901, № 2. —В. Подарский. "Наша текущая жизнь". "Рус. Бог."1901, № 12. — Вергун Д., "Г. и славянский вопрос","Славянский Век", № 19. — "Русские писатели в ихпереписке", "Рус. Мысль" 1902, №№ 11 и 12. —Батуринский В., "Герцен, его друзья и знакомые", "ВсемирныйВестник" 1903, №№ 2—5; 1904, №№ 1, 4, 7—9, XI и XII;1905, №№ 1—3, 5, 8 и 9. — Его же, "В началесороковых гг.", "Всем. Вестн." 1903, № 4. —"Кавелин и Герцен", "Всемирный Вест." 1903, № 8.— Лозинский E. "Детские годы и сем. воспитание Г.","Вест. Воспитания" 1903, № 8. —Романович-Славатинский, "Моя жизнь", "Вест. Евр."№ 3. — "Похороны Г.", "Мир Божий" 1903, №2. — Некрасова, "Интересный документ о Г." "Бакинскиеизвестия" 1903, № 7, и "Образование" 1903, № 2. —Ее же, "Из заграничной жизни Г.", "Рус. Вед.",№119. — Воропонов Ф., "Сорок лет тому назад", "Вест.Евр." 1904, № 7. — Н. Ашешов, "Новая книга о Г."(Батуринский), "Образование" 1904, № 1. — Некрасова,"Щепкин и Г.", "Рус. Мысль" 1904, кн. 1. —Ее же, "Г., его хлопоты о заграничном паспорте и последняяпоездка в Петербург". Там же, №№ 9 и 11. — Отзывы и статьипо поводу выхода сочинений Г. в издании Ф. Павленкова в журналах игазетах 1905 г. и по поводу 35-летия смерти. — Макшеева А.,"Детские и отроческие годы Г." "Всем. Вест."1905, №№ 10 и 11. — Ее же, "Студенческие годы Г.".Там же № 12. — Ветринский, "Г. за границей". СтатьяФ. Альтгауза, Р. М. 1905, № 11. — Рейнгардт, "Чернышевскийпо воспоминаниям разных лиц", "Рус. Стар." 1905, № 2.— Лемке М, "Очерки жизни и деятельности Г., Огарева и ихдрузей", "Мир Божий" 1906, №№ 1, 2, 4 и 7. — Егоже, "Герцен в Европе", "Современный мир" 1906,кн. 1 (октябрь). — С. Ашевский, "Освобождение крестьян и"Колокол". "Совр. мир" 1906, № 12. —"Письмо Г. к Ю. Курута", "Русск. Вед." 1906, №62. — В. К., "Неизвестный труд Г.", "Русь"1906, № 4. — M. Гершензон, "Западные друзья Г.""Былое" 1907, №№ 4 и 5. — Его же, "Г. и Запад","Русск. Мысль" 1907, № 3. — "Пятидесятилетие"Колокола" и письма Г. к Мишле", "Былое"1907, № 7. — М. К. Лемке, "Неизданная глава из "Был.и Д.". "Былое", № 5. — "Письма Г. к М.Вовчку". "Былое", № 10. — "Влад. Энгельсони его письма к Г.", "Всем. Вестн." 1907, № 1(перепечатка брошюры, изд. в Штутгарте "Освобождением"). —Г. П. Георгиевский, "Из переписки Герцена и Огарева","Вест. Евр." 1907, № 6; 1908, № 1, 2, 3. —Ветринский, Ч., "К биографии Герцена и Бакунина", "Русск.Мысль" 1907, кн. 1. — Боборыкин П., "А. И. Герцен","Русск. Мысль" 1907, № 11. — С. Ашевский, "РеформыАлександра II и "Колокол", "Совр. Мир" 1907, №№1—3. — "Заметки в газетах по поводу пятидесятилетия"Колокола"(1907). — "Письма Г. к Аксаковым"("Минувшие годы", 1908, № 8). "К Марко Вовчку"(там же, № 3). — Русанов Н., "Влияние европейскогосоциализма на декабристов и Г.", "Мин. годы" 1908, №12 (см. также другие книжки журнала по указателю). —Ивановский, В., "Г. как социалист", "Образование",1907, №№ 2 и 3. — Дионео, "Г. в Теддингтоне", "Русск.Вед." 1906, № 163. — Кульман. "Политические идеи Г.","Свобода и Культура" 1906, № 4. — Ветринский, Ч.,"Памяти Г." (неизданное посвящение к второй главе "Стого берега" и речь Вырубова на могиле Г.), "Час" 1908г., № 88 от 8 янв. — Его же, "Г. и Стасов", "Русск.Ведом." 1910, № 6. — Ряд заметок в газ. по случаюсорокалетия смерти Г. — В. Б-ий, "Память о Г. в Болгарии","Речь" 1910, № 68. — Каренин, В., "Г., Бакунин иЖ. Занд", "Русск. Мысль", 1910, № 3. — Н.Русанов, "Западный социализм и русский социализм Г.","Русск. Богат." 1909, №№ 7 и 8. — Тарле, "Неизд.письма Герцена", "Совр. Мир" 1908, № 9. — Н.Котляревский, "Из общественного настроения 60-х гг.","Колокол" 1857—1861 гг. "Вестн. Евр." 1911,№№ 6 и 7.

Журнальныестатьи 1912 года, появившиеся в связи с 100-летним юбилеем рожденияГ.: Д. Овсянико-Куликовский, "Герцен-художник", "В.Евр.", № 3. — Н. Кузьмин, "Памяти Г.", "Мир",№ 1. — С. Кавос-Дехтерева, "Герцен и Наташа", "Русск.Мысль", № 3. — Г. Плеханов, "Философские взглядыГерцена", "Совр. Мир", № 3—4. — Г. Чернов,"Не вовремя родившийся", "Заветы", № 1. —В. Ленуар, "Великий образец самокритики", ibidem. —Н. Бродский, "А. И. Герцен в России", "Вестн.Воспитания", 1912, № 3. — Л. Логвинович, "Генийжизни", "Идеология А. И. Герцена", "Жизнь длявсех", № 3. — Н. Галафре, "Жизнь А. И. Герцена".Ibidem. — А. Корнилов, "К столетию дня рождения А. И.Герцена". — В. Я. Богучарский "Герцен и первая извеликих реформ". — Л. В. Слонимский, "А. И. Герцен иК. Д. Кавелин". Все три статьи в "Запросы жизни" № 12.— И. Попов, "У могилы Герцена". "Путь", №5. — Ю. Соболев, "Герцен и его любовь". Ibidem. —Иванов-Разумник "Драмы Герцена", "Русск. Богатство",№ 3. — Его же. "Неизвестные повести Герцена" "Русск.Богат.", № 5. — П. Струве, "Герцен" "Русск.Мысли", № 4. — Иванов-Разумник, "Три письма Герцена","Современ.", № 4. — А. Луначарский, "ПамятиГерцена", "Новая Жизнь", № 4. — И.Горбунов-Посадов, "Столетие со днярождения Г.","Свободное воспитание", № 8, — май. — "Измыслей Герцена" Ibidem. — А. Хатченко, "Герцен иУкраина", "Украинская Жизнь", № 4, апрель. — Е.Аничков, "Обществ. взгляды Герцена" "Новый журнал длявсех", № 4. — Ю. Стеклов, "Герцен и Чернышевский","Современ.", 1912, № 7, июль. — M. Ковалевский,"Герцен и освободительное движение на Западе", "Вестн.Евр.", № 6. — С. Дурылин, "К столетию рожденияГерцена", "Свободное воспитание", № 9. — В.Серошевский, "А. И. Герцен в "Польском Демократе","Соврем. Мир", № 6.

Газетыпосвятили бесконечный ряд юбилейных статей Герцену; напечатаны около25 марта 1912 г. См. "Русск. Ведомости", "Рус. Слово","Речь" и др. Журнальные статьи 1913 г.: "Письма Г. кТургеневу". "Современник", №№ 6—9. — О нихН. Бродский, "Голос минувшего", № 12. — Письма Г. кГ. Н. Вырубову. 1866—69 гг. "Вестн. Евр." № 1. Тамже: Вырубов, "Революционные воспоминания". —Гершензон, "М. А. Бакунин". "Иностранцы о Г."."Из неизданного письма К. Фогта к Г.". "Гол. минув."№ 1. — Его же. "Н. П. Огарев". "Гол. мин."№ 2. — К. Левин, "Два эпизода из жизни Г.", "Гол.мин.", № 4. — "Гр. В. Панин о Г.", "Гол.мин.", № 5. — М. Лемке, "К изданию полн. собр. соч.Г.", ibidem. — А. Кривинская, "М. Ф. Мейзенбуг —друг семьи Г.". "Сев. Записки", № 4. — "ПисьмаГ. Огареву", "Голос мин." № 7. — Ч. Ветринский,"Щепкин и Г.", ib., № 8. — Его же, "Статья Г.:Сигизмунд Сераковский", ib., № 11.

В1914 г. напечатаны статьи: Ю. Каменев, "Самый остроумныйпротивник Г.", "Вестн. Евр.", № 4, содержащаясущественные новые указания на заграничную иностранную литературу оГ., которых далее не повторяем; Владимир Вагнер, "А. И. Г., какнатуралист", речь, сказанная в заседаниилитературно-общественного кружка имени А. И. Герцена 25 марта 1914г., там же, № 9; Д. Тальников, "Роковая женщина"(Тучкова-Огарева), "Соврем. Мир", сент.; Письма Г. к K.Фохту и Т. П. Пассек, "Рус. Библиофил", №№ 4 и 6.Неизданные материалы о Г. и Огареве собраны в "комнате сороковыхгодов" библиотеки Румянцевского музея в Москве: переписка Г. иОгарева, письма к ним разных лиц, дневники и записные книжки,рукописи Г., вырезки из иностранных и русских газет о Г., посвященныеему издания, и т. д.

Иностранныеисточники и книги и материалы на русском языке,появившиеся за границей,довольнообильны, но до сих пор плохо приведены в известность; почти вовсе необследована литература, созданная в западноевропейских периодическихизданиях появлением в свое время произведений Г. на иностранныхязыках или его деятельностью. Приводим с некоторыми дополнениями лишьболее существенное из того, что указано в библиографии А. Г. Фомина,отсылая также к только что названной статье Ю. Каменева: "DeutscheMonatsschrift", 1851,?uni 1 ("Wer ist schuld?"). —O "Le peuple russe et le socialisme" Мишле, в "DemocraticLegends of the North" 1852, стр. 125. — По поводу началадеятельности типографии Г. в "Democratie Polskiem", от 3июня 1853 г.; о том же, в "La nation Belge" (статьяВорцеля). — A. Herzen, "Unsere Zeit", 1859, B. III,128—140. — Adress to the russian armes. "DailyNews". 1854, 21 apr. (перевод брошюры "Вольн. русск. общинав Лонд. русскому воинству в Польше", с введением редакции). —Le roman contemporain en Russie. Alexandre Herzen, par. H. Delaveau."Revue des deux Mondes", 15 июля 1854. — Анонимноевведение о Г. при "Му Exile in Siberia", 1855. — A.I. Herzen i Wolna Rossyiska drukarnja w Londynie. 1858. —Искандер-Герцен. Берлин, 1859 (полемический сборник Елагина). —"Записки Ивана Головина". Лейпциг, 1859 (6-й вып."Русск.Библиотеки").— H. Delaveau, "Avant-proposоГ.",при"Le Monde russe et la Révolution. Mémoires de A.Hertzen", 1860—62, t. III. —Шедо-Ферроти,"Etudes sur l'avenir de la Russie (Les serfs non encorelibérés)". Berlin, 1861. — "The Rankand Talent of the Time". London. 1861 (автобиографияГ.).—ПисьмоГ.крусскомупослувЛондонесответомД.K.Шедо-Ферроти.Берлин 1862 ипозд. — Центральный народный польский комитет в Варшаве ииздатели "Колокола". Лондон, 1862. — "Нынешнеесостояние России и заграничные русские деятели". Berlin, 1862. —Edmond Charles, "Panthéon parisien", Album descélébrités contemporaines.AlexandreHerzen. Paris, 1863. — Account of visit paid by Garibaldi to M.Herzen. Standard, 20 anp. 1864. —Отомже,статьяДолгорукого,"Листок",№ 19. — "Nouvelle phase de la littérature russe,par A. Herzen". Bruxelles, 1864. "LiterarischesCentralblatt, 1865, № 34. —Отомже,"Magazin für die Literatur des Auslandes", 1865, №19.— A. Herzen, par Gh. du Bouzet."Revuemoderne", 1866, 1 novembre. — Серно-Соловьевич, А,, "Нашидомашние дела". Жен., 1867. — "Истина", журналстарообрядцев в Иоганнисбурге, 1867—68 гг. (Письма Огарева и обОгареве и Г. Ср. Субботин, "Русск. Вест." 1868, № 8). —D. К. Schedo-Férroti, "Le nihilisme en Russie".Berlin et Bruxelles, 1867. — А. И. Герцен, "Несколько словот русского с русским", 1870.Paris,Leipzig. —РальстоноГ."Temple-Bar-Magazine, 1870, April. — "Zeitgenossen",Alex. Herzen, Leipzig, 1871. — Julius Eckhardt, "Jungrussischund Altlivlaendisch. Politische und culturgeschichtliche Aufsaetze",1871. Leipzig. (Статья"Alexander Herzen",стр.124—197). — Biographische Skizzen von Alfred vonWurzbach, "A. Herzen". Wien 1871. — Emilio Castelar,"The Respublican movement in Europe". "Harper's NewMonthly Magazine" 1872, №№ 9—11. — FriedrichAlthaus, "Unsere Zeit", 1872,т.VIII, № 1,стр.21—56. —Предисловие(Вырубова)при1-мтоме"СочиненийА.Герцена",1875.— "А.И.Герцен"(ст.Лаврова?),"Вперед"1875, № 18, 19и22. — M. Meysenbug, "Ausden Memoiren einer Idealistin",1876ипозд.—Arnaudo, "IlNihilismo". Torino, 1879 (с письмами И. С. Тургеиева и А. А.Герцена (об отце). То же на франц. языке: "Le nihilisme et lesnihilistes".Paris,1880.— Ivan Golowin, "Der russische Nihilismus. MeineBeziehungen zu Herzen und zu Bakunin".Leipzig,1880. — M. Драгоманов, "Историческая Польша ивеликорусская демократия". Женева, 1882 г. Из "ВольногоСлова" 1881—1882 гг.).— Из бумаг "Колокола"(письма к Г. Самарина, Громеки и др.), "Вольное Слово"1883, №№ 56—61. — Л. Тихомиров, Предисловие к книге:"Колокол". Избр. статьи А. И. Герцева. Библиотекасоциальных знаний". Женева, 1887.— Karl Oldenberg.Derrussische Nihilismus von seinen Anfaengen bis zur Gegenwart",Leipzig, 1888.—ПисьмаКавелина и Тургенева к А. И. Герцену, с обяснительными примечаниями ивводной статьей о Г. М. Драгоманова. Женева,1892.— W. I. Linton "European Republicans. Recollectionsof Mazzini and his friends". London, 1893. — Rosen, "Diesocialpolitischen Ideen A. Herzens". Halle, 1893.— D-rOtto von Sperber, "Die socialpolitischen Ideen AlexanderHerzens", Leipzig, 1894. — Victor Barrucaud, "A.Herzen", "Revue blanche", 1895. —ВенюковM., "Извоспоминаний".2-й т.,Амстердам, 1896. — Письма Бакунина к Г. и Огареву. Изд.Драгоманова. Женева, 1896 (имеется переиздание в России). — "Засто лет. 1801—1896 гг.", Сборник В. Бурцева, при участииС. Кравчинского (Степняка). Лондон, 1897. — "А. И. Герцен.Его отношения к Мадзини, Орсини, Гарибальди и Прудону". Женева,1901. — "Герцен и Огарев в Швейцарии. Их последниепроизведения", Женева, 1901.— Л. Н. Толстой и А. Герцен,"О насилии" (письмо Л. Н. Толстого к В. Г. Черткову оГерц.). Изд. Гуго Штейница. Собрание лучших русских произведений. №38. Берлин, 1903. — Калина и Тодоров, "Две лекции об А. И.Герцене по случаю 40-летия со дня кончины" (на болгарск. яз.).София, 1911.— "Предисловие к немецким переводам",1908 г. "Былого и Дум" д-ра Отто Бука и "ПерепискиГерцена с H. Захарьиной", Анны Шапир-Нейрат. — EmileHaumant, "La culture francaise en Russie" (1700—1900).Paris, 1910. — Lettres, citées par G. Monod. "RevueBlanche". 1908, №№ 9 и 10.

Собраниепортретов Г. и его близких в "комнате сороковых годов"Румянцевского Музея. Значит. часть этого материала воспроизведена вкниге Ч. Ветринского "Герцен".

Вас.Е. Чешихин (Ч.Ветринский).

{Половцов}

Герцен,Александр Иванович

(псевдонимИскандер) — знаменитый публицист. Он был незаконный сынбогатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева и вывезенной последнимиз чужих краев немки; родился в 1812 году 25 марта. В юности получилобычное барское воспитание на дому, основанное на чтении произведенийиностранной литературы, преимущественно конца XVIII века. Французскиероманы, комедии Бомарше, Коцебу, произведения Гете, Шиллера с раннихлет настроили мальчика в восторженном, сантиментально-романтическомтоне. Систематических занятий не было, но гувернеры — французыи немцы — сообщили талантливому мальчику твердое знаниеиностранных языков. Благодаря знакомству с Шиллером, Г. прониксясвободолюбивыми стремлениями, развитию которых много содействовалучитель русск. словесности И. E. Протопопов, приносивший Г. тетрадкистихов Пушкина: "Оды на свободу", "Кинжал","Думы" Рылеева и пр., и Бушо, французский эмигрант,уехавший из Франции, когда "развратные и плуты" взяли верх.К этому присоединилось влияние молоденькой "Корчевской кузины"Г. (впоследствии Татьяна Пассек), которая поддерживала детскоесамолюбие молодого фантазера, пророча ему необыкновенную будущность.Уже в 1829—1830 гг. Г. написал философскуюстатью о Шиллеровом Валленштейне. В этот юношеский период жизниГерцена его идеалом был сначала Карл Моор, а потом Поза. Г. грезилдружбой, мечтал о борьбе и страданиях за свободу. В таком настроениипоступил Г. в Московский университет на физико-математическоеотделение, и здесь это настроение еще более усилилось. В университетеГ. принимал участие в так называемой "маловской истории",но отделался сравнительно легко — заключением, вместе сомногими товарищами, в карцере. Университетское преподавание велосьтогда плохо и мало принесло пользы; только Каченовский своимскептицизмом да Павлов, умудрявшийся на лекциях сельского хозяйствазнакомить слушателей с немецкой философией, будили молодую мысль.Молодежь была настроена, однако, довольно бурно; она приветствовалаИюльскую революцию (как это видно из стихотворений Лермонтова) идругие народные движения (много содействовала оживлению и возбуждениюстудентов появившаяся в Москве холера, в борьбе с которой деятельноеи самоотверженное участие приняла вся университетская молодежь). Кэтому времени относится встреча Г. с Вадимом Пассеком, превратившаясяпотом в дружбу, установление дружеской связи с Огаревым, Кетчером идр. Кучка молодых друзей росла, шумела, бурлила; допускала повременам и небольшие кутежи, вполне невинного, впрочем, характера;усердно занималась чтением, увлекаясь по преимуществу вопросамиобщественными, занимаясь изучением русской истории, усвоением идейСен-Симона и др. социалистов. В 1834 году все члены кружка Герцена ион сам были арестованы. Г. был сослан в Пермь, а оттуда в Вятку, гдеи определен на службу в канцелярию губернатора. За устройствовыставки местных произведений и объяснения, данные при ее осмотреНаследнику Цесаревичу, Герцен, по ходатайству Жуковского, былпереведен на службу советником правления во Владимир, где женился,увезши тайно из Москвы свою невесту, и где провел самые счастливые исветлые дни своей жизни. В 1840 г. Г. было разрешено возвратиться вМоскву. Здесь ему пришлось столкнуться с знаменитым кружкомгегельянцев Станкевича и Белинского, защищавших тезис полнойразумности всякой действительности. Увлечение гегельянством доходилодо последних пределов, понимание философии Гегеля было односторонне;с чисто-русской прямолинейностью спорящие стороны не останавливалисьни перед каким крайним выводом ("Бородинская годовщина"Белинского). Г. тоже принялся за Гегеля, но из основательногоизучения его вынес результаты совершенно обратные тем, какие делалисторонники идеи о разумной действительности. Между тем, в русск.обществе сильно распространились, одновременно с идеями нем.философии, социалистические идеи Прудона, Кабе, Фурье, Луи Блана; ониимели влияние на группировку литературных кружков того времени.Большая часть приятелей Станкевича сблизилась с Г. и Огаревым,образуя лагерь западников; другие примкнули к лагерю славянофилов, сХомяковым и Киреевским во главе (1844). Несмотря на взаимноеожесточение и споры, обе стороны в своих взглядах имели много общегои прежде всего, по признанию самого Г., общим было "чувствобезграничной обхватывающей все существование любви к русск. народу, крусск. складу ума". Противники, "как двуликий Янус,смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно"."Со слезами на глазах", обнимаясь друг с другом, разошлисьнедавние друзья, а теперь принципиальные противники, в разныестороны.

В1842 г., Г., отслужив год в Новгороде, куда он попал не по своейволе, получает отставку, переезжает на жительство в Москву, а затем,вскоре после смерти своего отца, уезжает навсегда за границу (1847).В 1848 г. Г. принимал участие, впрочем, исключительно теоретическое,в парижском перевороте; сблизился с Прудоном и другими выдающимисядеятелями революции и европейского радикализма. Впоследствии он былдружен с Гарибальди и друг. и вместе с Прудоном издавал одно времягазету "Ami du peuple"; ко времени же пребывания Г. вПариже относится печальная история увлечения его жены поэтом Гервегом(см.). Вынужденный, по требованию полиции, оставить Францию, Г.переехал в Швейцарию, где и натурализовался; затем он жил некотороевремя в Ницце и около 10 лет в Лондоне, где основал русскуютипографию для печатания запрещенных изданий и с 1857. г. издавалеженедельную газету "Колокол". В 1864—67 гг. Г.,издавал в Женеве последние листки "Колокола". 9 (21) января1870 г. † от воспаления легких в Париже, куда незадолго передтем прибыл по своим семейным делам. Литературная деятельность Г.началась еще в 30-х годах. В "Атенее" за 30 год (II т.) егоимя встречается под одним переводом с франц. Первая статья,подписанная псевдонимом Искандер, напеч. в "Телескопе" за1836 г. ("Гофман"). К тому же времени относится "Речь,сказанная при открытии вятской публичной библиотеки" и "Дневник"(1842). Во Владимире написаны: "Зап. одного молодого человека"и "Еще из записок молодого человека" ("Отд. Зап.",1840—41; в этом рассказе в лице Трензинского изображенЧаадаев). С 1842 по 1847 г. помещает в "От. Зап." и"Соврем." статьи: "Дилетантизм в науке","Дилетанты-романтики", "Цех ученых", "Буддизмв науке", "Письма об изучении природы". Здесь Г.восставал против ученых педантов и формалистов, против ихсхоластической науки, отчужденной от жизни, против их квиетизма. Встатье "Об изучении природы" мы находим философский анализразличных методов знания. Тогда же Г. написаны: "По поводу однойдрамы", "По разным поводам", "Новые вариации настарые темы", "Несколько замечаний об историческом развитиичести", "Из записок доктора Крупова", "Ктовиноват", "Сорока воровка", "Москва и Петербург","Новгород и Владимир", "Станция Едрово","Прерванные разговоры". Из всех этих произведений,поразительно блестящих, и по глубине мысли, и по художественности идостоинству формы, — особенно выделяются: повесть "Сорокаворовка", в которой изображено ужасное положение "крепостнойинтеллигенции", и роман "Кто виноват", посвященныйвопросу о свободе чувства, семейных отношениях, положении женщины вбраке. Основная мысль романа та, что люди, основывающие своеблагополучие исключительно на почве семейного счастья и чувства,чуждые интересов общественных и общечеловеческих, не могут обеспечитьсебе прочного счастья, и оно в их жизни всегда будет зависеть отслучая.

Изпроизведений, написанных Г. за границей, особенно важны: письма из"Avenue Marigny" (первые напечатаны в "Соврем.",все четырнадцать под общим заглавием: "Письма из Франции иИталии", изд. 1855 г.), представляющие замечательнуюхарактеристику и анализ событий и настроений, волновавших Европу в1847—1852 гг. Здесь мы встречаем вполне отрицательное отношениек западно-европейской буржуазии, ее морали и общественным принципам игорячую веру автора в грядущее значение четвертого сословия. Особенносильное впечатление и в России, и в Европе произвело сочинение Г.: "Стого берега" (первоначально по-нем. "Vom andern Ufer"Гамб., 1850; по-русски, Лонд., 1855; по-франц., Женева, 1870), вкотором Г. высказывает полное разочарование Западом и западнойцивилизацией — результат того умственного переворота, которымзакончилось и определилось умственное развитие Г. в 1848—1851г. Следует еще отметить письмо к Мишле: "Русский народ исоциализм" — страстную и горячую защиту русск. народапротив тех нападок и предубеждений, которые высказывал в одной своейстатье Мишле. "Былое и Думы" — ряд воспоминаний,имеющих частью характер автобиографический, но дающих и целый рядвысокохудожественных картин, ослепительно-блестящих характеристик, инаблюдений Г. из пережитого и виденного им в России и за границей.

Вседругие сочинения и статьи Герцена, как, например, "Старый мир иРоссия", "Le peuple Russe et le socialisme", "Концыи начала", и др. представляют простое развитие идей инастроений, вполне определившихся в период 1847—1852 гг. всочинениях, указанных выше. О характере литературной и общественнойдеятельности Г. и о его мировоззрении существуют довольно превратныевзгляды, главным образом благодаря той роли, какую играл Г. в рядахэмиграции. По натуре Г. не был пригоден к роли агитатора ипропагандиста или революционера. Это был, прежде всего, человекшироко и разносторонне образованный, с умом пытливым исозерцательным, страстно ищущим истины. Влечение к свободе мысли,"вольнодумство", в лучшем значении этого слова, особенносильно были развиты в Г. Он не понимал фанатической нетерпимости иисключительности и сам никогда не принадлежал ни к одной, ни явной,ни тайной партии. Односторонность "людей дела" отталкивалаего от многих революционных и радикальных деятелей Европы. Его тонкийи проницательный ум быстро постиг несовершенства и недостатки техформ западной жизни, к которым первоначально влекло Г. из егонепрекрасного далека русской действительности 40-х годов. Споразительной последовательностью Герцен отказался от увлеченийЗападом, когда он оказался в его глазах ниже составленного раньшеидеала. Эту умственную независимость и непредубежденность Г.,способность подвергать сомнению и испытанию самые заветныестремления, даже такой противник общего характера деятельности Г.,как Н. Н. Страхов, называет явлением во многих отношениях прекрасными полезным, так как "действительная свобода не даром считаетсяодним из необходимых условий правильного мышления". Какпоследовательный гегельянец, Г. верил, что развитие человечества идетступенями и каждая ступень воплощается в известном народе. Такимнародом по Гегелю были пруссаки. Г., смеявшийся над тем, чтогегелевский бог живет в Берлине, в сущности перенес этого бога вМоскву, разделяя с славянофилами веру в грядущую смену германскогопериода славянским. Вместе с тем, как последователь Сен-Симона иФурье, он соединял эту веру в славянский фазис прогресса с учением опредстоящей замене господства буржуазии торжеством рабочего класса,кот. должно наступить, благодаря русской общине, только что перед темоткрытой немцем Гакстгаузеном. Вместе со славянофилами Г. отчаивалсяв западной культуре. Запад сгнил и в его обветшавшие формы не влитьуже новой жизни. Вера в общину и рус. народ спасала Г. отбезнадежного взгляда на судьбу человечества. Впрочем, Г. не отрицалвозможности того, что и Россия пройдет через стадию буржуазногоразвития. Защищая русское будущее, Г. утверждал, что в русск. жизнимного безобразного, но зато нет закоснелой в своих формах пошлости.Русское племя — свежее девственное племя, у которого есть"чаянье будущего века", неизмеримый и непочатой запасжизненных сил и энергий; "мыслящий человек в России —самый независимый и самый непредубежденный человек в свете". Г.был убежден, что славянский мир стремится к единству, и так как"централизация противна славянскому духу", то славянствообъединится на принципах федераций. Относясь свободомысленно ко всемрелигиям, Г. признавал, однако, за православием многие преимущества идостоинства по сравнению с католицизмом и протестантством. И подругим вопросам Г. высказывал мнения, часто противоречившиезападническим взглядам. Так, он относился довольно равнодушно кразным формам правления.

ВлияниеГ. в свое время было громадно. Значение деятельности Г. вкрестьянском вопросе вполне выяснено и установлено (В. И. Семевский,проф. Иванюков, сенат. Семенов и др.). Гибельным для популярности Г.было его увлечение польским восстанием. Г. не без колебания стал насторону поляков, довольно долго относясь к их делегатам несколькоподозрительно (Посм. соч., стр. 213—215); окончательно онуступил, только благодаря настойчивому давлению со стороны Бакунина.В результате — "Колокол" потерял своих подписчиков(вместо 3000 их осталось не более 500).

Ср.Страхова, "Борьба с Западом" (т. 2); Скабичевского,"Сочинения" (т. I); Анненкова, "Замечательноедесятилетие" ("В. Е.", 1880, 1—5); "Перепискас друзьями" (СПб., 1891); Т. П. Пассек, "Из дальних лет";наиболее подробная биогр. статья v. Althaus, "Unsere Zeit"(1872, VIII. 1); "Переписка замечательных деятелей"("Русск. М.", 1890); Некролог ("В. Е.", 1870, 2,и "От. Зап."); "Воспом. Свербеева" ("Русск.Арх.", 1870). Собрание сочинений Г. издано в 10 томах (Женева,1875—1880). В России напечатаны сборник написанных до отъездаза границу статей "Раздумье" (1870) и "Кто виноват"(посл. изд. 1891)

К.А—жин.

{Брокгауз}

Герцен,Александр Иванович

писательпод псевдонимом Искандера; р. 25 марта 1812 г., † 9—21янв. 1870 г.

{Половцов}

Герцен,Александр Иванович

[1812—1870]— замечательный публицист и один из самых талантливыхмемуаристов мировой литературы, выдающийся политический деятель,основатель русского вольного (бесцензурного) книгопечатания,родоначальник русской политической эмиграции. Ленин характеризовал Г.как "писателя, сыгравшего великую роль в подготовке русскойреволюции". Плеханов писал о Г.: "Как политическийпублицист он до сих пор [1912] не имеет у нас себе равного. В историирусской общественной мысли он всегда будет занимать одно из самыхпервых мест". "Могучий литературный талант" Г. (словаПлеханова) признается всеми без исключения, писавшими о Г. на русскомили иностранных яз. Алексей Веселовский пишет о "силе слова ихудожественности образов и форм, доходящих у Г. до гениальногоблеска". Различными сторонами своей деятельности Г. входит висторию русской беллетристики, критики, политической публицистики иисториографии, но основной остается его роль как родоначальника"русского социализма", критика буржуазной цивилизации ипровозвестника новой эпохи в истории мировой социалистической мысли.В России Г. оставался запрещенным писателем вплоть до революции 1905.Полное собрание его сочинений было закончено только после Октябрьскойреволюции. Изучение деятельности Г. и популяризация его произведений(напр. имеющих непреходящее значение мемуаров "Былое и думы")до сих пор далеко отстают от исторической роли Г. и высокиххудожественных и просветительных достоинств его работ.

"Незаконный"сын большого русского барина, И. А. Яковлева, и воспитательницы егодетей, немки Луизы Гааг, Г. в детстве испытал на себе благотворноевлияние крепостной прислуги и потрясения, вызванного в дворянскомобществе движением и судьбой декабристов. Уже в юношеские годы Г.играет выдающуюся роль среди студенчества Московского университета,группируя вокруг себя кружок единомышленников, из котороговпоследствии вышли выдающиеся политики, публицисты, критики и т. д. Всвязи с деятельностью этого кружка, проникнутого резко-отрицательнымотношением к николаевскому режиму, в ночь с 19 на 20 июня 1834 Г. быларестован и в апреле 1835 отправлен в ссылку (Вятка, Пермь, Владимирна Клязьме). В 1840 Г. вернулся в Москву, но уже в следующем году былвторично отправлен в ссылку (Новгород). Вернувшись из ссылки в 1842,Г. отдался литературной деятельности и в ближайшие годы поместил вжурнале Белинского ряд философских статей и беллетристическихпроповедей (повести — "Доктор Крупов","Сорока-воровка" и роман "Кто виноват?"). 31января 1847 Герцен выехал за границу и больше уже не возвращался вРоссию.

МировоззрениеГ. сложилось под влиянием левых гегельянцев, Фейербаха и французскихсоциалистов-утопистов. С самого начала оно было действенным иантиправительственным. "До ссылки, — рассказывалвпоследствии Г., — между нашим кругом и кругом Станкевича (см.)не было большойсимпатии. Им не нравилось наше почти исключительно политическоенаправление, нам не нравилось их почти исключительно умозрительное.Они нас считали фрондерами и французами, мы их —сентименталистами и немцами". В основе указанного расхождениялежало различное восприятие философии Гегеля, под знаменем которойшел процесс оформления политической и общественной мыслиинтеллигенции 40-х гг. Кружок Станкевича — Белинского находилсяпод влиянием консервативных сторон этой философий, кружок Герценаделал из нее революционные выводы. "Философия Гегеля —алгебра революций, — писал Г., — она необходимоосвобождает человека и не оставляет камня на камне от мирахристианского, от мира преданий, переживших себя". Усвоитьподобное толкование гегелевской диалектики Г. помогла хорошо знакомаяему литература левых гегельянцев. В свою очередь он помог Белинскомуи Бакунину преодолеть консервативную сторону философии Гегеля.Провозглашением революционного истолкования гегелевской философийявились "Письма об изучении природы" [1843]; о некоторыхчастях этих "Писем" Плеханов пишет: "легко можноподумать, что они написаны не в начале 40-х гг., а во второй половине70-х, и притом не Г., а Энгельсом. До такой степени мысли первогопохожи на мысли второго. А это поразительное сходство показывает, чтоум Г. работал в том же направлении, в каком работал ум Энгельса, астало быть и Маркса". Эта замечательная оценка философской мыслиГ., сразу выдвигающая его на одно из первых мест в историисовременной философии, отнюдь не должна вести к выводу, что Г. всвоих философских и исторических взглядах являлся законченнымматериалистом-диалектиком. До последовательных взглядов типа Маркса —Энгельса Г. не доработался. Продвинувшись довольно далеко по этомупути, получив возможность в ряде случаев высказываться достаточнорешительно в духе исторического материализма, Г. однако не сталпоследовательным материалистом. Над его философскими и историческимивзглядами тяготела отсталость общественных отношений России серединыXIX в.

Веще более резкой форме отсталость этих отношений сказалась наобщественно-политических взглядах Г., на его политической программеи, в частности и в особенности, на его политической тактике.Одновременно с влиянием левого гегельянства Г. испытал на себевлияние социалистов-утопистов. С момента ознакомления с их критикойкапиталистического строя Г. сознал себя социалистом и, по еговыражению, "неисправимым социалистом" остался на всю жизнь.Собственные наблюдения над функционированием капиталистической машиныв таких ее мировых центрах, как Лондон и Париж, опыт революции 1848года, пристальное изучение буржуазной культуры во всех ее видахуглубили и заострили в Герцене ненависть и презрение к буржуазнойцивилизации, к-рую он заклеймил именем "социальной антропофагии"(людоедства), сделали из него ее принципиального противника почувству и разуму. Многочисленные страницы, посвященные Г.разоблачению капиталистического строя и буржуазной культуры,принадлежат к самым ярким и блестящим произведениям его пера. Напервом месте среди этих произведений — его книга "С тогоберега" [1851], являющаяся одним из самых замечательныхпамятников мировой социалистической мысли. Книга представляет собойсборник наблюдений и размышлений над европейскими событиями1847—1851. Центральным пунктом этого произведения, как и рядапоследующих работ Герцена, — можно сказать центральным пунктомвсех его размышлений — является вопрос о возможности,необходимости и условиях перехода от осужденного и умирающегокапиталистического мира к новому социалистическому строю.

Изучениефилософии Гегеля и Фейербаха сделало невозможным для Г. принять безкритики те практические пути политики, которые указывалисоциалисты-утописты. Еще в России, в 1842, Г. ставит вопрос: "Гдележит необходимость, чтобы будущее разыгрывало нами придуманнуюпрограмму? Иначе говоря: чем доказана неизбежность перехода откапитализма к социализму?" Этот вопрос, поставленный Г. сначалачисто теоретически, был заострен, углублен и поставлен перед Г. —как основной вопрос всей жизни и всего миросозерцания — крахомреволюционного движения 1848—1850 в Европе. "Видя, —писал Герцен, — как Франция смело ставит социальный вопрос, япредполагал, что она хоть отчасти разрешит его, и оттого был, кактогда называли, западником. Париж в один год отрезвил меня —зато этот год был 1848... Попытки нового хозяйственного устройстваодна за другой выходили на свет и разбивались о чугунную крепостьпривычек, предрассудков, фактических стародавностей, фантастическихпреданий. Они были сами по себе полны желанием общего блага, полнылюбви и веры, полны нравственности и преданности, но не знали, какнавести мосты из всеобщности в действительную жизнь, из стремления вприложение".

Так.обр. выше формулированный вопрос Г. означал крах утопическогосоциализма и требование научного обоснования социализма. Известно,что ответ на этот вопрос был дан только Марксом — его учениемоб историческом материализме и о классовой борьбе. Ни то, ни другоеучение Маркса не было воспринято Г. Здесь опять-таки сказалосьтяготение над его мыслью отсталости общественных отношений его роднойстраны. Г. не отрицал и не мог отрицать наличия классовой борьбы вистории. Но он не мог усвоить и не усвоил себе взгляда на классовуюборьбу пролетариата как на орудие замены капитализма социализмом. Г.не закрывал глаз на определяющую роль материальных фактов историичеловечества. Но он не мог усвоить и не усвоил тогоматериалистического понимания истории, которое единственно способновскрыть неизбежность перехода от капиталистической формы производствак социалистической, и механизм этого перехода. Тем самым для Г.оставалась закрытой та единственная дорога, к-рая могла привести егок такому ответу, который удовлетворил бы его громадный критическийум. Разочаровавшись в чисто политических революциях и ее деятелях,сколь бы радикальны ни были их воззрения в чисто политическойобласти, признав единственно достойной своего имени лишь туреволюцию, к-рая способна внести коренное изменение в материальноеположение трудящихся и решительно изменить положение пролетариата, Г.не нашел путей к этой революций. Отсюда — разочарование Г. вевропейском мире, в его способности преодолеть буржуазнуюцивилизацию. В историй мировой социалистической мысли Г. поэтомупредставляет высший предел критического отношения ко всем домарксовымформам социализма, ко всем формам непролетарского социализма. В этомзаключается великая заслуга Г. перед историей социалистической мысли,свидетельство его громадного превосходства над уровнем мещанских,некритических демократов его эпохи. Правильно поставив вопросы,выдвинутые крушением утопического социализма и мелкобуржуазнойреволюционной демократии, Г. не нашел на них ответа. Через 10 летпосле революции 1848 г. Герцен все еще спрашивал:

"Посмотритекругом, что в состоянии одушевить лица, поднять народы, поколебатьмассы: религия ли папы... или религия без папы с ее догматомвоздержания от пива в субботний день? Арифметический ли пантеизмвсеобщей подачи голосов, суеверие в республику или суеверие впарламентские реформы?"... И отвечал: "Нет и нет, все этобледнеет, стареет и укладывается, как некогда боги Олимпаукладывались, когда они съезжали с неба, вытесняемые новымисоперниками. Только на беду их нет у наших потерпевших кумиров"...У буржуазной европейской цивилизаций нет соперников, есть тольконаследник, и этот наследник — мещанство, застой, "китайскиймуравейник" — таков вывод Герцена. "Существуют ливсходы новой силы, которые могли бы обновить старую кровь, есть липодсадки и здоровые ростки, чтобы прорастить измельчавшую траву(буржуазной цивилизации)?" — вновь спрашивал Г. и отвечалполным безнадежности отказом теоретически разрешить этот вопрос."Правого между голодным и сытым найти немудрено, — писал вэтом настроении Г., — но это ни к чему не ведет... И вкрестьянских войнах Германий народ был прав против феодалов, и в 1848году демократия была права против буржуазии, но и в том и в другомслучае народ был побит". Той "необходимости"воплощения своих идеалов свободы и социальной справедливости, к-руюГ. искал, он в Европе не нашел. Оставалось обратиться к России. Этообращение неизбежно вводило в построения Герцена элементы мистическойверы и идеализации российской отсталости. Социально-политическаяотсталость России, патриархальный уклад ее крестьянского "мира"явились для Г. последним оплотом его веры в социализм. Это былаапелляция от ожесточенной классовой борьбы Европы, от ееторжествующей буржуазной культуры, растоптавшей свои собственныеосвободительные лозунги, от воцарившейся в ней и, казалось,безысходной "социальной антропофагии" — к принципамсоциальной справедливости, продолжавшим якобы жить во внутреннемукладе русской сельской общины. В конце 1859 Герцен спрашивал: "Чтоможет внести в этот мрак (мрак темной ночи европейского иамериканского мира. — Л.К.)русский мужик,кроме продымленного запаха черной избы и дегтя?" — иотвечал: "мужик наш вносит не только запах дегтя, но еще икакое-то допотопное понятие о праве каждого работника на даровуюземлю... Право каждого на пожизненное обладание землей до того врослов понятия народа русского, что, переживая личную свободу крестьянина,закабаленного в крепость, оно выразилось по-видимому бессмысленнойпоговоркой:,,Мы господские, а земля наша"... Счастье, что мужикостался при своей нелепой поговорке. Она перешла в правительственнуюпрограмму или лучше сказать в программу одного человека вправительстве, искренно желающего освобождения крестьян, т. е.государя. Это обстоятельство дало так сказать законную скрепу,государственную санкцию народному понятию". "Задача новойэпохи, в к-рую мы входим, — продолжал Г., — состоит втом, чтоб на основании науки сознательно развить элемент нашегообщинного самоуправления до новой свободы лица, минуя тепромежуточные формы, которыми по необходимости шло, путаясь понеизвестным путям, развитие Запада". Это построение целикомвскрывает ту теоретически и практически противоречивую позицию Г., вк-рую он попал, разуверившись в путях утопического социализма и ненайдя дороги к социализму научному. Нетрудно вскрыть в этомпостроении три идеи различного калибра, различного происхождения иразличной дальнейшей судьбы: 1. Вера в "бытовой,непосредственный социализм" русского общинного крестьянства,который необходимо и возможно охранить от тлетворного влияниякапитализма для того, чтобы выйти на путь социалистического развития,утерянный Западом. "Чем прочнее и больше выработаны политическиеформы, законодательство, администрация, чем дороже они достались, тембольше препятствий встречает экономический переворот. Во Франции иАнглии ему представляется больше препятствий, чем в России".Общинная Россия, охраненная от влияния начал буржуазной культуры,является так. обр. обетованной страной социализма. Ее всесторонняя —экономическая и политическая — отсталость является гарантиейсравнительной легкости ее социалистического переустройства. Эта идеялегла в основу реакционно-утопических черт последующегонародничества. Известными своими сторонами эта идея сближала Г. сославянофильством и придавала его взглядам мессианический характер. 2.Идея права на землю. Герцен формулировал эту идею каксоциалистическое начало. Именно в этом крестьянском сознании права наземлю Г. хотел видеть тот новый социалистический принцип, которыйкрестьянская Россия вносит в "нерешенный вопрос, перед которымостановилась" капиталистическая Европа, т. е. вопрос обэкономических основах нового общества. Г. полагал, что идея права наземлю придает "освобождению крестьян" социалистическийхарактер. На деле идея права на землю не заключала в себе ни гранасоциализма. Она не имела никакого отношения к "европейскому"спору между капитализмом и социализмом. Но если в идее права наземлю, вопреки субъективному представлению Г., не было ничегосоциалистического, то в ней было несомненно революционное содержание.Этот лозунг в конкретных русских условиях, в эпоху "освобождения"крестьян — и после нее — был самой широкой формулировкойинтересов крестьянства в их противоречии с интересами помещичьегоземлевладения. Полное признание "права на землю"знаменовало бы признание за крестьянством права на громадныйземельный фонд дворянства. Это подлинное революционное требованиекрестьянства и нашло себе выражение в формуле, которую отстаивалГерцен, придавая ей однако несвойственный ей социалистическийхарактер. Эта черта герценовских взглядов вошла необходимым элементомво все дальнейшее развитие революционной русской мысли. Однакоподлинно революционный смысл идея права на землю могла приобрестьлишь в том случае, если ее осуществление связывалось с движениемсамого крестьянства. Герцен этой связи не видел. Наоборот.Осуществления "права на землю" он ожидал не столько отреволюционного движения крестьянства, сколько от усвоения этой идеиправительством. Отсюда третий элемент во взглядах Г., егофантастическо-оппортунистические представления о роли, к-рую могло бысыграть в деле освобождения крестьянства правительство. Этипредставления были связаны у Г., во-первых, с общим пренебрежениемили равнодушием к вопросам политического устройства, заимствованным усоциалистов-утопистов и у высоко ценимого Герценом Прудона, во-вторых— с уверенностью в полной политической пассивности крестьянскоймассы и в-третьих — с доверием к сверхклассовому характерувласти. "Императорская власть у нас, — писал Г., —даже через полтора года, после 19 февраля 1861 — только власть,т. е. сила, устройство, обзаведение; содержания в ней нет,обязанностей на ней не лежит, она может сделаться татарским ханатом ифранцузским Комитетом общественного спасения, — разве Пугачевне был императором Петром III?" Когда Чернышевский попыталсявыяснить Г. всю иллюзорность и вредность подобных взглядов —"не убаюкивайтесь надеждами и не вводите в заблуждение других, —писал Чернышевский Г., — помните, что сотни лет губит Русь верав добрые намерения царя", — Г. отвечал: "Кто же впоследнее время сделал что-нибудь путное для России кроме государя?Отдадим и тут кесарю кесарево". Этот взгляд определил и тактикуГ. во время "освобождения" крестьян: рассматриваяосвобождение крестьян с землей как переходную меру социалистическогохарактера, Г. в то же время колебался междулиберально-бюрократическим и революционно-демократическим решениемвопроса об освобождении, явно больше рассчитывая на первое, чем навторое. Эта сторона практической политики Г. роднила его с умереннымилибералами и вызвала его разрыв с последовательными революционнымидемократами и социалистами типа Чернышевского, его друзей и учеников(молодое поколений эмиграции 60-х гг.). То же обстоятельство наложилорешительный отпечаток на "Колокол", созданную Г. вэмиграции русскую политическую газету (№ 1 вышел 1/VII 1857,последний—244—245 номер—1/V?? 1867; в 1868 выходилопродолжение "Колокола" на французском яз.). Вместе сдругими изданиями Г. (журнал "Полярная звезда",периодические издания — "Общее вече" и "Подсуд!", сборники статей и т. д.) "Колокол" представлялпервую русскую свободную политическую трибуну, орган систематическогообличения и разоблачения мерзостей крепостнически-монархическогорежима. В этом смысле заслуги "Колокола", который Г.редактировал совместно со своим другом и единомышленником Н. П.Огаревым (см.),велики инезабываемы. Но положительная программа "Колокола" в эпохуреформ [1857—1862] была умеренна. Впоследствии, под влияниемкраха своих надежд на ход крестьянского дела, реакционного поворотаправительства, польского восстания, оживления демократическогодвижения в Европе и в частности оживления рабочего движения(основание и работа I Интернационала), Герцен пыталсярадикализировать "Колокол" и свою программу. С 1864 онвыдвигает лозунг "Земли и воли", а в 1865, начиная с № 197"Колокола", прибавляет этот лозунг в качестве девиза кстарому девизу "Колокола": "Vivos voco!" (Зовуживых). Это обозначало вместе с тем стремление найти новую аудиториюдля "Колокола", опереться вместо либерального дворянства наначинавшую играть все более заметную роль в общественной жизнирадикально настроенную разночинную интеллигенцию. Но активная частьэтой новой интеллигенции шла под другим знаменем: ее программаскладывалась под сильнейшим влиянием философских,социально-экономических и политических взглядов Н. Г. Чернышевского,который во всех указанных областях гораздо последовательнее и резчеГерцена проводил линию революционной и демократической политики сидеей крестьянской революции в центре ее. В итоге, к концу жизни Г.оказался политически изолированным. Либералы не могли простить емуего социалистических убеждений, его сочувствия польскому восстанию1863, его похода против дворянского землевладения, его злых выходокпротив монархических принципов. Для революционной интеллигенции быланеприемлема его оппортунистическая тактика, его недоверие к прямомуреволюционному действию масс. Пролетарский же социализм,складывавшийся вокруг Маркса, питал естественное недоверие кпублицисту и политику, не сумевшему стать на точку зрения классовойборьбы современного пролетариата и возложившему свои надежды на"бытовой, непосредственный социализм" сельской общины самойотсталой из европейских стран. Возведенная Г. внутреннепротиворечивая постройка, в которой общечеловеческий идеалсоциализма, почерпнутый из результатов умственной работы передовыхстран, опирался на экономику и психологию отсталых и обреченныхумиранию аграрных отношений, не могла устоять под ударами жизни. Чемдальше, тем больше становилось невозможным мирное сожительствоэлементов западно-европейского социализма с апологией отсталыхсоциальных отношений России. Однако в известный момент и этавнутренне противоречивая проповедь могла сыграть и сыграла подлиннореволюционную роль. Роль Г. как необходимого переходного звена вистории мировой социалистической мысли и русского революционногодвижения выяснила только марксистская мысль — Плеханов и Ленин."Духовная драма Г., — писал Ленин к столетию со дня егорождения, — была порождением и отражением тойвсемирно-исторической эпохи, когда революционность буржуазнойдемократии уже умирала (в Европе), а революционностьсоциалистического пролетариата еще не созрела... У Г. скептицизм былформой перехода от иллюзий "надклассового" буржуазногодемократизма к суровой, непреклонной, непобедимой классовой борьбепролетариата". Громадный, вспыхивающий гениальными блестками,литературный талант Герцена, его пламенная ненависть к буржуазномустрою, искренняя преданность социалистическому идеалу ипродолжавшееся всю жизнь служение делу освобождения человечества отгнета капитала, а России — от гнета крепостничества, —делают его личность одной из самых привлекательных в историйсоциализма, а его сочинения — замечательным, увлекательнымкомментарием к истории культурного и революционного движения Европы иРоссии между Февральской революцией и Парижской коммуной.

Влитературном наследстве Г. законченные беллетристические, философскиеили социологические произведения составляют незначительную и не самуюценную часть. Все остальное — свободный, сознательно ломающийвсе установленные литературные формы, рассказ-исповедь о себе и освоей эпохе. "Это не столько записки, сколько исповедь", —писал сам Г. в предисловии к своему самому крупному произведению —"Былому и думам", которое он писал и перерабатывал 15 лет.К этой форме, к вольному рассказу о своих переживаниях по поводулюбого встретившегося в жизни факта, тяготеет вся литературная манераГ. Отсюда его стремление облекать свои работы в форму "писем"("Письма из Франции и Италии", "Письма к будущемудругу", "Письма к старому товарищу" и т. д.), записок("Записки д-ра Крупова"), автобиографических рассказов("Былое и думы"); отсюда же тесное единство литературныхработ Г. и его переписки и многочисленных дневников: личные письма идневники его легко и непосредственно переходят в литературные работы.Предпосылкой этой манеры Г. является его поразительная и редкая влитературе искренность. В этой искренности можно пожалуй отметитьоттенок старого барства, сознание своей "избранности",признание важности и общественного интереса своих личных переживаний.Однако опасность фальшивых нот, связанных с этим, преодолена у Г.глубокой серьезностью и страстностью в отношении к основным проблемамжизни.

Врусской литературе никто (кроме Толстого) не рассказал стольбеспощадно о себе и своих близких, как Г. Но у Толстого этот рассказбыл продиктован морализирующими тенденциями. У Г. этих тенденций небыло никогда. Гегелевская диалектика и фейербаховский материализмосвободили Г. навсегда от попыток стать в позу моральногопроповедника. Его художественный рассказ не преследует другой цели,как показать и понять жизнь как она есть. И в этом он достигаетпоразительной силы. "Все эти дни, — писал Тургенев, —я находился под впечатлением той части,,Былого и дум" Г., вкоторой он рассказывает историю своей жены, ее смерть и т. д. Все этонаписано слезами, кровью: это — горит и жжет. Так писать умелон один из русских". Эту характеристику следует отнести нетолько к указанной части "Былого и дум" и не только к"Былому и думам". Сила чувства и сила изобразительныхсредств Г. такова, что "горят и жгут" не только страницы,посвященные им своим личным переживаниям. Его художественныехарактеристики людей, событий и целых эпох в ряде случаевнепревосходимы по глубине проникновения, тонкости восприятия,меткости удара. Он достигал той же выразительности, когда его рукойводила ненависть к Николаю I, Наполеону III, русскому крепостнику иевропейскому мещанину, или любовь к декабристам, к Белинскому, кОрсини, к народной массе, творившей революцию 1848. Эта силаоставляла его только тогда, когда он переставал понимать движущиесилы и психологию того или иного общественного движения: этоотносится одинаково к деятелям 60-х гг. в России (Чернышевский,Добролюбов, молодая эмиграция) и деятелям марксистского социализма вЕвропе.

Бесстрастныйрассказ, сухая регистрация фактов, логическое сопоставление идей,систем, тенденций — были глубоко чужды литературной манере Г.Переживший очень сложную личную жизнь, близкий свидетель и участникдраматических моментов мировой истории, Г. воспринимал жизнь какпостоянно развивающуюся драму, иногда прерываемую комическимиэпизодами и часто переходящую в безысходную трагедию. Егохудожественная сила заключалась в том, что он переносил на своистраницы куски этой драмы так, как подносила их жизнь, ничего несмазывая и не приглаживая, не стесняясь тут же, на этих же страницах,плакать и восхищаться, бичевать и весело хохотать, любить инегодовать. Его произведения наполнены, можно сказать, насыщеныисторическими портретами, сценами и эпизодами. Кое-что здесь можетпоказаться анекдотом и зарисовкой курьезов. Но это не так. Егопортреты неизменно переходят в типы — классов, групп иподгрупп. Его эпизоды, сцены и анекдоты неизменно переходят всоциальные характеристики быта, уклада правительственной иобщественной жизни. Страстное отношение к основным проблемам жизни иобщества, широкое образование, впитавшее в себя Вольтера и Гегеля,Фейербаха и Сен-Симона, прекрасная осведомленность в революционныхдвижениях своего времени, близкое знакомство со всеми почти деятелямидемократического движения середины XIX в., блестящее остроумие ивеликий талант литературной изобразительности сделали то, что в своихпроизведениях Герцен оставил нам не только философские,социологические и политические построения, исторически давнопревзойденные, но и непревзойденную художественную летопись жизни,исканий, падений и взлетов, побед и поражений своего поколения,поколения, родившегося накануне падения Наполеона I и сошедшего сосцены накануне Парижской коммуны. Великое и малое, трагическое икомическое в персонажах тех дней закреплено художественным перомГерцена на поразительно написанном фоне крепостной России,распростертой у ног "венчанного солдата", и европейскойреволюции, захваченной и покоренной лавочником и проприетером.Бытописания этой эпохи русской жизни читатель ищет обычно лишь вповестях и романах Тургенева и в рассказах и эпопее Толстого. Этоошибка, в основе которой лежит долгий запрет Г. Художественноенаследие Г. для познания той эпохи не менее, а иногда и более, ценно,чем произведения сейчас названных художников: он видел шире их(революционную и интернациональную среду) и о многом рассказал острееих (о крепостничестве, о николаевском деспотизме, об извращенияхчувства и воли в атмосфере самодержавной тюрьмы). Великоеразнообразие стран, событий, людей, культурных укладов, среди которыхжил Г., сказалось на его стиле и яз. Стилистика и яз. Г. далекоотступают от всяких школьных канонов. Он не боится ломать фразу,вставлять в нее французские, немецкие, итальянские выражения и слова,руссифицировать последние, прервать изложение какого-либо фактадлинным рассуждением "по поводу", а теоретическоерассуждение — анекдотом из времен Екатерины II или отрывком избеседы с Прудоном. Язык его произведений тот же, что в его интимныхписьмах, и чувствуется, что это — живой язык, естественнаяразговорная речь, которую не очень трудились шлифовать, прежде чемположить на бумагу. За этим стилем и яз. стоит большая и притомнесомненно барская культура, осложненная однако пристальным изучениемнемецкой философии и живым общением с редакциями и политическимиклубами 1848. Это сочетание сильно обогатило словарь Г. и дало емусмелость и свободу распоряжаться этим словарем вне всяких образцов. Аэто в свою очередь усиливает впечатление искренности, правдивости,разнообразия и остроты герценовского повествования. "Язык его, —писал Тургенев, — до безумия неправильный, приводит меня ввосторг: живое тело..."

Поблеску, остроумию, страстности, разнообразию приемов, свободе иостроте обсуждения самых разнообразных и глубоких вопросовчеловеческой жизни и истории — художественные страницы Г. стоятна уровне высочайших достижений мировой литературы.

Библиография:I. Полное собр.сочин. А. И. Г. с обширнейшими комментариями М. К. Лемке, изд. в 22тт., П., 1915—1923 (ср. Пиксанов Н. К., Монументальное изданиеГерцена, "Печать и революция", 1925, V — VI).

II.Исчерпывающей биографии Г. не существует. В качестве попытокбиографии, отчасти уже устаревших, можно указать: Смирнов В. (Е.Соловьев), Жизнь и деятельность Герпена в России и за границей, СПб.,1897; Батуринский В., Герцен, его друзья и знакомые, т. I, СПб.,1904; Ветринский Ч., Герцен, СПб., 1908; Богучарский В. Я., А. И.Герцен, Гиз, М., 1921; Стеклов Ю.,

A.И. Герцен, изд. 2-е, Гиз, 1923 (1-е изд., Гиз, М., 1920). О Г.говорится во всех общих обзорах истории русск. литературы иобщественной мысли [Овсянико-Куликовского, Е. Соловьева (Андреевича),С. Венгерова, П. Когана, Р. Иванова-Разумника, и др.] и обзорахреволюционного и общественного движения (Туна, А. Корнилова, Н.Котляревского, М. Лемке). См.такжеВеселовокий А., Герцен-писатель, М., 1909. Либеральная инародническая историография неспособна была выяснить подлинную роль иподлинные размеры Г. Это — заслуга марксистской мысли: см.ряд статей Г. В.Плеханова, собранных в XXIII т. его собр. сочин., Гиз, 1926 (ср.Плеханов Г. В., А. И. Герцен, сборник статей, с предислов.

B.Ваганяна, Гиз, М., 1924) и статью В. И. Ленина в т. XII, ч. I егособр. сочин. (отд. изд.: Ленин В. И., Памяти Герцена, Гиз, М., 1920).См. также:Покровский М., Русская история, ч. IV; Каменев Ю., Об А. И. Герцене иН. Г. Чернышевском, изд. "Жизнь и знание", П., 1916; ЛевинК., А. И. Герцен, Личность — идеология, изд. 2-е, Гиз, М.,1922; Стеклов Ю., Борцы за социализм, ч. I, Гиз, М. — Л., 1923.

III.Обстоятельная библиография произведений Г. и литературы о нем сост.Фоминым А. Г. (доведена до 1908), приложена к указанной выше книге оГерцене Ч. Ветринского; позднейшая литератуpa указана у ВладиславлеваИ. В., Русские писатели, изд. 4-е, Гиз, Л., 1924; работы марксистовсм. —Мандельштам Р. С., Художественная литература в оценке русскоймарксистской критики, изд. 4-е, ред. Н. К. Пиксанова, Гиз, М., 1928.

Л.Каменев.

{Лит.энц.}

Герцен,Александр Иванович

[25.03(06.04).1812—09(21).01.1870]— философ, революц. демократ, писатель. Род. в Москве в семьебогатого рус. помещика И.Я.Яковлева. Будучи незаконным сыномпоследнего от нем. девушки Луизы Гааг, увезенной его отцом в Россиюиз Штутгарта, рано осознал несправедливость крепостного строя.Мальчиком 14 лет во время коронации Николая I в Москве (после казнидекабристов) поклялся вместе со своим другом и будущим идейнымсоратником Н.П.Огаревым "отомстить за казненных" и обрекалсебя на борьбу "с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками".В 1829—1833 учился на физ.-матем. отделении Моск. ун-та, гдеслушал известного шеллингианца М.Павлова. В начале 30-х гг.познакомился с теориями Сен-Симона и Фурье. Вокруг него и Огареваформируется кружок оппозиционно настроенных студентов. В 1834 вместес Огаревым арестован и в 1835 отправлен в ссылку (Пермь, Вятка,Владимир). В 1840 вернулся в Москву, потом переехал в Петербург.Резкий отзыв о полиции повлек за собой новую ссылку в Новгород(1841—1842). Возвратившись в Москву, выступил в 1842—1847с целым рядом остро публицистических, филос. и художеств.произведений. Сблизился с Белинским, Грановским, принял участие вборьбе против представителей официальной идеологии (М.Погодин,С.Шевырев), участвовал в полемике со славянофилами. В 1847 уехал заграницу; в 1849 принял решение остаться там, чтобы использоватьвозможность бесцензурного слова для борьбы с самодержавием. В 1852переехал в Лондон, где основал "Вольную русскую типографию"(1853). В 1855—1869 издает обозрение "Полярная звезда",а в 1857—1867 (15 номеров в 1868 на франц. языке) всотрудничестве с Огаревым — полит. газ. "Колокол", настраницах к-рой вел борьбу за освобождение крестьян с землей,разоблачал крепостников и царских чиновников, проповедовалсоциалис-тич. идеи. Участвовал в начале 60-х гг. в создании революц.организации "Земля и Воля". Умер Г. в Париже; его прахперевезен в Ниццу. Филос. взгляды Г. сформировались под влияниемГете, Гегеля, Фейербаха, Прудо-на. Теор. филос. интересовала егопостольку, поскольку ее можно было применить на практике, в борьбе засвободу и достоинство личности, за осуществление соц. справедливости.Высоко оценивая гегелевскую систему, критиковал ее за стремлениепоставить мысль над природой и историей, понять их "какприкладную логику, а не логику как отвлеченную разумность природы иобщества". С т. зр. Г., филос. может выполнить свою рольупорядочивающего и гармонизирующего начала жизни только в том случае,если будет опираться в своих обобщениях на данные естествознания."Философия,— писал Г.,— не опертая на частныхнауках, на эмпирии,— призрак, метафизика, идеализм". С др.стороны, и данные науки, лишенные мировоззренческого и методол.филос. синтеза, рискуют остаться мертвой совокупностью разрозненныхфактов. Вопреки гегелевскому панлогизму и натурфилос. умозрительнымпостроениям, Г. одним из первых провозгласил необходимостьвзаимодействия филос. и науки. Отвергая агностицизм, считалнесостоятельным стремление установить границы познания. Придавалбольшое значение чувственно-эмпирич. познанию. В то же время возражалпротив недооценки активности самого разума. Истинное познание, поГ.,— это единство опыта и умозрения. Вслед за Гегелемрассматривал историю филос. как закономерный процесс, но отверг егопопытку представить эту историю как подготовку гегелевской филос.Ратовал за снятие крайностей идеализма и реализма на путях разработкинового мировоззрения, где мышление признается высшим результатомразвития природы. В социол. воззрениях был сторонникомпрогресси-стских взглядов, считая, что развитие обществ. жизни идетпо линии разумного обустройства об-ва в направлении освобождениячеловека от эгоизма и соц. неравенства. Одним из факторов такогоразвития считал (в 40-х гг.) прогрессивное усовершенствование мозгачеловека, однако в поздний период жизни отказался от биологизаторскихидей. Высшим достижением совр. ему социол. мысли Г. считалсоциалистич. идеал, дающий наиболее разумное решение экон. проблем иобеспечивающий гармонизацию интересов личности и об-ва.Считал, чтопути разных народов к социализму многообразны и зависят от ист.сложившихся форм их обществ. и культурной жизни. Применительно кРоссии был сторонником крестьянского социализма, утверждая, что рус.деревенская община и артель содержат зачатки социализма, к-рый найдетсвое осуществление в России раньше, чем на Западе. Верил в будущеесоциализма, однако не рассматривал его как окончательную исовершенную форму обществ. отношений. В конце жизни склонялся креформистским путям преобразования об-ва. Будучи не толькооригинальным мыслителем, но и талантливым писателем, Г. в своихмемуарах "Былое и думы" дал великолепное изображение жизни,быта и нравов совр. ему России, а также оставил убедительныеинтеллектуально-психол. портреты выдающихся заруб. и отеч.мыслителей. Живя в эмиграции, Г. в немалой степени содействовал тому,что западноев-роп. интеллигенция получила аутентичное представление оРоссии и рус. нац. характере.

Соч.:Полн. собр. соч. и писем. Т.1—22. Пг.-М.,1919—1925;Избр. филос. произведения. Т.1—2. М.—Л.,1948;Собр. соч. В 30 т. Т.1—19. М.,1954—1960;Соч. Т.1—9.М.,1955—1958.

А.В.Иванов