«Ростопчин, граф Феодор Васильевич»

—обер-камергер,Главнокомандующий Москвы в 1812—1814 гг., член ГосударственногоСовета. Род Ростопчиных родоначальником своим считает прямого потомкавеликого монгольского завоевателя Чингисхана — БорисаДавидовича Ростопчу, выехавшего из Крымской орды в Россию при ВеликомКнязе Василии Иоанновиче, т. е., в начале XVI в. При следующихМосковских государях предки Ростопчина несли разные службы, былижалованы поместьями, но ничем особенно не выдвигались. Отец графа —Василий Федорович Ростопчин принимал участие в Семилетней войне,вышел в отставку в чине майора, жил безвыездно у себя в деревнеОрловской губернии и не щадил средств, чтобы дать хорошее воспитаниесвоим детям. Федор Васильевич Ростопчин родился 12-го марта 1763 годав деревне Ливны, Орловской губернии; его мать, урожденная Крюкова,умерла в 1766 году, в молодых годах, вскоре после рождения братаФедора Васильевича. В своих "Воспоминаниях в миниатюре",написанных им уже на склоне жизни, граф Р. следующим образомхарактеризовал, в присущем его натуре шутливом тоне, своепервоначальное воспитание: "Меня обучали сразу целой куче вещейи разным языкам. Благодаря тому, что я обладал некоторой долейбесстыдства и шарлатанства, меня принимали порой за мудреца. Мояголова скоро превратилась в библиотеку, ключ от которой хранился уменя". Первые пятнадцать лет жизни он провел в имении отцасвоего — в селе Козмодемьянском, рос без матери, под надзоромучителей иностранцев, которые часто менялись; но все же, по егословам, он остался русским, "помня поучения священника Петра ислова мамки Герасимовны". Получив, по обычаю того времени,домашнее образование, молодой Р. еще 10 лет от роду был записан влейб-гвардии Преображенский полк и Прошел обычную для тогдашнегодворянина военную карьеру; в 1775 г., состоя уже в чине капралаПреображенского полка, он был зачислен к Пажеский Корпус, в 1776 г.произведен был фурьером, в 1777 г. сержантом, в 1782 г. —выпущен прапорщиком, в 1785 г. пожалован в подпоручики, в 1787 г.получил чин поручика, а в 1789 произведен в капитан-поручики л.-гв.Преображенского полка.

Будучив чине подпоручика, Р. решил на время оставить службу и, взявпродолжительный отпуск, предпринял в 1786—1788 гг. поездку заграницу для пополнения своего образования. Во время этого путешествияРостопчин посетил, между прочим, Берлин, Лейпциг, Париж и Лондон. ВБерлине он был коротко принят у тогдашнего русского полномочногоминистра графа С. П. Румянцева, который ввел молодого Ростопчина втамошнее великосветское общество. Здесь же Р. довольно усерднозанимался математикой, беря уроки ее у преподавателя Кастильона-сына,и кроме того изучал фортификацию под руководством Беллера. В ЛейпцигеР., насколько известно, посещал лекции в Университете и, наконец, вЛондоне, куда он прибыл в начале 1788 г., сильно увлекался английскимбоксом и даже брал уроки кулачного боя... В этом же городе завязалосьего знакомство с графом С. Р. Воронцовым, с которым впоследствии онпочти постоянно находился в дружеской переписке и которому он многимбыл обязан на первых шагах своей карьеры.

Повозвращении из-за границы весной 1788 г., т. е. почти наканунеРусско-шведской войны, Р. сразу отправился в главную квартиру русскихвойск, расположенную в Фридрихсгаме, и оставался при ней, находясь врядах небольшой армии, предназначенной для защиты этой части страныот вторжения шведов. Несколько месяцев спустя, вернувшись изФридрихсгама в Петербург, Р. сознательно уклонился от возвращения вгвардию, так как не желал оставаться простым зрителем войн,происходивших тогда на двух противоположных концах России: вФинляндии и на границе с Турцией. Избегая гвардейской службы, котораяне могла, конечно, быстро выдвинуть молодого офицера почти без всякихсвязей, он предпочел поэтому принять участие в походе против турок ис этой целью в том же 1788 г. причислился к князю Виктору-АмедеюАнгальт-Бернебург-Шаумбургскому, только что прибывшему в Петербургиз-под Очакова, отправился с ним обратно к южной армии и принял тамучастие в штурме упомянутой крепости. Когда же князьАнгальт-Бернебургский должен был на время отлучиться в Германию,Ростопчин оставался еще около года при действующей армии, служа подначальством Суворова, и получил даже от последнего в знакрасположения походную палатку; все это время он продолжал числитьсяпо Преображенскому полку. Между прочим в это время он принял участиев Фокшанском и Рымникском сражениях. Ему удалось заслужитьрасположение к себе князя Ангальта, но этим он отдалил себя отПотемкина. Когда Ангальт вернулся из Германии и получил назначение вдействующую армию против шведов, он тотчас же вызвал к себе Р.,который к этому времени, по окончании Турецкого похода сдачею Бендер,успел вернуться в Петербург. Он поспешил на призыв Ангальта ивторично принял участие в Финляндском походе, но ему как-то особенноне везло в эту пору. Ангальт вскоре умер (в апреле 1790 г.) — иРостопчин, таким образом, лишился своего покровителя. Приблизительнов это же время Р. лишился также и своего единственного брата,служившего во флоте и геройски погибшего: чтобы не сдаться шведам, онвзорвал свою галеру. Между тем, расположение, которым пользовался Р.у Ангальта, внушило его близкому другу Принцу Нассау-Зигену желаниеприблизить молодого гвардейца к себе. Принц Нассау поручил Ростопчинукомандование гренадерским батальоном, во главе которого он и принялучастие в окончившихся неудачею сражениях Принца 21—28 июня1790 года. За участие в этих делах Р. был представлен к Георгиевскомукресту, но почему-то не получил его, хотя отзывы о нем были данысамые лестные. Не получая обещанной награды, он решил прибегнуть ксодействию Принца Нассау, чтобы тот выхлопотал ему по крайней мерезачисление в камер-юнкеры. Имп. Екатерина II согласилась на этоназначение, поддержанное Принцем Нассау, и приказала даже заготовитьуказ о пожаловании Р., но последнее почему-то не состоялось, азаготовленный указ остался неподписанным в портфеле князя Безбородкадо самой весны 1791 года. Между тем, у Принца Нассау относительноРостопчина составился своеобразный план: молодой гвардейский офицертак понравился ему, что он решил его женить на своей незаконнойдочери; в качестве же заманчивой награды Принц обещал Ростопчинунастоять на его пожаловании в камер-юнкеры. К чести Ростопчина надосказать, что он с негодованием отверг предложение своего начальника,которое привело его даже в бешенство, и он окончательно порвалотношения с Принцем Нассау, не побоявшись громогласно назвать егопоступок "бесчестным".

Раздосадованныйнеудачами своей военной карьеры и невозможностью попасть ко ДворуИмператрицы Екатерины, Ростопчин уже решил было навсегда покинутьПетербург, намереваясь провести некоторое время в имении отца и болеене возвращаться в армию, "где чин не защищает и где надоскрывать свою честность, если желаешь успехов", — какписал он в одном из наиболее ранних писем своих к послу в Лондонеграфу Воронцову, — но намерениям Р. не суждено былоосуществиться: благодаря содействию того же графа Воронцова, в немпринял участие Принц Вюртембергский, который предложил Ростопчинуотправиться с ним на юг России, где в то время военные действияпротив Турции подходили к концу и близилось заключение мира. Р. решилеще раз попытать счастья и отправился вместе с Принцем в г. Яссы. Ноедва они прибыли на место, как Принц Вюртембергский получил желчнуюлихорадку и, проболев несколько дней, скончался. Ростопчин, такимобразом, и на этот раз остался не причем: его продолжал преследоватькакой-то рок; несмотря на все его старания и на все обнаруживаемое имусердие, он испытывал лишь невзгоды. По смерти Принца он хотел тотчасже вернуться, но еще не успел получить разрешение на отъезд, как исам заболел лихорадкою — к счастью, в легкой форме. Поневолеему пришлось остаться некоторое время в Яссах. Здесь его и засталграф А. Н. Самойлов, назначенный тогда уполномоченным со стороныРоссии для присутствия на Ясской конференции. Самойлов, зная немногоРостопчина по Петербургу, пригласил его к себе в сотрудники;прибывший вслед за ним граф А. А. Безбородко вполне одобрил этотвыбор и поручил Ростопчину составление журнала и ведение протоколовконференции. Работы этой конференции прекратились быстрее, чем можнобыло ожидать, благодаря тому, что Безбородко снял с обсуждения вопросо контрибуции, так сильно волновавший Турецких делегатов, иРостопчина хотели сперва отправить с бумагами в Варшаву, но,благодаря вмешательству самого Безбородка, в Варшаву был отправлендругой курьер, а Ростопчину поручили, три дня спустя по заключениимира, ехать немедленно в Петербург и представить ИмператрицеЕкатерине II три последние протокола конференции. Кроме того, вписьме, приложенном графом Безбородком к протоколам, сообщалось, чтопосланец является в то же время и составителем этих протоколов Ясскиймир состоялся 29-го декабря 1791 г., а 14-го февраля 1792 г., поприезде в Петербург, Р. получил уже звание камер-юнкера "в рангебригадира" (т. е., 5 класса). Таким образом исполниласьдавнишняя мечта Ростопчина. По возвращении из Ясс Ростопчин дваждыболел возвратными приступами лихорадки. Благодаря расположению графаБезбородка, который несколько раз писал о нем Екатерине II, Р. былназначен состоять при посольстве графа Самойлова, но посольство этопостоянно откладывалось и в конце концов совершенно не состоялось.Зато ему удалось сблизиться с графом С. П. Румянцевым и дажедобиться, в апреле 1793 г., назначения состоять при нем. Сближение сРумянцевым приблизило Ростопчина и ко Двору. Но первые шаги его наэтом новом поприще не были особенно удачны. Он попытался былозаслужить расположение Императрицы, передразнивая при ней некоторыхпридворных, сочиняя пословицы и т. п., — словом, взявшись зароль придворного шута; Екатерина охотно забавлялась шутками Р.,которому особенно удавалось подражать манерам и голосу одногонемецкого проповедника, но дальше смеха ее расположение к Ростопчинуне шло, и он так и остался в ее глазах "сумасшедшим Федькой",как она сама его назвала. Насмешливо относились к Р. и придворныекруги, и он сам вскоре должен был почувствовать, что стал не наверный путь, чтобы добиться расположения Государыни. Но, помимо чистопрактических соображений о ненадежности избранного им пути, уРостопчина смутно проскальзывало сознание и о непристойности такимспособом добиваться карьеры. В одном из своих писем к графу Воронцовуон прямо заявлял, что боится "известности, заслуженной ремесломкомедианта", и спрашивал у него дружеского совета по этомуповоду.

Неуспев ничего достигнуть при Дворе Императрицы, Ростопчин не упал,однако, духом и попытался снова испытать свои способности, — наэтот раз при так называемом малом дворе Великого Князя ПавлаПетровича, к которому он был прикомандирован на дежурства с середины1793 года. Это новое назначение, которому суждено было сыграть такуюважную роль в жизни Ростопчина и которому он, в сущности, был обязанвсей своей дальнейшей карьерой, открывало перед ним с одной стороныбогатые перспективы войти в доверие Наследника престола и заслужитьего расположение, а с другой стороны заключало в себе немало инеприятного. Гатчинский дворец, в котором постоянно жил в то времяВеликий Князь со своей семьей, представлял особый, странный инеобычный для всякого постороннего мир. Не находивший болеесерьезного дела, Великий Князь Павел Петрович занимался по целым днямсо своими Гатчинскими войсками, устраивая маневры, плац-парадыприсутствуя на разводах и экзекуциях если они случались, и требовалпроявлений такого же увлечения военной муштровкой и от своихприближенных. Натянутые отношения, существовавшие в это время междуЕкатериной II и ее сыном, еще более сгущали Гатчинскую атмосферу, таккак приближенные Государыни совершенно не считались с Наследникомпрестола и позволяли себе явно смеяться над его бессильным гневом. Аэто, в свою очередь, раздражало Павла, которому казалось, что ему нехотят оказывать должного уважения. В эту-то тяжелую Гатчинскую жизньи пришлось вскоре войти Ф. В. Ростопчину, Будучи назначен, вместе снесколькими другими камер-юнкерами, поочередно дежурить приНаследнике, он отнесся серьезно к возложенным на него обязанностям, атак как другие его товарищи, предпочитая удовольствия Петербургскойжизни пребыванию в Гатчине, часто манкировали своими дежурствами, тоему сплошь и рядом приходилось заменять их и почти безотлучнонаходиться при Наследнике. Последний вскоре обратил на Р. своевнимание, полюбил его сообразительность, меткие шутки и проявлениевнимания я нему самому и, в знак своего расположения, поспешилдаровать Ростопчину заведенную им военную форму прусского образца иназначил капралом своих войск.

Первоевремя после назначения состоять при Павле Петровиче Р. старалсядействовать осторожно, чтобы не выставлять на вид свои отношения кВеликому Князю, так как он отлично понимал, с какими неприятнымипоследствиями для его карьеры может быть сопряжены слишком явныезнаки благоволения опального Наследника, пока жива Царица Мать. "Дляменя", пишет он в одном из писем, относящихся к этому периодуего жизни, "нет на свете ничего страшнее, кроме бесчестия, какблагодарность Павла". И он был, конечно, прав в своих опасениях.Но независимо от его воли, сближение Павла Петровича со своимкамер-юнкером продолжалось и не замедлило сказаться еще в том же 1793году. 2-го сентября Ростопчин был представлен к ордену св. Владимира,но "какие-то бездельники помешали этому", по его словам.Вскоре он должен был окончательно убедиться в безысходности своегоположения, так как невозможно было в то время играть двойную игру скаким-нибудь расчетом на успех. Ростопчину необходимо было сделатьвыбор и либо пойти за более сильным течением, — примкнуть ксвите любимцев Екатерины и в особенности позаботиться о расположенииее тогдашнего фаворита графа Зубова, — либо же открыто стать вряды "Гатчинцев" и этим, по крайней мере временно,поставить крест на своей придворной карьере. "БлагосклонностьВеликого Князя, писал Р. в это время Воронцову, не составляетрекомендации в глазах Императрицы, и если бы я вздумал хлопотать окаком-нибудь месте, то это значило бы идти навстречу неизбежнымоскорблениям и отказам...; было бы странно чего-либо добиваться,когда предержащая власть предубеждена против тебя, а всемогущийминистр тебя ненавидит". Он таким образом остановился на второмиз открывавшихся пред ним путей, и надо думать, что сделал он этотвыбор после зрелого размышления. Правда, он сам в своих письмах изаписках старался представить обстоятельства в несколько ином свете,подчеркивая, что им руководили при этом не грубо эгоистическиерасчеты, но чувство долга, соединенное с состраданием к печальнойсудьбе Гатчинского пленника и взаимной благодарностью за торасположение, которое к нему питал Наследник престола. "Чувствоблагодарности за дружеское расположение Великого Князя, говорит Р.,внушало мне решимость доказать ему, в какой мере я ценю эторасположение. Видя, что он всеми забыт, унижаем и оставлен впренебрежении, я не хочу видеть его недостатков, происходящих, бытьможет, от характера, ожесточенного обидами... Я слишком чужд расчетовчестолюбия, чтобы предаваться каким-нибудь мечтам о будущем, нонахожу, что, доказывая ему мою благодарность усердием и живымвниманием ко всему, что до него касается, я только исполняю мойдолг". Ростопчин, действительно, как это видно и из других местего переписки, постепенно привязывался к Наследнику, с которым его,кроме того, до известной степени сближало сходство характеров, —та же страстность и порывистость натуры и неудовлетворенностьположением, с которым приходилось мириться и тому, и другому; онпоэтому с горечью наблюдал развитие в Павле Петровиче отрицательныхчерт его характера и разного рода причуд, которыми тот "как быизыскивал все средства внушить к себе нелюбовь"; но в то жевремя Ростопчин вряд ли был искренен, когда утверждал, что онсовершенно чужд расчетов честолюбия и что не они заставили егоостаться при Гатчинском дворе. Его стремление к быстрой и вернойкарьере, его постоянная погоня за расположением лиц, могущих сказатьему в этом отношении услугу, настолько преобладали во все предыдущиегоды его службы, что не оставляют никакого сомнения в том, чем, вглубине души, наедине с самим собой, руководствовался он, делая свойвыбор. Следует только припомнить, что здоровье Екатерины II к этомумоменту уже успело пошатнуться, и можно было поэтому надеяться наскорую перемену правления. Сам Ростопчин в своих письмах кЛондонскому другу неоднократно отмечал ухудшения здоровья Императрицыи, как видно, зорко следил за ними, строя именно на них расчеты насвою будущую карьеру. Впрочем, причудливый характер Павла Петровича,его наклонность к быстрым переменам и невозможность, вследствиеэтого, особенно полагаться на его чувства, — все это осложнялоположение Ростопчина.

Нонекоторые случайные и привходящие обстоятельства вскоре помоглиРостопчину обойти затруднения этого рода. В октябре 1793 г. Р.посватался к родной племяннице фаворитки Екатерины II, еекамер-фрейлины, графини Анны Степановны Протасовой — ЕкатеринеПетровне Протасовой (есть указание, что это было уже второе егосватовство: в первый раз он добивался руки княжны Варвары АлексеевныХованской (ум. в апреле 1788 г.), но потерпел неудачу, так как княжнапредпочла ему старика сенатора князя Кирилла АлександровичаБагратиона). На этот раз, хотя Р. и не сомневался во взаимностиПротасовой, но, не особенно надеясь на согласие ее тетки, игравшейпри дворе видную роль, прибег к помощи письма для объяснения своихнамерений и, кроме того, заручился содействием графа Безбородка. Егосперва попросили обождать, но уже в декабре того же года он могназвать красавицу Протасову своею невестой, а в начале следующегогода в большой церкви Зимнего Дворца состоялось в присутствииИмператрицы его бракосочетание (10-го февраля 1794 г.).

Привязанностьк молодой супруге заставила Р. тяготиться его служебнымиобязанностями, тем более, что он часто должен был нести дежурство приНаследнике не только за себя, но и за своих манкировавших товарищей.До своей женитьбы Р. охотно оставался безотлучно при Наследнике,теперь же отлучки из дома вне очереди стали его тяготить, и однаждыон даже написал по этому поводу резкое письмо к обер-камергеру ДвораНаследника И. И. Шувалову, в котором жаловался на своих товарищей,раскрывал без стеснений истинные причины их уклонений от дежурств идаже обозвал их по этому поводу негодяями. Письмо это получилоизвестность и даже было показано самой Императрице, но тапервоначально только посмеялась над всею историей и острословием"сумасшедшего Федьки", не стеснявшегося в выражениях. Междутем, сослуживцы Р., задетые его письмом, коллективно потребовали,чтобы он отказался от своих слов. Когда же Ростопчин отвергнул этопредложение, они стали поочередно требовать от него удовлетворения.Дуэли, однако, по каким-то причинам не состоялись; по словам самогоР., причиною этого была трусость его противников, но, тем не менее,по городу стали ходить слухи, будто он сам испугался в последнююминуту и просил извинения. Взбешенный этим, Р. вызвал на дуэль одногоиз распространителей этих слухов — Всеволожского; но дуэлипомешали, доложив о ней Екатерине II; та приказала нарядитьследствие, по окончании которого Ростопчину было предложено на годпокинуть Петербург и уехать к отцу в Орловскую губернию. Как видно извсей обстановки этого происшествия, закончившегося для Р. высылкой,ему пришлось пострадать не столько за свой горячий нрав, сколько заблизость к Наследнику. Уже по возвращении Ростопчина из ссылкиЕкатерина II велела ему передать, что она "не имела намеренияего наказать, но сочла его удаление необходимым, как единственноесредство предотвратить последствия, еще более прискорбные, которыезаставили бы ее прибегнуть ко всей строгости законов".Императрица при этом прибавляла, что она даже надеялась "освежитьголову Р., и что битый стоит двух небитых". Необходимость же, окоторой упоминалось только что в словах Государыни, заключалась втом, что Ростопчина ей пришлось принести в жертву более сильнымвлияниям, поддерживавшим другую сторону в этом случайном эпизоде, таккак Ростопчин задел своим письмом одного из родственников всесильногов то время графа Зубова.

Ростопчинотправился в ссылку вместе с женой и перенес ее совершенно незаметносреди новых семейных забот, вызванных рождением первенца Сергея (род.в конце 1794 г.). Прожив около года в Ливенской деревне своего отца,он снова, вернувшись в Петербург, приступил к исполнению прежнихсвоих придворных обязанностей. Но, совершенно неожиданно для негосамого, ссылка сыграла в его дальнейшей судьбе весьма важную роль.Прежде всего, неизбалованный вниманием придворных Великий Князь ПавелПетрович был очень тронут поступком Ростопчина и с этих пор началсчитать его преданным себе человеком, хотя в действительностипоступок Р. скорее вытекал не из его внимательности к ПавлуПетровичу, а был вызван лишь необходимостью нести тройную службу ичасто покидать свою молодую супругу. Но, тем не менее, расположениеВеликого Князя к Ростопчину возросло до того, что он, со времениотъезда Р. в ссылку, демонстративно не захотел допускать к себе надежурство никого из других камер-юнкеров, и те являлись в Гатчинуобыкновенно лишь за тем, чтобы тотчас же по представлении Павлувернуться обратно. Как только Ростопчин возвратился из ссылки,Великий Князь послал передать ему, чтобы он немедленно явился к немув Павловск, осыпал его знаками своего расположения и сталь настаиватьна том, чтобы Р. без стеснений посещал его всегда и повсюду, где быон ни находился и когда бы ему самому ни заблагорассудилось. Наконец,в знак величайшей своей милости, Павел Петрович разрешил Ростопчинуносить у себя на службе особый его мундир, каковой милости до этойпоры у него не удостаивался еще никто.

Такимобразом ссылка Р. оказала окончательное и решающее влияние на егоприверженность к Наследнику престола, и в ней надо видеть одну изглавных причин их дальнейшего сближения, имевшего такое важноезначение в судьбе их обоих. Все же другие обстоятельства, как, напр.,подарок военной игрушки, вывезенной Р. из Пруссии и сильнопонравившейся Павлу, и т. п. могли играть лишь второстепенноезначение в этом процессе. В результате этого сближения Р. вскоре сталнеобходим Павлу, "как воздух", — по его собственнымсловам: Павел не мог провести без своего любимца ни одного дня, и,если тот почему-либо не появлялся у него во дворце, Наследник спешилпослать за ним. Впрочем, не одному только Наследнику престола Р.внушил чувство привязанности: он пользовался также расположением иВеликой Княгини Марии Феодоровны, а Цесаревич Александр Павловичприветствовал его возвращение из ссылки проявлением искренней своейпо этому поводу радости.

Р.продолжал оставаться на своем скромном посту камер-юнкера,прикомандированного к малому двору до самого конца 1796 г. и делилвремя между пребыванием в Гатчине, Павловске и Петербурге. Незадолгодо кончины Екатерины II, а именно 2-го ноября 1796 г., он получил отНаследника орден св. Анны 3-й степени. Одно время стали упорноноситься тревожные слухи, грозившие крушением всех его планов,связанных с возможностью скорого воцарения Павла Петровича: ЕкатеринаII вела в это время переговоры с Цесаревичем Александром о назначенииего самого Наследником, минуя отца, как вдруг 5-го ноября 1797 г.Великую Императрицу неожиданно сразил удар. Ростопчин в этот памятныйдля него день находился случайно в Петербурге и должен был вечеромотправиться обратно в Гатчину. Ничего еще не зная о случившемся,перед отъездом в Гатчину Р. отправился в Эрмитаж, чтобы проститься сграфиней Протасовой, которая пользовалась в этом зданий квартирой.Протасову он застал в слезах и тут только узнал о внезапной болезниЕкатерины и о том, что нет никаких надежд на ее выздоровление. Там жеон встретил разыскивавшего его курьера Цесаревича АлександраПавловича, который только в 5-м часу вечера был допущен к умиравшейбабке своей. По выходе из спальни Императрицы Александр подозвалРостопчина и убедительно просил его немедленно отправиться в Гатчину,чтобы как можно скорее известить отца о безнадежном положенийИмператрицы, прибавив, что "хотя туда и отправлен уже графЗубов, но Р. сможет лучше рассказать о сем печальном происшествии отего имени". Р. тотчас же исполнил волю Великого Князя и,приказав запрячь в легкие сани тройку, поскакал по направлению кГатчине. Спустя час он был уже в Софии, где и встретился со спешившимв Петербург Павлом. Тот сразу же узнал его по голосу и окликнул егопо-французски: "Это вы, мой дорогой Ростопчин?" Затем,расспросив подробно о происшествиях этого дня, он приказал емуследовать за собою, прибавив: "Ялюблю видеть васвозле себя". Ростопчин поскакал за каретой Наследника. По дорогеони должны были ежеминутно останавливаться, так как беспрерывновстречали посланных из Петербург разными лицами курьеров и примерцающем свете луны прочитывали записки и донесения.

Поприбытии в Зимний дворец Ростопчин все время безотлучно находился приПавле, исполняя различные его поручения и служа посредником междувосходившим на трон Государем и слугами минувшего царствования. ПавелI своим обращением с Ростопчиным и доверием, ему оказываемым, давалпонять всем окружающим, что его давнишний любимец отныне становитсяего правою рукой. Он вручил ему свою именную печать, которую носилпостоянно при своих часах, и приказал ему вместе с генерал-прокуроромграфом А. Н. Самойловым немедленно опечатать двери кабинета умиравшейИмператрицы, а несколько дней спустя, совместно с Великим КняземАлександром Павловичем и князем А. Б. Куракиным, Р., по поручениюПавла, должен был разобрать бумаги Императрицы; тогда, между прочим,по взаимному согласию участников, было уничтожено завещаниеЕкатерины, которым она хотела отстранить от престола Павла Петровича,назначив вместо него своим преемником его сына Александра. Придокладе графа Безбородка, на другой день, Императору Павлу, последнийприказал Ростопчину оставаться при докладе, а по окончании егодоклада, когда министр иностранных дел собирался удалиться сбумагами, Государь представил ему своего фаворита, говоря: "Вотчеловек, от которого я не намерен ничего скрывать".

Ещедо кончины Екатерины II, когда, однако, по уверению придворныхмедиков, уже не оставалось никакой надежды на ее поправление и сминуты на минуту можно было ожидать кончины, Павел, почувствовав себясамодержцем, подозвал к себе Ростопчина и обратился к нему соследующими словами: "Я тебя прекрасно знаю таким, каков ты насамом деле: будь поэтому откровенен и скажи мне, в качестве кого тыжелал бы находиться при моей особе?" Р. не замедлил ответом, —и его желания, по крайней мере с виду, были довольно скромны: онпросил позволения быть личным секретарем Императора по приемупрошений. Павел I, после короткой паузы, ответил ему: "Я несчитаю это достаточной наградой для тебя; знай, что я назначаю тебягенерал-адъютантом, но, разумеется, не для того, чтобы тыпрогуливался из одного конца дворца в другой с тросточкой в руке, ночтобы ты принимал участие в делах Военной Коллегии". Так какРостопчин не чувствовал особого призвания к этой, чисто-военнойдолжности, он попробовал убедить Павла назначить его на какую-нибудьдругую, но Император остался непреклонен: Ростопчину пришлосьпримириться с этим назначением и оставаться генерал-адъютантом втечение двух первых лет царствования Павла?.

Вкачестве близкого к Государю лица, Ростопчину пришлось присутствоватьпри последних минутах жизни Екатерины II. Выделенный из общей толпыпридворных, он стал, вместе с Плещеевым, у изголовья умиравшей, почтирядом с Павлом Петровичем и Марией Феодоровной. "Я никогда незабуду этой минуты, восклицает он в своих, написанных позднеевоспоминаниях: она не изгладится из моей памяти до конца моей жизни!"

Тотчасже после смерти Екатерины и по окончании церемонии присяги придворныхновому Государю, Павел?, несмотря на поздний час, отправил Р.,вместе с Архаровым, позднее исполнявшим должность Петербургскоговоенного губернатора, на Васильевский Остров, привести к присягестарика Алексея Орлова, которому Император не мог простить егоучастия в событиях 29-го июня 1762 г.

Такимобразом, силою исторического хода вещей Ростопчин оказался у самогоисточника власти. Его надежды и планы блистательно сбылись, и годы,проведенные им возле Наследника в Гатчине, должны были теперьсторицею вознаградить его за долгое терпение. С первых же дней новогоцарствования на него посыпался поток разного рода милостей ивысочайших наград. Будучи назначен еще 7-го ноября адъютантом ЕгоИмп. Величества (т. е., флигель-адъютантом), бригадир Р. в тот жедень получил орден св. Анны 2-й степени; еще через день былпроизведен в генерал-майоры и сделан генерал-адъютантом, а 12-гоноября стал кавалером ордена св. Анны 1-й степени. 18-го декабря онполучил от Государя дом на Неве и Миллионной улице, купленный укамер-юнкера Павла Бакунина за 45000 рублей.

Тотчасже после смерти Екатерины II Ростопчин становится постоянным ивлиятельным собеседником Павла? и делит первое время это влияние нанового государя всего с двумя лицами: графом Безбородком и фрейлинойНелидовой. Отношение придворных к нему не замедлило перемениться:всякий старался теперь попасться ему на глаза, сказать емукакую-нибудь услугу, польстить, — в надежде, что новый фаворитзамолвит слово перед Императором при распределении ожидавшихся послучаю восшествия на престол милостей.

Помняучастие, которое принимал в нем граф Безбородко, Р. счел своим долгоми прямою обязанностью почти тотчас же после пожалования его самого вгенерал-адъютанты заступиться перед Павлом? за своего бывшегопокровителя, который ожидал себе опалы и просил только об одном —выхлопотать ему чистую отставку. Но благодаря заступничествуРостопчина Павел не только не проявил никаких признаковнеудовольствия, но даже просил своего нового генерал-адъютантапередать Безбородку, чтобы тот забыл все прошедшее и не покидалслужбы, так как его дарования и способности пригодятся Государю.Самому же Р. Павел сказал при этом: "Этот человек для меня дарБожий; спасибо же тебе, что ты меня с ним помирил". Не забывалР. о Безбородке и впоследствии: это он подал Павлу? мысль возвестистарика в княжеское достоинство и щедро наградить землями прикоронации. Даже к своему прежнему врагу графу Зубову, больше всехпораженному смертью Екатерины и тотчас же всеми оставленному, Р.постарался выказать свое расположение. Увидя, что Зубов сидит вслезах и не может допроситься стакана воды, а толпа придворныхизбегает его, точно зачумленного, Р. Приказал лакею исполнитьтребование Зубова и сам поднес ему стакан с водой. Но по отношению костальной массе придворных, спешивших заискивать перед любимцемнового Государя, Р. мог испытывать только чувство отвращения. "Предглазами у меня, — писал он в Лондон Воронцову, —отвратительное зрелище внезапно постигшей смерти; весь этот двор,граф Зубов, покинутый всеми. Ах!.. как люди глупы!" Когдапостепенно события при дворе стали принимать обычное течение, Р.сосредоточил свое преимущественное внимание на делах, которые входилив круг обязанностей генерал-адъютанта Императора. Как мы ужеуказывали, Павел? не совсем обычно толковал эту должность, иРостопчину, в сущности, пришлось взять на себя заведование всеювоинской частью, поскольку она, по крайней мере, сосредоточиваласьвокруг личности самого Императора. Он должен был рассылать всеприказы Государя и получал все рапорты для представления и прочтенияему. Зная по опыту, как мало можно полагаться на других, Р.предпочитал все делать сам, возлагая на секретарей лишь переписку инаблюдение за внешним порядком. В общем работы по новой должности унего было немало: в 6¼ часов утра он уже должен был ежедневноявляться с докладом к Павлу? и оставался при нем до полудня или до 1часу, а все время после полудня, с 4-х до 9-ти часов вечера уходилона разборку новых депеш и на подготовку к следующему докладу. Нокроме этих, так сказать, очередных дел по его должности, Павел Iдоверил Ростопчину окончательную редакцию своего Военного Устава,составленного по Прусскому образцу. Характер редактирования этогоУстава Ростопчиным можно определить тем, что он не ограничился однимидетальными поправками, но внес в Устав много существенных изменений,совершенно отступив от первоначального образца. Между прочим, онпостарался ослабить значение фельдмаршала в Русской армии исоответственно усилил положение инспекторов войск, поступая в данномслучае в угоду личным целям, так как инспекция войск была подчиненаему непосредственно, тогда как должность фельдмаршала оставалась и поновому Уставу более или менее независимой. Все эти изменения Уставабыли одобрены Павлом I, который вообще привык доверять своему любимцуи легко, по крайней мере первое время, позволял ему себя убеждать.

Вконце марта 1797 г. Р. сопутствовал Павлу? в его поездке в Москву накоронацию; Император Павел пожаловал своему любимцу 5-го апреля 1797г. орден св. Александра Невского и кроме того — поместье вОрловской губернии с 473 душами. На обратном пути из Москвы Р.посетил вместе с Государем ряд Литовских городов, а по возвращениипродолжал занимать прежнюю должность. С 17-го мая 1797 г. Р. нес (до4-го марта 1798 г., когда был уволен со службы) еще обязанностиНачальника Военно-Походной Канцелярии.

Междутем, при дворе нового государя не замедлили возникнуть влияния разныхлиц, стремившихся всецело овладеть вниманием Павла?, чтобы затемпостараться использовать его в своих личных целях. С этими влияниямиволей неволей приходилось считаться и Ростопчину, раз он не хотел,чтобы его постепенно отодвинули на задний план. Но, проученныйопытом, он теперь старался по возможности сдерживать порывистостьсвоего характера, избегал затевать по пустякам ссоры, стремясь,напротив, всеми способами ладить с людьми, окружавшими Павла. Ондовольно быстро усвоил нехитрую науку придворной дипломатии инаучился обходить подводные камни, снискивая расположение одних илипользуясь услугами и глупостью других. Прежде всего он постаралсязаручиться прочным расположением к себе тогдашнегообер-гардеробмейстера П. И. Кутайсова. Близкие отношения поддерживалР. также с князем Безбородком. По отношению же к придворной партииИмператрицы Марии Феодоровны, руководимой в то время фрейлинойНелидовой, Р. придерживался совершенно иной тактики, которая,впрочем, неоднократно менялась, — сообразно с обстоятельствами.Еще до восшествия Павла на престол деятельность этой партии давала осебе знать, сильно развивая при дворе дух шпионства. Ростопчин в этовремя еще сочувствовал Марии Феодоровне и считал для себяунизительным вмешиваться в отношения Великой Княгини к ее интимномудругу Плещееву. Того же сочувственного или, во всяком случае,безразличного отношения продолжал придерживаться Р. по отношению кэтой партии и в первое время по восшествии Павла? на престол; нокогда вслед за тем влияние партии Императрицы на Павла сталоусиливаться и одно время грозило совершенно устранить все посторонниевлияния, Р. пришлось, из одного чувства самосохранения, переменитьсвое прежнее отношение к Марии Феодоровне и фаворитке государя Е. И.Нелидовой и даже противопоставить их влиянию на Павла другие влияния,заменив Нелидову новою фавориткой, А. П. Лопухиной, что ему, в концеконцов, и удалось осуществить при содействии Кутайсова и отчастикнязя Безбородка. "Жаль, что на Императора действуют внушенияИмператрицы, которая вмешивается во все дела, окружает себя немцами ипозволяет обманывать себя нищим (т. е. эмигрантам)", — такотзывался об Императрице Р. еще летом 1797 года; несколько дальше втом же письме своем к Воронцову он говорит: "Мы, три или четыречеловека, отверженные люди для этих дам (т. е., для Марии Феодоровныи для Нелидовой), потому что мы служим одному только Императору, аэтого не любят и не хотят". Ростопчину не удалось избегнутькозней враждебной ему партии, и он был даже удален на время Павлом?;но за то, когда Император, удалив от себя Марию Феодоровну и Нелидовуи приблизив вместо них Лопухину, позволил Ростопчину вернуться кодвору, влияние последнего не только упрочилось, но и значительновозросло. Однако, забегая несколько вперед, мы должны сказать, чтохотя эта придворная борьба и отразилась на отношениях Р. кГосударыне, она не помешала ему немного позже выступить снова в еезащиту, когда пылкий Павел?, не умевший сдерживать своих чувств и неособенно разбиравшийся в людях, поверил взводимым на свою супругунеосновательным обвинениям и хотел было предать ее суду Сената.Ростопчину было поручено написать по этому поводу указ. Для Р. было,конечно, ясно, что подобным поступком Император обесславит себя навсю Европу; поэтому он, невзирая на опасность, какую представлялосамое пустое противоречие выраженной воле Императора, не побоялсявысказать ему всю правду. По одной версии он высказал эти соображениялично государю и при этом прибавил: "Я сказал все, какверноподданный Вашего Величества, а теперь делайте со мной, чтохотите!" По другой же, как кажется, более достоверной версии, Р.в это время серьезно заболел и написал Павлу? смелое письмо, вкотором оправдывал Императрицу, а Император на том же самом письмевыразил свое согласие с мнением своего верного слуги.

Междутем, служба Ростопчина при Павле продолжалась; он безотлучнонаходился при Императоре, который поверял ему все свои самыесокровенные мысли, так как с одной стороны безгранично доверял своемулюбимцу, а с другой — находил удовольствие в общении с ним, какс оживленным и остроумным собеседником. Удачные остроты Ростопчина,на которые он был мастер, приводили Павла? в восторг, а егоразносторонний ум казался Государю незаменимым, так как ловкийпридворный часто помогал ему легко преодолевать все затруднения,какие бы ни возникали. В то же время Р. был, конечно, достаточносообразителен, чтобы считаться с настроениями своего покровителя, небыть докучливым и не надоедать своим присутствием. В самом деле, еслидаже согласиться, что на сближение Ростопчина с Павлом I оказалаглавное влияние его прежняя приверженность к опальному наследнику, атакже его близость к нему в памятные для Павла Петровича днивосшествия его на престол, то все же необходимо признать, что Р.должен был обладать уменьем сохранить за собою эту благосклонностьГосударя; а он действительно пользовался ею (если не считатьнескольких мимолетных вспышек Павла?) почти во все времяцарствования этого Императора и должен был удалиться от двора толькоза месяц до его кончины. Правда, задача Ростопчина несколькооблегчалась тем, что между ним самим и Государем можно было подметитьбольшое сходство и соответствие настроений, благодаря которым междуними часто царила полная гармония. Но все же Р. должен был обладатьдостаточной чуткостью ко всяким переменам в настроений своегоповелителя, который, как известно, отличался большими странностями имог быть сегодня веселым, смеяться, быть полным доброты, а на завтра— стать суровым, озлобленным, мрачным, а порой даже жестоким. Вначале 1798 г. произошла первая размолвка Ростопчина с Государем,непосредственным поводом к которой послужили разногласия по службе;настоящей же причиной ее приходится считать козни враждебнойРостопчину придворной партии Императрицы, которая видела в нем, равнокак и в ряде других приближенных Павла, помеху для осуществлениясвоих собственных планов. Одновременно с Ростопчиным та же участьпостигла и Аракчеева. Детали самого столкновения нам неизвестны, но,судя по уцелевшим письмам Р., оно имело почву в стремленияхИмператрицы Марии Феодоровны упрочить свои Германские симпатии. 4-гомарта 1798 г. Р. был отставлен от всех занимаемых им должностей,после чего некоторое время оставался не у дел в Петербурге, а затем,3-го июля, через Москву, отправился в отцовскую деревню. Своепребывание в Петербурге он употребил на подготовку той интриги,направленной против партии Нелидовой и Марии Феодоровны, о которой мыговорили выше и главным выполнителем которой должен был статьКутайсов. Интрига эта блестяще удалась, и Ростопчин успел пробыть усвоего отца всего три дня, как туда прискакал курьер с письмом отГосударя, в котором тот высказывал желание видеть опять при себесвоего любимца. Р. тотчас же вернулся в С.-Петербург и уже 24-гоавгуста 1798 г. снова вступил в отправление прерванных обязанностейначальника Военного Департамента, будучи вновь принят в службу счином генерал-лейтенанта и с назначением в Свиту Его Величества. Но,помимо прямых его обязанностей, Павел I сплошь и рядом возлагал нанего поручения иного рода, когда почему-либо не доверял другим или жежелал, чтобы его воля была точно и быстро исполнена. Такой порядокбыл, впрочем, весьма обычен при этом Государе, который часто, нелишая своих министров занимаемых ими должностей, поручал тому илидругому из своих любимцев выполнение какого-либо поручения, тесносвязанного с должностью первых. Таким-то образом Ростопчинуприходилось неоднократно выполнять поручения Государя по частидипломатических сношений. Не имея тайн от своего генерал-адъютанта,Павел I охотно посвящал его во все закулисные ходы своей политики,разбирал вместе с ним дипломатическую переписку Екатерины II, частопоручал ему составление деловых писем к иностранным государям икнязьям, к начальникам армий и флота; на него же была возложенаПавлом и переписка с фельдмаршалом Суворовым и Римским-Корсаковым.Его участие в ведении дипломатических переговоров было настолькосильно, что уже в январе 1798 г., когда князь Безбородко задумал уйтииз Коллегии Иностранных Дел, многие обвиняли в этом Ростопчина,предполагая, что он желает освободить это место для себя. Но этообвинение едва ли правдоподобно, особенно, если принять во внимание,что и позднее Р. не чувствовал особого влечения к дипломатическойкарьере и неохотно соглашался на это назначение; тогда же он прямоотклонял его от себя, откровенно заявляя, что не на столькобезрассуден, чтобы домогаться главного заведования делами, когда едватолько успел ознакомиться с ними. Тем не менее, вскоре же повозвращении из Ливенской отцовской деревни Ростопчину снова пришлосьстолкнуться с делами Иностранной Коллегии, а когда, в серединеоктября 1798 г., из этой Коллегии ушел П. А. Обресков, Павел 1назначил Р., 17-го октября, исполняющим обязанности кабинет-министрапо иностранным делам, а через несколько дней, а именно 24-го октября— третьим присутствующим в Коллегии Иностранных Дел, спроизводством в действительные тайные советники. Кроме того, 21-годекабря того же 1798 г. он был Пожалован в командоры ордена ИоаннаИерусалимского, через 10 дней, 31-го декабря, награжден орденом св.Александра Невского с алмазами; затем вскоре, 22-го февраля 1799 г.,Ростопчин был возведен в графское Российской империи достоинство, а30-го марта того же года назначен был Великим Канцлером ордена ИоаннаИерусалимского и кавалером большого Креста этого ордена. 20-го апреляИмп. Павел пожаловал отца Ростопчина, отставного майора, вдействительные статские советники и вскоре дал ему орден Анны 1-йст., — вместо княжеского достоинства, которое он предложил былосыну. Павел хотел также повысить Р. в Коллегии Иностранных Дел ипредложил ему место вице-канцлера, но Р., не сознавая за собоюособенных способностей к управлению и не желая брать на себяобязанности вице-канцлера, заявил Павлу?, что он почтет этоназначение за наказание; однако, вопрос о его повышении вновь возникпосле смерти князя Безбородка, и с 25-го сентября 1799 года Р. долженбыл взять на себя исполнение обязанностей первоприсутствующего вКоллегии Иностранных Дел, еще ранее, 28-го июня, получив, на 37-мгоду от роду, орден св. Андрея Первозванного.

Вто время, как вице-канцлер граф Панин с нескрываемым отвращениемсмотрел на подготовлявшееся самым ходом европейских событий сближениеРоссии с Францией, граф Р. исходил из совершенно противоположнойточки зрения. Применяясь к изменившемуся настроению Павла?, онстарался использовать его в целях политического переустройстваЕвропы. Его планы, правда, не имели ничего общего с рыцарским,бескровным вмешательством Павла, в качестве великого магистраМальтийского ордена, в европейские дела, приводившее на практике лишьк упрочению чужих выгод за счет России; эти планы Ростопчина скорееможно рассматривать, как в некотором роде возвращение к политическимзаветам предшествовавшего царствования. О том, как оценивал в этовремя сам граф Ростопчин политическую ситуацию, он сам довольноподробно говорит в одном из своих писем к Лондонскому своему другуграфу Воронцову: по его словам, он никогда не доверял Англии, которая"последовательно, почти целое столетие, не щадить никаких усилийдля полного возобладания на морях", а с другой стороны он несчитал опасным для России Францию — прежде всего в силуотдаленности этой страны. Не считая прочным в то время положение воФранции Наполеона, Р. не видел ничего страшного и в восстановлениитам республиканского образа правления. Сомнения у него вызывали лишьпланы реставрации власти Бурбонов. Аргументируя и неудачами прежнихпопыток, и осторожностью, с какою вел себя во время французских войнСуворов, который не решился вступать в пределы Франции, дабы невызвать поголовного восстания ее населения, граф Ростопчин полагалтакже, что, приневоленная к обратному принятию Бурбонов, Францияможет сказаться уже не в силах "служить уздой для двух нашихсоседок-завистниц, — Австрии и Пруссии". Таковы были вобщем взгляды Р. на внешнюю политику России в тот любопытный момент,когда, по воле Павла?, в этой политике наступил резкий и неожиданныйпереворот. Между тем, европейские события приняли следующий оборот. Вответ на занятие Англией острова Мальты, в каковом факте вспыльчивыйПавел? не замедлил усмотреть личное оскорбление себе, он приказалтотчас же наложить во всех портах Российских "амбарго" наанглийские суда и товары. В декларации от 23-го октября 1800 года ковсем державам, за подписью графа Ростопчина, было сообщено об этомраспоряжении, имевшем целью служить ответом на занятие британскимфлотом владений великого магистра. Вместе с тем Павел? готовилсявступить в тесный союз с представителем начавшей уже успокаиватьсяпосле бурных лет революции Франции. Государь поручил обоимвлиятельным членам Коллегии Иностранных Дел — Н. И. Панину иРостопчину — составить докладные записки о том, какогонаправления в будущем должна придерживаться наша политика. Панинпредлагал созвать европейский конгресс и вызывался быть на этомконгрессе уполномоченным самого Павла?. Выступая с этим планом, Н.И. Панин вряд ли мог рассчитывать на его одобрение, и он,действительно, не только не был одобрен, но и облегчил Ростопчину егозадачу свести давнишние счеты со своим противником: он постаралсяпревратно истолковать Павлу намерения Панина, неоднократно ставилГосударю на вид, что вице-канцлер неохотно скрепляет своей подписьюрискованные рескрипты и декларации иностранным державам, уклоняясь отэтого под всевозможными предлогами, и этим путем в конце концовдобился, в средине ноября 1800 года, удаления его из КоллегииИностранных Дел, а затем и высылки из Петербурга.

Отвергнувплан Панина, Павел I остановился на проекте, который защищалРостопчин и который сводился к восстановлению добрых отношений сФранцией, чтобы вместе с последней обрушиться против Англии. Государьприказал Ростопчину составить более подробный мемориал и изложить внем свои мысли о тогдашнем политическом состоянии Европы. Ростопчинисполнил волю государя и представил свой мемориал, не полагая нимало,как он сам признавался впоследствии, что этот документ произведетстоль важную перемену в политике и станет служить основанием новойсистемы. Впоследствии, основываясь на этом решении Павла?, Ростопчинлюбил говорит, чтооно "можетслужить сильным и новым доказательством, что удобная минута в большихи самоважнейших делах соделывает возможным прежде и после векаминевозможное". Этот мемориал Р. был конфирмован Павлом 2-гооктября 1800 г.; им, действительно, руководилась политика России досамой кончины этого Императора. Он представляет из себя, такимобразом, явление большой важности и на нем стоит остановить внимание.Записка начинается полной и довольно удачно начертанной картинойРусской политики в то необычное время, которое последовало запобедами Суворова в Италии и за разрывом нашего союза с Австрией.Коснувшись при этом политического положения всех иностранных держав,а равно и тех интересов, которые связывали с ними Россию, автормемориала главное свое внимание сосредоточивает на оценкевзаимоотношений России с Англией, Францией, Австрией и Пруссией. Союзс Францией, по мысли Ростопчина, должен был повести к разделуТурецкой Империи, которую он признавал "безнадежнымбольным,коему медики нехотят объявить о грозящей ему опасности". Насколько известно,эта меткая характеристика Турции сделана была впервые Ростопчиным, иот него получила право гражданства это прозвище Оттоманской Империи.К разделу Турции Р. полагал привлечь Австрию и Пруссию. России должнабыла достаться, по его плану, "Романия, Булгария и Молдавия, апо времени греки и сами подойдут под скипетр Российский";Франции предназначался Египет; Австрии — Босния, Сербия иВалахия; Пруссию же он предполагал удовлетворить расширением еевладений на севере, а из Греции и островов Архипелага —"учредить по примеру Венецианских островов республику".Успех этого плана Р. возлагал на тайну дипломатических сношений и набыстроту его осуществления. Центральная роль в нем была отведенаБонапарту, который должен был увидеть и найти "в предпринимаемомразделе вернейший способ к унижению Великобритании и к утверждениюпри общем мире всех завоеваний, Францией сделанных". Гораздослабее была заключительная часть этого мемориала, в которой автор егопредлагал Павлу? поручить ему конфиденциальный объезд всех главныхевропейских дворов для проведения в жизнь задуманной им мысли. Попроекту Ростопчина Павел I должен был разыграть сцену устранения егоот должностей, чтобы последующая поездка Р. в Западную Европу непривлекла ничьего внимания. Этот несколько водевильный конец, бытьможет, внушенный честолюбивым желанием не уступать никому другомустоль важной дипломатической миссии, соединенной с личными сношениямис Бонапартом и главами других держав, вносил известного родадиссонанс в общий тон записки и, по-видимому, не встретил поддержки вИмператоре Павле, который на самом мемориале против того места, гдеР. развивал план, как лучше обмануть бдительность дипломатов, заметилот себя: "зачем мешать дело с бездельем!" Но если оставитьв стороне эту неудачную попытку Р. добиться столь высокой миссии, тонеобходимо признать, что вообще этот мемориал произвел на Государясильное впечатление. Он испещрил его своими пометками. Так, напр., ксловам Ростопчина, что Англия "вооружила попеременно угрозами,хитростью и деньгами все державы против Франции", Государьприбавил: "и нас грешных"; характеристика, даннаяРостопчиным Австрии, которая "подала столь справедливые причинык негодованию Государя" и, "вооружась на скорую руку дляпроизведения раздела Франции..., потеряла из виду новейшую цель своейполитики", — эта характеристика вызвала следующеевосклицание Павла Петровича: "чего захотел от мокрой курицы!"Замечание Ростопчина, что "Россия с прочими державами не должнаиметь иных связей, кроме торговых", Павел? сопроводилвосклицанием: "святая истина!" Против слов мемориала, чтоАнглия "своей завистью, пронырством и богатством была, есть ипребудет не соперница, но злодей Франции...", Император на поляхпометил: "мастерски писано!" Над предложением уступитьАвстрии Боснию, Сербию и Валахию он поставил знак вопроса и написал:"не много ль?" Наконец, одобрив весь мемориал Ростопчина,Император Павел в отношении заключительной его части, в которойговорилось, что "если Творец мира... благословит предприятиесие, тогда Россия и XIX век достойно возгордятся царствованием ВашегоИмператорского Величества, соединившего воедино престолы Петра иКонстантина, двух... основателей знатнейших Империй света" —с грустью заметил: "А меня все-таки бранить будут!" Самоодобрение предложенного Ростопчиным дипломатического плана Императорвыразил в следующих торжественных словах, помещенных сверху докладнойзаписки: "Апробуя план ваш, желаю, чтобы вы приступили кисполнению оного. Дай Бог, чтоб по сему было". Трудно сказать,насколько Ростопчин успел подвинуть выполнение этого плана. Занятыйтысячею других очередных дел, он не мог отдаться целиком этому делу ипостоянно должен был отвлекаться в сторону, но во всяком случаекоренной перелом внешней политики Павла? был произведен при егонепосредственном участии не только в виде наложения эмбарго наанглийские суда, но и в виде заключения ряда конвенций овосстановлении вооруженного нейтралитета против Англии. В частностиже для осуществления нового курса политики Императора Павла? былаучреждена в С.-Петербурге конференция под председательством графаРостопчина, главным предметом деятельности которой было осуществлениесоюза трех Северных морских держав с целью положить конец своеволиюанглийских крейсеров. Ростопчину удалось довольно легко склонить кэтому союзу Швецию, которая охотно пошла навстречу планам ИмператораПавла и согласилась наложить эмбарго на британские корабли, но Данияуклонилась от этого. Тогда Р., дабыпринудить иДанию примкнуть к союзу, предложил отозвать Русского посланника изКопенгагена.

Вместосамого Ростопчина в Париж был послан генерал Спренгпортен,назначенный официально для приемки пленных, но проекты Ростопчинастолкнулись при этом с собственными планами Наполеона, переговорызатянулись, — а вскоре Ростопчину пришлось покинуть постМинистра иностранных дел. Необходимо, прочем, заметить, что всеописанное усвоение Павлом I политической системы Ростопчина надопринимать со значительнымиоговорками, нина минуту не забывая личных особенностей этого Государя, который недопускал никакого противодействия малейшим своим желаниям. СамРостопчин впоследствии писал, что он не мог иметь своей системы "приГосударе, который все хотел делать сам, который требовал, чтобыповеления его исполнялись немедленно... Приходилось наблюдать крайнююосторожность, ловить благоприятные мгновения и пользоваться добрымрасположением его духа, чтобы достигнуть отмены отданного приказания,разубедить его в чем-либо и склонить к мерам, которые почитал ялучшими". Другим результатом дипломатической деятельностиРостопчина было его содействие благополучному окончанию завязавшихсяв то время переговоров Павла? с последним Грузинским Царем ГеоргиемXII. Хотя самый факт присоединения Грузии произошел лишь приАлександре I, когда Ростопчин был отстранен от дел, тем не менее, всяпочва для присоединения этого царства к России была подготовленаименно им. Будучи уполномочен Павлом? вести переговоры с Грузинскимипослами, Ростопчин еще 14-го ноября 1800 г. объявил им о решенииИмператора принять во всегдашнее подданство Царя и весь его народ.Согласно утвержденной Павлом? записке Ростопчина, предполагалось,принимая Грузию в Русское подданство, не чинить населению ее особыхстеснений в их внутреннем управлении. Он находил возможнымпредоставить им право выбирать судей, гражданских и духовныхпредставителей и только для общего надзора находил нужнымкомандировать в Тифлис Русского чиновника, который бы следил заправосудием и порядком внутреннего управления. Он предлагал такжеПавлу? обещать Георгию XII сохранение за ним права на престол досамой смерти, а после его кончины утвердить его сына Давида в званиигенерал-губернатора с титулом Царя и таким образом причислить самуюстрану к числу Русских губерний, под названием "ЦарстваГрузинского". Он настоял также, чтобы, для защиты присоединяемыхземель, были посланы на Кавказ новые войска. Самый план присоединениябыл им выработан такой. Двое из прибывших в Петербург Грузинскихпослов, посланных Георгием XII хлопотать о присоединении Грузии кРусской державе, должны были отправиться обратно, чтобы отвезти Царюусловия, на которых Павел I согласился принять Грузию под своепокровительство и, заручившись как согласием самого Георгия, так иГрузинского народа, вернуться в С.-Петербург. В письме к Георгию XIIРостопчин просил его, по рассмотрении условий, не задерживать послов,но, в случае согласия, утвердить их своею подписью и возвратить вПетербург вместе с благодарственною грамотой. Одновременно же онпредложил посланному Павлом? на Кавказ Кноррингу прилагать всеусилия к тому, чтобы до момента опубликования манифеста оприсоединении Грузии "вещи в той земле остались в первобытном ихположении"; советуя тому же Кноррингу успокоить Грузинскихпослов насчет их соседей, он указывал ему на всю важность выполненияэтого для успешного окончания его миссии; если, писал он ему, "всеприведено будет в должный порядок, — и мы будем иметьудовольствие соучаствовать в деле, столь Богу и Государю угодном".Но когда вслед за тем осуществление этого плана замедлилосьвследствие неожиданной кончины самого Георгия XII, который умер ещедо возвращения послов в Тифлис, Ростопчин постарался заинтересоватьПaвла I в немедленном же присоединении Грузии, указав ему на тупользу, которую может сказать России этот край на случай возможныхстолкновений с Англией, а также по отношению к Турции, в случаеобострения Восточного вопроса, и настоял на обнародовании вПетербурге манифеста о присоединении этого царства 18-го января 1801г. Эта мысль так понравилась Павлу и, что он живо интересовалсяположением вопроса о Грузии и задолго еще начал готовиться кторжественной встрече Грузинских послов. Продолжая еще в январе 1801г. вести переговоры с оставшимся в Петербурге послом Георгия XII,князем Чавчавадзе, Ростопчин подтвердил ему незыблемость прежнихусловий, на которых, согласно манифесту, Грузия присоединялась кРоссии на вечные времена. Таково было участие Ростопчина в этом деле.

Завремя деятельности Ростопчина в Коллегии Иностранных Дел, емупришлось участвовать в составлении и ратификации следующих договоровс различными иностранными державами: 17-го ноября 1798 г. Ростопчинучаствовал в заключении договора с Неаполитанским двором сроком на 8лет, по которому Россия обязывалась охранять союзника против Франциии вместе с Турцией брала на себя охрану Сицилийских берегов. 16-годекабря того же года им был заключен 12-летний дружественный договорРоссии с Португальским двором, заключавший в себе 37 статей,касавшихся главным образом торговли и мореплавания, а 17-го декабряпри его участии был подписан оборонительный союз с Великобританиейпротив Франции, по которому Россия обязывалась выставить для войны45-тысячное войско, Англия же должна была содержать его на свой счет.В 1799 г. 10-го июня Р. подписал новую конвенцию с Англией,изменявшую несколько условия предыдущей, но носившую по-прежнемуоборонительный характер и направленную против успехов революционнойФранции; по этой конвенции проектировалось изгнать французов из семисоединенных островов: Корфу, Занта, Кефалонии, Сант-Мавра, Итаки,Пикса и Чериго и образовать из последних Греческую республику.Согласно этой конвенции Россия выставляла всего 17593 человека, аВеликобритания — от 8000 до 13000 и, кроме того, на последнююбыло возложено прокормление союзной армии и снабжение Русскойкавалерии лошадьми. В том же 1799 г. Ростопчиным были заключены иподписаны, в качестве первоприсутствующего члена Коллегии ИностранныхДел, несколько других оборонительных договоров с Европейскимидержавами, а именно: с Португалией (7-го сентября 1799 г.); обестороны уславливались о взаимной помощи для охраны союзных владений,а также для поддержания спокойствия в Европе. Россия обязываласьвыставить в случае надобности 6000 пехоты, а Португалия должна была вподобном же случае прислать на помощь своей союзнице 6 военных судов.20-го сентября того же года был заключен договор с Баварией, покоторому Император Павел I брал на себя защиту Баварских владений иих охрану при заключении общего мира, а также брался ходатайствоватьперед Великобританией о назначении Баварии денежной субсидии насодержание 20000 отряда регулярного войска; Бавария же ограничиваласьлишь признанием Павла? великим магистром ордена св. Иоаннаиерусалимского и соглашалась восстановить этот орден в своихвладениях. Наконец, 17-го октября 1799 года был заключен и подписанРостопчиным 6-летний оборонительный договор со Швецией; обе державыобязывались иметь наготове и немедленновыставлять, вслучае надобности, вспомогательные войска: Россия — 12000пехоты, 4000 кавалерии, 9 линейных кораблей и 2 фрегата, а Швеция —8000 пехотинцев, 2000 конных, 6 линейных кораблей и 2 фрегата.Жалованье вспомогательному войску уплачивала та сторона, котораяприбегала к посторонней помощи. Обе державы, кроме того, обязывалисьво время войны не вступать в переговоры о мире или перемирии безвзаимного согласия, и, наконец, особой статьей договора разрешалосьШведскому королю ежегодно закупать в Русских Балтийских портах по50000 четвертей хлеба, не платя за него пошлины.

16-гоавгуста 1800 года Павел I поручил Ростопчину вместе с графом Панинымсоставить текст декларации, которою Русский Император приглашалДатского, Прусского и Шведского королей возобновить вооруженныйнейтралитет, существовавший между этими державами в 1780 году противАнглии. На основании этой декларации Ростопчиным были заключеныследующие две конвенции: одна тогда же со Шведским двором о защитесвободного мореплавания; 6-го декабря такая же конвенция былаподписана и с представителями Пруссии, а 15-го февраля 1801 года (т.е., уже после ухода Ростопчина из Коллегии Иностранных Дел) к нейпримкнула, наконец, и Дания.

Следуеттакже упомянуть, что Ф. В. Ростопчину неоднократно удавалосьудерживать вспыльчивого и неуравновешенного Павла Петровича отрискованных шагов, последствием которых должно бы было бытьобъявление войны; три раза, по его настояниям, отменялось объявлениевойны с Пруссией, и дважды он предотвратил разрыв дипломатическихсношений с Австрией. Удавалось ему равным образом удерживать Павла иот других рискованных шагов; так, напр., со слов младшего сынаРостопчина — графа Андрея Федоровича, известен следующийэпизод, характеризующий отношения Ростопчина к Государю. Однажды, вовремя парада, Павел Петрович заметил, что сукно, поставляемоеРусскими фабрикантами для солдатских мундиров, никуда не годно.Взбешенный этим, он, возвратясь во дворец, тотчас же послал заРостопчиным и приказал тому немедленно же, в его присутствии,написать графу Воронцову, чтобы тот передал поставку сукон для всейРусской армии Английским фабрикантам. Ростопчин пытался возразить,что это распоряжение должно повлечь за собой закрытие всех Русскихфабрик, разорить их владельцев и т. п., но его возражения лишьраздражали Государя, и он все-таки принужден был написать это письмо.Государь прочел его, подписал и приказалотправить. Ноперед отправкой Ростопчин успел сделать к письму приписку, поместивпосле подписи Государя следующее обращение к своему Лондонскомудругу: "Не выполняйте этого повеления, потому что он не в своемуме". Но Павел?, ходивший в это время по своему кабинету,заметил, что Ростопчин снова взялся за перо. "Мне сдается,Милостивый Государь, — обратился он тогда к Ф. В., — чтовы осмелились что-то прибавить к моему приказанию". Ростопчинутвердительно ответил и подал Государю письмо. Тот прочел приписку,побледнел, начал нервно ходить взад и вперед, но через несколькомгновений овладел собой и, бросив письмо в пылавший камин, обнялРостопчина и сказал ему: "Спасибо тебе, ты прав; молю Бога,чтобы все мои слуги могли походить на тебя". В качествепервоприсутствующего Коллегии Иностранных Дел, граф Ростопчинозаботился выработкой новых штатов, которые и были введены при нем,но сам он все время довольствовался жалованьем, полагавшимся третьемучлену Коллегии, хотя исполнял обязанности Канцлера. Впрочем, поотзывам некоторых современников, Ростопчин оставался при этом не внакладе, так как только за заключение договоров и бракосочетаний,помимо наград орденами, успел получить за годы своей дипломатическойкарьеры свыше 300000 рублей деньгами.

Одновременнос деятельностью в Коллегии Иностранных Дел Ростопчину приходилосьнести еще и другого рода обязанности. 31-го мая 1799 г. на имя графаРостопчина последовал следующий указ: "Для приведения в желаемыйпорядок Почтового Департамента вообще, всемилостивейше повелеваем Вамбыть Главным Директором оного... и по всем делам относитьсянепосредственно к Нам, оставляя в прежних должностях".Деятельность Ростопчина в качестве Главного Директора ПочтовогоДепартамента выразилась, между прочим, в том, что 24-го апреля 1800г. был санкционирован его доклад о постепенном развитии в России сетипочтовых станций. Вместо существовавшей в то время 81 станции,Ростопчин проектировал довольно густо покрыть всю Россию сетью новыхконтор и станций; всего было намечено им к открытию 377 губернских иуездных контор и 2975 почтовых станций. Но самому Ростопчину удалосьлишь приступить к осуществлению этого обширного проекта. В том жегоду им был введен весовой и полупроцентный сбор с денежных сумм ипосылок; при нем же, наконец, впервые была введена пересылка почтоюденег за границу. Впоследствии Р. ставил себе в заслугу то, что принем доходы почтового ведомства удвоились вследствие прекращения имзлоупотреблений и краж. Кроме того, он настоял на отмене проектабывшего Московского, а затем и С.-Петербургского Почт-директораПестеля, который, под предлогом усиления почтовых доходов, предлагалзапретить перевозку писем иначе, как по почте, и проектировалнаделить губернаторов, комендантов и вообще представителейадминистрации правом обыскивать всех проезжающих и конфисковатьперевозимые ими письма.

Благодарянастояниям Ростопчина, было введено отбывание рекрутской воинскойповинности в Лифляндии, Эстляндии, Финляндии и в Польских губернияхнаравне с остальными частями Империи. Он выхлопотал также указ обучреждении 80 командорств, каждое с доходом не менее 300 рублей вгод, для офицеров, отличившихся на войне, и их семей.

28-гоиюля того же 1799 года, за усиленную деятельность, Ростопчин былнагражден орденом св. Апостола Андрея Первозванного. На Ростопчина,кроме того, было возложено с 1799 г. заведование делами побракосочетаниям и ему же поручалось Императором проведение целогоряда других дел, часто в обход и устранение других ближайшихпомощников Павла?. Из этой деятельности Ростопчина здесь следуетотметить его упорную борьбу с иезуитами, которую он провел вместе сепископом Станиславом Сестренцевичем. Последний представил черезРостопчина сочиненный им Регламент для церквей и монастырейримско-католического исповедания в Российской Империи, каждыйпараграф которого являлся чувствительным ударом как для иезуитов, таки для всего черного духовенства, так как указывал на злоупотребленияих. Регламент этот был утвержден Павлом, а кроме того, по настояниямграфа, Государь издал еще в 1798 г. особый указ об уничтожениисъездов католического духовенства, Эти многообразные обязанностиотнимали у Ростопчина весь день, так что часто у него не было нетолько свободной минуты на необходимый для поддержания здоровьямоцион, но порой и для еды. "В четыре года адской работы, —писал он сам: я разрушил себе здоровье и пришел к уверенности, чтосмерть застигнет меня врасплох..." Тяжесть служебныхобязанностей, возложенных на него Павлом I, усиливалась еще более тоюатмосферой, которая постепенно скоплялась вокруг Государя. Из-занеуравновешенности Павла? никто не мог поручиться за то, чтоготовить ему завтрашний день. Еще в декабре 1798 года Ростопчинупришлось испытать на себе самом перемену в расположении Императора:за то, что, будучи тяжело болен, он не мог быстро явиться по зовуГосударя (Ростопчин жил тогда на Английской набережной), ему быловообще запрещено являться ко двору. Но эта вспышка Павла? на своеголюбимца была лишь мимолетной и снова прошла, благодаря заступничествуКутайсова. Когда обиженный этой немилостью Ростопчин подал прошениеоб отставке или хотя бы только об отпуске для лечения, Павел Iотказал ему и в том, и в другом, приказав вступить в отправлениепрежней должности с 8-го декабря 1798 г.

ОднакоРостопчин, по-прежнему пользуясь расположением Государя, начиналуже тяготитьсяслужбою. Он чувствовал себя не вполне приспособленным к придворнойатмосфере, значительно усложнившейся в последние годы царствованияПавла?, где все должны были быть всегда начеку и где нельзя было неиметь врагов. "На меня косо смотрят в публике, — писалРостопчин своему другу в Лондон, — полагая, что я пользуюсьдоверием Государя, которого не любят. Многие министры подозреваютменя в приверженности к демократическим началам, потому что я былблизок с графом Кутайсовым, находившимся под влиянием француженкиШевалье, муж которой слывет ярым якобинцем. Я убежден, чтоИмператрица и Наследник терпеть меня не могут..." "Яненавижу происки, — писал он в другом письме; если бы даже яхотел ими заняться, то мой характер и моя наружность представляют ктому неодолимое препятствие... Я не обнаруживаю самой слабойчеловеческой струны, — именно корыстолюбия. Я ничего не просилдля себя и не буду просить. Это знают и это-то не нравится..."Ростопчин, действительно, выделялся среди других придворных Павла?своею щепетильностью относительно личных просьб, Император самникогда не забывал своего любимца и, помимо беспрестанных служебныхнаград, знаков отличия и поместья, пожалованного во время коронации,подарил Ростопчину в разное время более 3000 душ крестьян в Орловскойи Воронежской губерниях и, кроме того, особо 33000 десятин земли впоследней губернии. В апреле 1799 года он даже предложил своемуфавориту княжеский титул, но Р. предпочел отказаться от этой новоймилости, упросив Государя, вместо того, произвести его старика-отца вчин действительного статского советника и наградить его орденом св.Анны 1-й степени. В рескрипте Павла? по этому поводу говорилось: "заверность и преданность нашего действительного тайного советника графаРостопчина и в знак нашего к нему благоволения, всемилостивейшежалуем отца его, отставного майора Ростопчина, в наши действительныестатские советники, увольняя его от всех дел". Кроме того, самРостопчин был награжден следующими иностранными орденами: Французским— св. Лазаря, Неаполитанским — св. Фердинанда, Баварским— св. Губерта и Сардинскими: св. Маврикия и Аннонциады,(последний орден давался весьма немногим и считался весьма важным).Наконец, 14-го марта 1800 г. он был назначен членом СоветаИмператора. Но, несмотря на все эти почести, Ростопчин все более иболее тяготился своей службой при Павле?. Его, прежде довольноблизкие отношения к князю Безбородку испортились, когда последний, вовремя размолвки Ростопчина с Павлом I, выказал по отношению к первомухолодность и этим восстановил его против себя. Но, разойдясь сБезбородком, Р. должен был почувствовать себя почти одиноким средитолпы придворных Павла. Это чувство одиночества еще более усилилось,когда при дворе стало возрастать влияние графа Палена, назначенногона пост Петербургского военного губернатора. Последний постаралсяпоссорить Ростопчина с графом Кутайсовым и без труда добился этого. Вто же время, с усилением Палена, влияние Ростопчина на Императораначало заметно падать, чего он также не мог не заметить. Все этодолжно было действовать на Ростопчина, а те интриги, жертвой которыхон вскоре стал и которые постоянно заставляли его самого бытьнастороже, еще более ухудшили его положение. Он начал в это времяжаловаться на свою участь: "Труды мои напрасны. Я ни на что негоден и только убиваюсь, глядя на то, что делается и чемувоспрепятствовать я не могу". Ему приходилось в это времятщательно обдумывать каждый свой шаг и малейший поступок, чтобы недать случайно оружия против себя в руки врагам и тайным завистникам.Но борьба все-таки оказалась для него не по силам. Собственнымируками Ростопчину пришлось подписать, в начале апреля 1800 года,отставку своего друга, Лондонского посла графа С. Р. Воронцова.Пересылая ему этот рескрипт, он присовокуплял в записке, написаннойшифром, к которому он все чаще должен был в это время прибегать и всвоей личной переписке: "Видите, что мне приходится подписывать,и могу ли я оставаться. Если с вами так поступают, чего ждать мне?".Он, как видно, предчувствовал, что ему не удержаться долго на своемместе. Охлаждение к себе Павла? он в это время объяснял проискамивраждебной партии графа Панина, которая ему мстила за разрушение еепланов: "За разрушение союза с коварным Венским двором означенычетыре жертвы: князь Суворов, граф С. Р. Воронцов, Англия и я. Трипервые принесены, а я еще остался, но весьма холодно и спокойноожидаю своего жребия". Временно, затем, его положениеулучшилось, когда Павел I принял его мемориал о внешней политикеРоссии и поручил ему, в октябре 1800 года, приступить немедленно кего выполнению. Но улучшение это было очень непрочно, и, начиная ужес декабря того же года, Ростопчин снова начал думать о своейотставке. "Мне противно покидать службу на 38-м году возраста,но я сказал себе, что оставаться долее нельзя", — писал онв конце 1800 г. Воронцову. В другом письме, адресованном неизвестномуи писанном почти накануне отставки, он выражается еще определеннее исо свойственной ему резкостью: "Я не в силах долее боротьсяпротив каверз и клеветы и оставаться в обществе негодяев, которым янеугоден и которые, видя мою неподкупность, подозревают, и — небез основания, что я противодействую их видам. Лишь бы мне позволилижить в Воронове (недавно приобретенное им имение под Москвою) сженой, — вот чем ограничивается все мое домогательство".Непосредственным поводом, повлекшим за собою окончательное удалениеРостопчина от Павла?, послужило следующее обстоятельство. Заведуя, вкачестве Директора Почт, перлюстрацией писем, Р. обратил однаждывнимание на одно письмо, не совсем ясное по содержанию и сильнонапоминавшее ему почерк ненавистного графа Панина, в то время ужеудаленного от двора и даже сосланного в Москву. Письмо показалосьРостопчину подозрительным, и он, не долго думая и не проверив своихдогадок, тотчас же представил его Павлу?, заявив, что письмопринадлежит Панину. Привыкший доверять своему верному слуге во всем,Павел I поверил ему и на этот раз, тем более, что почерк письма и емупоказался схожим, и тотчас же отдал приказ уличить графа Панина исослать его за 2000 верст от Москвы. Но скоро Ростопчину пришлосьраскаяться в том, что он так легкомысленно отдался чувству ненавистипротив Панина, забыв свою обычную осторожность: нашелся истинныйавтор письма, который, из чувства расположения к Панину, открыл своеимя и объяснил истинный смысл своего письма, вообще довольноневинного. При посредстве Кутайсова, который в это время уже былвраждебно настроен графом Паленом по отношению к Ростопчину, обо всемэтом было доложено самому Павлу?. Доводы этих лиц были так энергичныи так убедительны, что Государь не мог ни на минуту усомниться в ихистинности и, говорят, при этом воскликнул: "Ростопчин —настоящее чудовище! Он хочет сделать меня орудием своей личной мести;так пусть же последствия ее падут на него самого!".

20-гофевраля 1801 года, т. е. ровно за 3 недели до кончины Павла?Ростопчин был по прошений уволен от всех занимаемых им должностей счином действительного тайного советника; ему кроме того былоприказано отправиться к себе в подмосковное имение, куда он вскоре жеи уехал вместе с семьей. Эта немилость Павла? к Ростопчину, которыйдо того почти не переставал пользоваться доверием Государя, казаласьвсем худым предзнаменованием. Действительно, она не замедлила повлечьза собой ряд других перемен. С удалением Ростопчина Император лишилсяпоследнего из своих прежних любимцев, преданных ему во всяком случаеискренно и которых ему теперь не кем было заменить. Сам Р.впоследствии не раз заявлял, что не будь он удален из Петербург ипродолжай занимать пост Директора Почтового Ведомства, он несомненнорасстроил бы план заговорщиков. Быть может, подобное заявление его ислишком самоуверенно, но несомненно то, что он являлся большойпомехой для графа Палена, который поэтому и постарался отстранить егоот Павла.

Оцениваяразностороннюю деятельность Ростопчина при Павле?, котораянеоднократно подвергалась голословному осуждению, мы должны признать,что он отдавал этой службе все свое время, не щадя здоровья, иоказывал более или менее значительное влияние на ход как внешней, таки внутренней политики почти во все время царствования этого ГосударяЗа исключением двух весьма коротких перерывов он в продолжениепятидесяти месяцев был крупным деятелем этого царствования.Необходимо также признать, что Ростопчин, наряду с графом Паленом иКутайсовым, пользовался действительным значением при Павле I. Егонельзя ставить в один ряд со всеми прочими крупными и мелкимицаредворцами, постоянно окружавшими Императора и известными, вистории под именем "гатчинцев", т. е. людьми, умевшими сусердием и точностью исполнять волю государя, но которые, неотличаясь ни умом, ни образованием, сказались не в состояниивозвыситься до более широкого понимания государственных задач, новсегда привыкли следовать букве велений Императора, а не духу их.Павел I вскоре же раскаялся в своей вспыльчивости по отношению кРостопчину. Всемогущество Палена начинало его тяготить и даже пугалоподозрительного монарха. Существует рассказ, очень характерный, хотяи похожий на анекдот, что в одну из таких минут он, тайком от Палена,написал своему старому любимцу письмо, в котором просил забыть обидуи немедленно вернуться в Петербург. Но так как это письмо былоотправлено по почте, оно не миновало рук графа Палена. Последний наследующее утро показал его самому Императору, заявив, что под егоруку подделываются враги. Смущенный, Император принужден былпромолчать, дабы не показать, что он сам был автором этого письма.Таким образом попытка эта успеха не имела. Впрочем, известна и другаяверсия, согласно которой Имп. Павлу удалось переслать Р. короткуюзаписочку, состоявшую всего из пары строк: "Возвращайтесьнемедленно; вы мне крайне необходимы. Павел". Согласно этойверсии, Ростопчин поспешил исполнить желание своего государя, но едвауспел он приехать в Москву, как там уже стало известно оскоропостижной смерти Павла?. Прямолинейный по своей натуреРостопчин тем с большим осуждением отзывался о тогдашних событияхпридворной жизни, что к покойному Государю он был действительноискренно привязан и сохранил это чувство до конца своей жизни. Он невоздерживался от резких осуждений как всей партии Палена, так исамого Александра Павловича, а так как суждения эти не оставались дляпоследнего тайной, то и помимо прочих причин они должны были отдалятьРостопчина от молодого Государя. Известно, напр., что до сведенияАлександра Павловича дошло письмо Ростопчина, писанное им в 1806 г,своей свояченице княгине Голицыной, в котором он высказывалуверенность, что Аустерлицкое поражение явилось "божескимнаказанием" за 12-ое марта. Но помимо этого у Ростопчина сАлександром Павловичем были, конечно и старые счеты, под влияниемкоторых он, еще задолго до кончины Павла, писал графу Воронцову вЛондон, что Наследник его "ненавидит"; наконец, молодойгосударь, являвшийся во многом полною противоположностью своему отцу,поспешил с первых же шагов своего царствования окружить себя теснымкругом молодых сподвижников, воодушевленных прогрессивнымистремлениями, и сперва заодно с ними, а позднее рука об руку соСперанским энергично принялся за обновление и переустройствобольшинства сторон государственного порядка. Ростопчин по своимвзглядам и административным навыкам совершенно не гармонировал свеяниями нового царствования; он не сочувствовал большинству реформ,проводимых Александром?; на попытки последнего приняться заразрешение крестьянского вопроса путем уничтожения крепостного правасмотрел с нескрываемым ужасом, пророча России все беды и напасти,которые пришлось пережить в эпоху революции Франции; к сподвижникамже Александра Павловича он также не мог питать особых симпатий,считая их либо "мальчишками", либо выскочками, вродеСперанского. Все это, вместе взятое, совершенно лишило еговозможности возобновить при Александре I свою служебную карьеру.

Оставшисьне у дел, Ростопчин посвятил свои силы деятельности на поприщеулучшения отечественного сельского хозяйства. Такое стремление ксельскому хозяйству родилось у него, вероятно, не сразу, а скореевсего под влиянием забот о приведении в порядок его собственного,довольно значительного, но обремененного долгами имущества. Незадолгодо выхода в отставку при Павле I Ростопчин приобрел под Москвой (в 50верстах по старой Калужской дороге) получившее впоследствии, в 1812году, всеобщую известность поместье Вороново (принадлежавшее затемграфу Шереметеву, а ныне г. Сабурову). Кроме того, он располагалзначительным количеством земли в Орловской и Воронежской губерниях.Поселившись сперва в Воронове, Ростопчин предался разного родахозяйственным заботам и вскоре действительно упорядочил свои дела. Ноне довольствуясь достигнутыми результатами, а быть может и тяготясьоднообразием деревенской жизни, Р. вскоре решил повести своехозяйство шире, сделав его некоторым образом образцовым; с этой цельюон стал разводить сперва у себя в Воронове, а затем и в других своихимениях хорошие по роды скота, выписывая из Англии овец и баранов, ссевера России — рогатый скот, а из Англии и Аравии скаковыхлошадей. Вскоре у него образовался конный завод в селе Воронове(основан в 1802 г.); позднее другой такой же завод был учрежден им вселе Анне, Бобровского уезда Воронежской губернии, куда в 1812 г.были переведены и все лошади Вороновского завода. Относясь серьезно кконскому спорту, Р. ставил целью своей деятельности на этом поприщеполучение такой породы лошадей, которая, обладая высокими качествамианглийских и арабских скакунов, в то же время всего лучше отвечала быусловиям Русского коннозаводства. В качестве коннозаводчика Р. частоне шел вслед за другими, а применял им самим продуманные методы иприемы, в результате применения которых выпускаемые им лошадидействительно отличались некоторыми настолько своеобразнымикачествами, что даже создалась особая порода их, известная под именем"Ростопчинской", пользовавшаяся довольно долго заслуженнойславой и не однократно побеждавшая на скачках и бегах. Аннинскийзавод Ростопчина продолжал существовать до самой смерти Р., а затемперешел во владение его сына графа Андрея Федоровича Ростопчина ипоследним был продан в 1845 г. Главному Управлению ГосударственногоКоннозаводства в количестве 240 голов.

Помимоконского завода, как мы уже упоминали, Р. заботился и о разведении иулучшении пород домашних животных, причем его преимущественноевнимание было обращено, однако, не на них, а на улучшение и развитиевсей вообще техники сельского хозяйства. Имея это в виду, он нетолько производил сам опыты по усовершенствованию русской простойсохи, по устройству разного рода молотилок, но и задался цельюсоздать у себя в имении образцовую школу сельского хозяйства, вкоторой как его собственные крестьяне, так и крестьяне соседнихпомещиков могли бы получать элементарное, но по возможностивсестороннее знакомство с основными правилами сельского хозяйства.Такая школа позднее была действительно основана им в Воронове;преподавание в ней было поручено двум шведам: Паттерсону и Гумми. Споступавших в нее чужих крестьян взималась самая малая плата; ученикимогли приобретать на льготных для себя условиях усовершенствованныеорудия, а также образцы семян и удобрений. Срок обучения не превышалвосьми месяцев. Во время жизни в Воронове Р. сохранял за собойруководство деятельностью этой школы, уделял ей немало забот ипопечений и даже попробовал выступить в печати с пропагандой своихсельскохозяйственных затей, защищая, между прочим, отечественную сохув противовес английскому плугу. В этом первом выступлении Р. ужечувствуется его привязанность ко всему русскому и протест противиностранных новшеств: "То, что соделалось в других землях векамии от нужды, мы хотим посреди изобилия у себя завести в год. Теперьпроявилась скоропостижно мода на английское земледелие, и английскийфермер столь же начинает быть нужен многим русским дворянам, какфранцузский эмигрант, итальянские в домах окна и скаковые лошади взапряжку". Одновременно с этим не прекращал он и своихсобственных хозяйственных занятий, ради которых часто вставал в пятомчасу утра, проводил целые дни в поле, то пробуя засевать озимыйячмень, американский овес, сирийскую и мексиканскую пшеницу, топроизводя опыты по унавоживанию полей землей из пруда или купороснойкислотой. Одно время он так измучился от забот и хлопот, что, в связис запутавшимися делами, хотел было продать свое Вороново в казну,дабы, благодаря этой операции., покрыть свои долги; он даже сделалкое-какие шаги в этом направлении через В. П. Кочубея, но покупка этане состоялась, — и все осталось по старому.

ЖизньР. в Воронове была довольно однообразной и уединенной; он, правда,пробовал развлекаться музыкой, а также позаботился обставить свойдом, заново им самим перестроенный, возможно пышнее, не жалея средствна украшение его произведениями искусства; но, несмотря на это, он исам почти не ездил к соседям, и еще реже принимал их у себя. Егоотношения к крестьянам складывались также не всегда благоприятно.Крепостник по убеждению и русский барин времен Екатерины по природе,Р. считал себя "отцом" своих крепостных. В то же время онне был охотником до всякого рода новшеств; и хотя, с одной стороны,напр., известно, что он простил своим крестьянам свыше 30000 недоимкиза забранные ими хлеб, лес и т. п. предметы, но за то с другой —ни за что не соглашался отпускать их на оброк, грозя сослатьнепокорных в Сибирь. Хотя установленное им обложение не было слишкомтяжелым, однако, крестьяне тяготились им. Но сельское хозяйство всеже не могло захватить Ростопчина всецело; даже отдаваясь ему, он непереставал надеяться, что его устранение от государственной службылишь кратковременно и вплоть до 1812 г. предпринимал целый рядпопыток приблизиться к Александру Павловичу. Одна из первых такихпопыток его относится к тому моменту, когда Россия в 1806 годуочутилась перед возможностью кровавого столкновения с Наполеоном.Изданный Александром I манифест об учреждении по губерниям ополчения,породил у Ростопчина надежду, что молодой Государь, принужденныйтяжелыми обстоятельствами, должен будет вспомнить о верных слугахсвоего отца,...и он счел поэтому уместным напомнить ему о себеписьмом от 17-го декабря 1806 года, стараясь обратить его внимание наопасность, которую могли представить оставшиеся в России иностранцы,поспешившие принять Русское подданство. По его мнению, все они почтипоголовно являлись тайными врагами России и были заняты пропагандойосвободительных идей среди крепостного населения, которое, по словамграфа, "уже ждет Бонапарта, дабы быть вольными". Дляпрекращения этой пропаганды, а равно и в целях поддержаниядворянского сословия, Р. просил Александра I: "Исцелите Россиюот заразы и, оставя лишь духовных, прикажите выслать за границусонмище ухищренных злодеев, коих пагубное влияние губит умы и душинесмыслящих подданных ваших". Одновременно с этим письмом Р.решил выступить также в качестве народного трибуна, чтобы бороться сувлечением верхов Русского общества французским языком, искусством,правами, воспитанием и т. д. С этой целью он написал в Москве в 1807г. небольшую статейку, носившую заглавие "Мысли вслух на Красномкрыльце". В ней автор говорит устами "Ефремовскогодворянина, отставного подполковника Силы Андреевича Богатырева",который никак не может понять близорукости своих соотечественников, вособенности молодежи, не только одетой, обутой по-французски, но исловом, и делом, и помышлением французской", которой "отечество·— на Кузнецком мосту, а царство небесное — в Париже".Основная мысль автора высказана им в самом начале брошюры: "Господипомилуй! Да будет ли этому конец? Долго ли нам быть обезьянами? непора ли нам опомниться, приняться за ум, сотворить молитву и, плюнув,сказать французу: Сгинь ты, дьявольское наваждение". Бичуяподражательность Русских людей, автор не забывал и французов иизливал на них потоки своего желчного остроумия: "Что за народэти французы!", восклицал он: "копейки не стоят, смотретьне на что, говорить не о чем. Врет чепуху, ни совести нет... вофранцузской всякой голове ветреная мельница, гошпиталь и сумасшедшийдом. На делах они плутишки, а на войне — разбойники..."Особенно сильна была его ненависть к Наполеону, которого он сравнивалс угорелой кошкой, мечущейся из угла в угол. "Что за АлександрМакедонский! — восклицал по адресу Бонапарта автор. —Мужчинишка в рекруты не годится: ни кожи, ни рожи, ни виденья. Разударить, так след простынет и дух вон; а он лезет вперед нарусских..."

Втаком духе, "простым" слогом был составлен весь памфлетРостопчина, вызвавший в свое время оживленные споры и толки. Его сособым сочувствием приняли в Москве в купеческой среде. Сам граф нерешался первоначально выпустить в широкий свет свой литературныйопыт, который ходил по рукам лишь в списках. Но один из списков попалв Петербург и там был отпечатан, причем издатель внес в негокое-какие поправки. Между прочим была, к негодованию Р., добавленапохвала по адресу главнокомандующего русской армией в 1807 году Л. Л.Беннигсена,которого сам Ростопчин сознательно обошел молчанием, так как не могему простить его участия в заговоре против Павла?. Появлениепамфлета в печати вызвало ряд сочувственных отзывов, — междупрочим в "Московских Ведомостях"; но наряду сблагожелательным отношением встречались и возражения, причем в винуРостопчину ставили главным образом излишние резкости, над которымиохотно смеялись в устной беседе, но которые находили неуместными впечати. Сам Р. отнесся к успеху своего памфлета несколько иронически:"Ба! Опять в честь попал; смотри, пожалуй; дай Бог, чтоб в прокпошло!" — писал он после появления сочувственной заметки в"Московских Ведомостях". Но успех первого опыта все жеокрылил его надежды, так как давал во всяком случае исход еговынужденному восьмилетнему устранению от общественной деятельности. Вследующем же году Р. выступил с новым произведением в прежнем духе,но на этот раз с комедией в одном действии: "Вести, илиУбитой-живой". Комедия была представлена им Дирекции Имп.Московского театра и в первый раз была сыграна 2-го февраля 1808 г. Вней Р. вывел опять-таки того же С. А. Богатырева, как представителястарой России, противопоставляя его "модникам, сплетницам изараженным заморскими проказами". Олицетворением сплетниявлялась в ней Маремьяна Бабровна Набатова, на пустозвонстве ипреувеличениях которой автор построил фабулу своей комедии. Особымилитературными достоинствами последняя не отличалась, являясь скореерассуждением в лицах, чем драматическим произведением; впрочем, и самавтор преследовал главным образом публицистические цели, пропагандусвоих патриотических взглядов. Его alter ego — Богатыревпроизносил целые монологи, в которых между прочим, так определял своюлюбовь к родине: "Я люблю все русское, и если бы не был, тожелал бы быть русским, ибо ничего лучше и славнее не знаю: этобриллиант между камнями, лев между зверями, орел между птицами..."В новом произведении Ростопчина им было допущено немало намеков натогдашние нравы и привычки высших кругов русского общества; комедияпоэтому многих уколола не в бровь, а в глаз и многим не понравилась.Верхние ярусы театра встретили ее сочувственно, публика же лож икресел отнеслась к ней далеко не благосклонно, справедливо замечая,что многое в пьесе утрировано и пересолено. В Московском театре пьесаРостопчина пошла только один раз, но сценическая неудача объясняетсяне столько длиннотой действия и однообразием его развития, сколькоотмеченным выше неудовольствием известной части современного авторуМосковского общества, которая считала себя задетою сильно его пером ина его сатирические выходки смотрела, как на личности. — Р.пытался было оправдываться и с этой целью опубликовал в том же годудва составленных им письма: 1) "Письмо Веникова к СилеАндреевичу Богатыреву" и 2) "Ответ Силы АндреевичаБогатырева Устину Ульяновичу Веникову". Эта литературнаядеятельность если и не доставила Р. славы писателя, то все жезаставила вновь заговорить о нем. Впрочем, его писания неограничивались только что перечисленным. Помимо появившихся в печати,он составлял на досуге немало других едких памфлетов и комедий,выводя в них, под разными именами, многих из своих современников; новсе эти произведения, по свидетельству А. Я. Булгакова, обыкновеннопрочитывались только в тесном кругу знакомых графа и тотчас же, воизбежание огласки, предавались сожжению. Только одна повесть "Ох,французы!" избегла этой участи. Оценивая вообще участие графаРостопчина в литературном движении того времени, нельзя не заметить,что он почти всегда прокладывал самостоятельно дорогу, избегалподражаний модным течениям и направлениям, а его оригинальная манераписания довольно заметно выделяется на общем, довольно бледном фонеподражательной литературы того времени.

Нельзясказать, чтобы литературные выступления Ростопчина остались безвсякого влияния на тогдашнее Русское общество; они, быть может, невполне достигали той цели, какую преследовал их пылкий автор, но всеже производили известное впечатление и мало-помалу выдвинули самогоР. на авансцену общественной жизни. Между прочим, надо отметить, чтоуспех литературных выступлений графа Ростопчина окрылил надеждами С.Н. Глинку и послужил толчком, заставившим его взяться за издание"Русского Вестника". Сам Р. также близко интересовался этимизданием и даже принял в нем участие, выступив в одном из первыхномеров журнала с открытым письмом к издателю "РусскогоВестника".

ВокругР. в Москве постепенно стали группироваться некоторые элементыМосковского общества, но объединяла всех этих лиц не столькопривязанность к старине, сколько недовольство тем характеромправительственной политики, которой оставался верен Александр I, ·по крайней мере в первую половину своего царствования. Ростопчин же,почувствовав у себя под ногами некоторую почву, решил снова сделатьпопытку добиться доверия Александра. На этот раз он решил прибегнутьдля этого к посредничеству княгини Дашковой, жившей в то время вМоскве, и любимой сестры государя — Великой Княгини ЕкатериныПавловны. Последняя была особенно расположена к Р. и, благодаря еенастояниям, Александр? не только постарался скрыть своенерасположение к Ростопчину, так как все еще не мог простить ему егооткровенных писем, но и позволил ему представиться во время егопосещения Москвы в декабре 1809 года. Bел. Кн. Екатерине Павловнеудалось даже настоять на том, чтобы Император поручил Р. обревизоватьи представить отчет о состоянии Московских богоугодных заведений.Александр I отнесся тогда вообще довольно милостиво к Ростопчину и,между прочим, назначил его старшего сына Сергея камер-пажом. Можносебе представить, с каким рвением принялся Р. за выполнение скромной,но окрылявшей его надеждами на лучшее будущее задачи. Представленныйим в начале 1810 года отчет отличался редкой обстоятельностью ипродуманностью. Р. советовал в нем завести в смирительном доме,наряду с ткацкой фабрикой, кузнечные и столярные работы, как наиболеесоответствовавшие преследуемым тюрьмой целям исправления, обращалвнимание, что продолжительное неподвижное пребывание в остроге приспертом воздухе быстро разрушает здоровье и только приучает к лени;лиц же, не приписанных к помещикам и попавших в тюрьму за кражи, онсоветовал сдавать в солдаты. К отчету своему Ростопчин приложилписьмо на имя Государя, в коем заявлял, что нашел в тюрьмах немалослучаев неправосудия и имел возможность убедиться, как часто "лень,корысть и плутовство останавливают, даже уничтожают силу законов".Поэтому он просил Александра I разрешить ему лично сноситься сразличными учреждениями, если ему придется и в будущем наталкиватьсяна "злоупотребления, притеснения, явное нарушение законов иупущение пользы государственной ". Эта просьба его, однако, небыла уважена, хотя, в награду за произведенную ревизию, Александр Iназначил его, 24 февраля 1810 г., обер-камергером, но с правомчислиться в отпуску и не приезжать в Петербург; обязанности же,связанные с его званием, были поручены старшему обер-камергеру А. Л.Нарышкину.

Такимобразом и на этот раз бездействие Ростопчина не прекратилось. Такоеотношение Александра к Ростопчину продолжалось до самого нашествияНаполеона на Россию.

Припервых тревожных признаках приближения новой войны с французамиРостопчин решил ехать в Петербург и предложил себя Государю, "неизбирая наперед никакого назначения или места, но чтобы находитьсяпри его особе". Вместе с собою он взял и своего старшего сынаСергея, камер-пажа, чтобы зачислить его в армию. Государь принялРостопчина довольно милостиво, назначил его сына, тогда всего в чинегусарского поручика, адъютантом к Герцогу Ольденбургскому, говорил сним долго и подробно о своей решимости повести смертельную борьбу сНаполеоном и не только исполнил его просьбу, зачислив его состоящимпри своей особе, но и решился доверить ему весьма ответственный постМосковского Главнокомандующего. Делая это, Александр? не толькопреодолевал свое давнишнее нерасположение к Ростопчину, носознательно привлекал его к себе, как представителя партии "старыхрусских", содействием которой ему необходимо было заручиться вто критическое для России время. Граф Ростопчин был одним из самыхвидных представителей этой партии; общественное мнение Москвы давнона него указывало; за него же усиленно хлопотала Великая КнягиняЕкатерина Павловна, а также и многие влиятельные лица в Петербурге.На Ростопчина, как на достойного заместителя слишком дряхлого, апотому не годившегося быть Главнокомандующим Москвы в трудное времяграфа Гудовича Александру I указывал и Великий Князь Константин.Император пригласил Р. к себе в кабинет после обеда и там, после ряданастояний, убедил его принять на себя эту должность. "Императорнастаивал", пишет сам Ростопчин, "осыпая меня похвалами...и, видя, что я с трудом поддаюсь его убеждениям, заключил наконецсловами: Я этого желаю. Это уже было приказание, и я уступилпокорно". Согласившись на назначение, Ростопчин хотел получитьточную инструкцию, на которую бы мог опереться в своей предстоящейдеятельности, но Александр I уклонился от этого, заранее соглашаясьна утверждение ряда проектов Ростопчина. Последний, таким образом,должен был руководствоваться лишь общим Положением о губерниях,которое приравнивало должность Московского Главнокомандующего кдолжности генерал-губернатора. Между Государем и Ростопчиным былорешено хранить в тайне это предположение до отставки графа Гудовича.По возвращении в Москву, в конце марта, Ростопчин некоторое время былзанят исполнением некоторых частных поручений и в том числе заботамипо устройству мастерской для изготовления управляемого аэростата.Отставка Гудовича последовала только в конце мая и вслед за тем вВильне 24-го мая Государь подписал указ, коим Р. был назначенМосковским Военным Губернатором. Назначение это несколько разнилосьот первоначального предложения Александра Павловича — занятьпост Главнокомандующего в Москве; оно кроме того не соответствовалони прежним должностям Р., ни его званию обер-камергера и, наконец,должно было поставить его в странные отношения с Московскимгражданским губернатором, равным с ним по должности. Одновременно сэтим указом Александр I писал Ростопчину по поводу вынужденнойнекоторой отсрочки его назначения: "Только долг приличия,которое я должен был сохранить в отношении фельдмаршала, замедлилваше назначение... Я полагаюсь на вас и льщу себя уверенностью, чтовы оправдаете мое доверие". Но уже через несколько днейпоследовало новое Высочайшее повеление, от 29-го мая 1812 г., коимРостопчин назначался Главнокомандующим в Москве причем переименованбыл в генералы от инфантерии. Было ли первое назначение случайноюошибкой, тотчас же исправленной, или же сделано было Александром?сознательно, но Ростопчин, по-видимому, был несколько оскорбленпервым своим назначением и, получив вскоре Высочайшее повеление, вкотором он назывался уже "Главнокомандующим", решил выждатьофициального опубликования нового своего назначения. Об этом он писалв сдержанном тоне Имп. Александру Павловичу от 4-го июля. Но вскореповеление Государя о его назначении было обнародовано, — инедоразумение таким образом было устранено. Еще до официальногоназначенияРостопчина напост Главнокомандующего ему пришлось сыграть некоторую роль внашумевшей в свое время истории устранения и ссылки Сперанского. РольРостопчина в этом деле до сих пор не вполне разъяснена, но отрицатьее совершенно, как это пытался сделать он сам в своих воспоминаниях,невозможно. Уже само назначение Ростопчина, который ненавиделСперанского и выражался о нем не иначе, как "le misérableSperansky", состоялось под влиянием противной последнему партии.

Московскимнаселением назначение Ростопчина на ответственный постГлавнокомандующего было встречено различно. В то время, как одни изсовременников находили, что "Александр I был вдохновлен свыше,когда в преемники графу Гудовичу выбрал графа Ростопчина и все жителиМосквы чрезвычайно этому обрадовались...", — другиеотзывались о Ростопчине более сдержанно, не доверяя его опытности,такту и административным талантам. Но первые же шаги Ростопчина нановом поприще помогли ему расположить в свою пользу общественноемнение. Прежде всего он позаботился о том, чтобы стать доступнымнаселению, позволяя каждому приходить к нему с нуждами и жалобами; вэти жалобы он старался вникать подробно, часто самолично производилрасследования. Подчиненных своих он встретил сурово, строго,некоторых даже отправил, за провинности по службе, под арест;довольно часто производил объезды города, обращая внимание нанепорядки и быстро их исправляя. Вскоре Ростопчин приобрел славудеятельного и неутомимого начальника. Знание народной массы, еепривычек и слабостей еще более облегчало Ростопчину возможностьзавоевать ее симпатии. "Двух дней мне достаточно было,признавался он сам впоследствии, чтобы бросить пыль в глаза и убедитьбольшую часть жителей Москвы, что я неутомим и что меня видятповсюду". Для достижения своих целей — порядка иблагоустройства в столице — Р. не останавливался и передкрутыми мерами прибегая, напр., к палочной расправе, к высылкам,тюрьме по одним только подозрениям, не вполне проверенным; все это невредило его популярности. Он сознательно стремился к этойпопулярности, об ней постоянно писал Государю, ей же много уделилместа и в своих воспоминаниях о! 1812 годе, но стремился он к ней,по его словам, не как к заветной цели, а как к средству дляосуществления других планов — охраны Москвы и спасения России."Я очень хорошо понимал", говорит он, — что Москвапослужит примером для всей России, и употребил все старания, чтобыприобрести доверие и расположение ее жителей. Необходимо было, чтобыМосква служила указателем, маяком и электрическим очагом".Ростопчин реорганизовал тайную полицию, усилив главным образом надзорза Московскими масонами и мартинистами, — вернее же говоря запоследними представителями Новиковского кружка, значение которыхРостопчин сильно переоценивал, считая их политическою партией, чутьли не заговорщиками, способными на измену и осуществлениегосударственного переворота, тогда как на самом деле лица, отданныеим под тайный надзор, ограничивались посещениями масонских собраний.Поставив своей целью во что бы то ни стало открыть их козни ипомешать осуществлению их "преступных" намерений, Р.довольно долго не имел, однако, никакого повода вмешаться в ихдеятельность и начать против них преследования. Но даже и этообстоятельство в глазах Ростопчина играло роль улики противМосковских мартинистов: он заключил отсюда и даже доносил об этомГосударю, что мартинисты притихли с целью присмотреться к егоуправлению, чтобы потом, соображаясь с ним, приступить к своейразрушительной деятельности. Особенно вредными в этом отношении онсчитал попечителя Московского Университета Павла Ив.Голенищева-Кутузова, подозревая его даже в тайных сношениях сНаполеоном, а также Московского Почт-директора Ф. П. Ключарева иодного из его помощников — Дружинина. В это время совершеннонеожиданно в его руки попали ходившие в Москве по рукам дварукописных списка воззваний Наполеона, переведенных с немецкого нарусский язык. Это было, во-первых, "Письмо Наполеона к ПрусскомуКоролю", и во-вторых, "Речь, произнесенная Наполеоном ккнязьям Рейнского союза в Дрездене". В обоих воззванияхвозвещался поход на Россию, а во втором из них Французский Императорхвастливо заявлял, что не пройдет и 6 месяцев, как две северныестолицы Европы будут у его ног. В этих переводах, конечно, не былоничего преступного (хотя иностранные газеты, из которых былизаимствованы эти воззвания, и не были пропущены Русской цензурой), ноРостопчин постарался придать этому открытию какую-то особую,чрезвычайную важность. Им тотчас же было произведено расследование,через Московского обер-полициймейстера Ивашкина, в результатекоторого выяснилось, что переводчиком воззваний является молодойчеловек, сын Московского 2-й гильдии купца Верещагина, а переписчикомвоззваний — губернский секретарь Мешков. Оба они были тотчас жеарестованы, заключены под стражу и преданы суду. Первоначальноеследствие не дало в руки Ростопчина, усердно наблюдавшего за егоходом, никаких нитей воображаемого им заговора, но совершеннослучайно пристегнуло к делу Верещагина Московского Почт-директораКлючарева. Ростопчин, давно уже косившийся на последнего, теперьокончательно уверился в его неблагонадежности и рисовал Ключарева всвоих письмах к Государю в самом ужасном виде. Так как заграничныеиздания могли попасть в Россию скорее всего через Почтамт, то одноюиз первых мер Ростопчина было выяснить, кто выдал эти газеты молодомуВерещагину; но посланного в Почтамт Полицеймейстера не пропустилитуда по распоряжению Ключарева. Когда же был вызван последний, онувел Верещагина в особую комнату и там долго наедине с ним беседовал.Это поведение Почт-директора заставило Ростопчина поднять передГосударем и тогдашним исправляющим должность министра полиции С. К.Вязьмитиновым вопрос об удалении Ключарева с занимаемого им поста, нотщетно. Из расследования вскоре выяснилось, что Верещагин, как купец,не подлежит телесным наказаниям, и дело его может быть разрешеноокончательно лишь Сенатом, пройдя первоначально через Магистрат иПалату. Через обе эти инстанции Ростопчину удалось чрезвычайно скородля того времени провести дело, но из-за Сената вышли задержки, иРостопчин, считая, что приговор должен быть исполнен как можно скорее"ввиду важности преступления, волнений в народе и сомнений вобществе", предлагал Александру I следующее средство, которое,по его мнению, должно было согласовать правосудие с милосердием: онпросил Государя прислать на его имя указ, приговаривающий Верещагинак смертной казни через повешение, брался торжественно обставить этуэкзекуцию и только в последний момент, на эшафоте, объявитьосужденному о помиловании его и о ссылке его в Сибирь в каторжныеработы. Но Император категорическими отклонил придуманную Ростопчиныммеру и не согласился на это ни тогда, ни позднее, во время своегопребывания в Москве. Он не согласился изъять это дело из общегозаконного порядка судебного производства и ограничился лишь тем, чтопозволил Ростопчину, когда дело поступит в Сенат, объявить последнемуВысочайшее повеление о рассмотрении его вне очереди и о немедленнойпостановке по нем решения. Как судом первой, так и второй инстанцииВерещагин был приговорен к ссылке в Нерчинск на вечную каторгу. Затемприговор Палаты с отзывом на него самого Главнокомандующего в Москвебыл переслан в Сенат. Граф Ростопчин со своей стороны не задержалэтого отзыва, но, не согласившись с решением Палаты, которая призналаВерещагина виновным лишь в переводе пасквильных статей, настаивал,считая обвиняемого сочинителем распространенных им "дерзкихбумаг", на наказании его кнутом и ссылке в Нерчинск. Сенат 19-гоавгуста согласился с этим отзывом Главнокомандующего в Москве ипостановил усилить наказание. Но и приговор Сената, согласно указу1802 г., не мог быть окончательным и подлежал представлению черезМинистра юстиции на утверждение Государя.

Втаком неопределенном положении и оставалось это дело до 2-госентября, когда, покидая Москву, граф Ростопчин нашел способразделаться с Верещагиным (см. ниже).

Продолжаяследить за Московскими масонами, Р. был склонен считать ихвиновниками бесчисленных, порою нелепых слухов, которые стали сильноволновать Московское население тотчас после отъезда Государя. Слухиэти, находившие обильную почву в общей нервной и повышенной атмосферетого времени, еще более должны были усиливаться по мере того, как вМоскву стали прибывать в довольно большом количестве беглецы из ужеопустошенных областей и приносили с собою известия о положениивоюющих армий, о наступательном движении Наполеона и т. п. К этомуприсоединилась критика правительственных мероприятий, о проявленияхкоторой агенты Московского Главнокомандующего не переставали егоуведомлять. Ростопчин, не задумываясь, обвинял во всем этомМосковских мартинистов. Основываясь на некоторых перехваченныхписьмах, он распорядился арестовать надв. сов. Дружинина, служившегосекретарем у Московского Почт-директора Ключарева, и, вменив ему ввину критику некоторых правительственных действий, отправил его вПетербург к Министру полиции. Но арестованного Дружинина Ростопчин,при всем желании, не мог выставить в качестве главаря масонов; такимглаварем он считал самого Московского Почт-директора Ф. П. Ключарева.Уже одно то, что Дружинин был его секретарем, в глазах Ростопчинабыло уликой; затем то участие, которое Ключарев принял в Верещагине,должно было еще более усилить подозрительность Ростопчина. К этому;наконец, присоединилась его уверенность, что Почт-директор следит заего корреспонденцией и вскрывает все его письма. Ростопчин уже раньшепо этому поводу просил Государя не посылать ему через почту такихприказаний, которые никому, кроме него, не должны быть известны.Самого Ключарева он аттестовал Государю, как человека "негодного",которого необходимо устранить от занимаемой им должности. После жеареста Дружинина и не получая ответа от Государя относительноустранения Московского Почт-директора, Ростопчин решил еще разповторить свои настояния и поставить вопрос ребром. "Яосмеливаюсь просить вас, Государь, — писал он Имп. Александру4-го августа 1812 г.: — если вы сочтете возможным оставлятьздесь еще Ключарева, назначить на мое место кого-либо другого, потомучто я буду считать себя недостойным долее занимать его". Чтобыеще более восстановить Государя против Ключарева и мартинистов, Р. вследующем же письме своем, от 6-го августа, не остановился даже передтем, чтобы сообщить Александру? о циркулирующих по Москве слухах,будто гибель России является Божиим наказанием за кончину ИмператораПавла?. "Я не сомневаюсь, — прибавлял он от себя, —что сочинители этой бессовестной молвы суть Лопухин, Ключарев,Кутузов и Лубяновский, но который из них пустил ее в ход, этогооткрыть невозможно"; и несмотря на всю смутность собственныхподозрений, он решился еще раз просить у Александра Павловичаполномочий расправиться с ними. "Не решитесь ли вы, Государь,для предотвращения больших несчастий, приказать мне сообщить этимгосподам, чтобы они отправлялись в свои деревни и оставались там додальнейшего распоряжения? Я обязуюсь на одного себя обратить их гнев,ибо пущу в ход слух, что я поступил так самовольно…". НоАлександр Павлович долго не отзывался на все эти письма, так как егов это время даже не было в Петербурге: он уезжал в Або для свидания снаследным Шведским Принцем. Ростопчин же, не получая ответа на своипредложения, решился, наконец действовать самостоятельно. Основываясьна новых дошедших до него слухах о каких-то ночных собраниях вквартире Ключарева, он 10-го августа распорядился выслатьПочт-директора из столицы в Воронежскую губернию, а его должностьвпредь до нового назначения передать своему другу князю Цицианову.Решившись на такую экстраординарную меру, Ростопчин оправдывал еенеобходимость перед Государем: "К этому поступку, писал он, япринужден был прибегнуть, как к единственному средству предупредитьзамыслы мартинистов, которые доведены уже до того, что угрожалинесчастием России и Вам — участию Людовика ХV?". ПоступокРостопчина был действительно необычен и вызвал переполох вПетербурге. Тогдашний Министр внутренних Дел О. П. Козодавлев,уведомленный о высылке Ключарева, был крайне поражен я писал по этомуповоду Александру?: "Признаюсь... в первом движении подумал я,что Почт-директор Ключарев бежал из Москвы; ибо, не имея и не видяуказа, ни Высочайшего Вашего предписания, не мог я себе представить,чтобы отсутствием Почт-директора могла быть ссылка его и что в какомбы то ни было государстве начальник города мог кого-нибудь, а темболее такого чиновника, каков есть Почт-директор, отправитьсамовластно в ссылку". Сам А. Д. Балашов, пользовавшийсядоверием Ростопчина и им самим уведомленный о происшествии, былудивлен не менее Министра внутренних дел. В одном из писем к Имп.Александру? он заявлял, что его поразила решимость Ростопчина, темболее, что никакого явного преступления Ключарева он назвать неможет. "Я опасаюсь, прибавлял при этом Балашов, — чтобытаковые поступки не стали иные относить насчет слабостиправительства, попускающего излишнему самовластию: ибо одномугенералу послать в ссылку другого генеральского же чина чиновника,без повеления Государя, мне кажется, иначе нельзя, как в важностипервой степени". Поразившую так Министров расправу Ростопчина сКлючаревым и другими мартинистами следует объяснить с одной стороныадминистративными навыками Главнокомандующего в Москве,унаследованными им еще из эпохи прежнего царствования, а с другой —тою дозой подозрительности и даже ненависти, какую Ростопчин питал кмасонам, хотя в прежнее время, находясь не у дел, он пыталсясблизиться с Новиковым. Следует при этом заметить, что чувства эти кмартинистам возникли у Ростопчина не впервые; с деятельностью их онпознакомился еще при Павле, который позволял своему любимцузнакомиться с бумагами, хранившимися в архивах Екатерины II. В своей"Записке о мартинистах", составленной им незадолго доОтечественной войны и представленной Великой Княгине ЕкатеринеПавловне, Ростопчин приписывает именно себе заслугу охлаждения кмартинистам Павла?. "Я воспользовался, — говорит он там,— поездкой наедине с Государем в Таврический дворец ивосстановил его против Лопухина, упомянув о письме Баварскихмартинистов к Новикову, об ужине, на котором бросали жребий, комуубить Екатерину II, и с удовольствием заметил, что разговор этотнанес смертельный удар мартинистам и произвел сильное брожение в умеПавла?, крайне дорожившего своей самодержавной властью и склонноговидеть во всяких мелочах зарождение революции". После этогоотступления в эпоху предыдущего царствования должна стать болеепонятной деятельность Ростопчина в Москве, когда ему самому пришлосьстолкнуться с тамошними мартинистами. Он, действительно, готов былуверять и Александра Павловича в том, в чем удалось уверить ему егоотца, и сам решался расправиться с ними, как с явными участникамичудовищного заговора. Помимо Ключарева Ростопчин видел мартиниста и влице тогдашнего Попечителя Московского Университета Пав. Ив.Голенищева-Кутузова, считая его за опасного революционера,находившегося в тайных сношениях с Наполеоном и мечтавшего онизвержении трона. Самого опального уже в то время СперанскогоРостопчин хотя и считал не принадлежащим ни к какой из масонскихсект, но полагал, что он пользуется услугами последних и держит их взависимости от себя. Наконец, не менее серьезные опасения внушал емуи доживавший свои дни в Московской губернии Н. И. Новиков, с которымон некогда искал сближения при посредстве Лабзина. Не имеявозможности придраться к нему до занятия Москвы французами, Ростопчинпосле оставления ими Первопрестольной воспользовался первыми женеясными слухами о сношениях Новикова с французами и предписалБронницкому исправнику Давыдову разузнать и донести ему, какиесношения были у Новикова с чиновниками Наполеоновской армии и непринимал ли он к себе в дом больных французов...

НастроениеМосквы в описываемое время было довольно спокойным, если не считатьтех разноречивых толков, которые возникали повсюду и которые вгорячем воображении Ростопчина принимали вид какого-то чудовищногозаговора мартинистов. Правда, в самой Москве, главным образом вверхах общества, было немало лиц, которые относились отрицательно квойне России с Францией. Сам Ростопчин так характеризовал тогдашнеенастроение Московской интеллигенции: "Было всего печальнее, чтонедовольные и трусы обвиняли Императора в том, что предстоявшиебедствия для России были последствием нежелания или неуменияпредупредить или устранить третью войну с врагом уже два разапобедившим нас... Отчаяние до того доходило, что превозносили донебес ум и доблести покойного Императора и сожалели о егоцарствовании". С этого рода толками Ростопчин предпочиталбороться даже и тогда, когда, с приближением французов, уныние сталораспространяться, и продолжал самолично бороться с ним повсюду. Оноткрыто смеялся над страхами дворянского общества заявляя, что, покаон будет оставаться главнокомандующим, он не отдаст ключей Наполеону,"Ну, а если вас заставят?" — спросили его однажды. —"Меня заставят?" — воскликнул Ростопчин и поднялся вовесь свой рост. "Но, граф, — пытались было возражать ему:— ведь Вена, Берлин, Мадрид..." — "Москва небудет им подражать и останется неподражаемой!.." —воскликнул с пылом Ростопчин. Своим пылом он заражал других; тем неменее, подозрительность к настроению Московского общества почти непокидала Ростопчина. Впрочем, по временам и сам Ростопчин,отмахнувшись от призраков готовящегося заговора, смотрел трезво наположение дел; в такие минуты, забывая о том, что он незадолго передтем пугал Александра Павловича участью Людовика XVI, он сообщалГосударю, что "Москва так спокойна, что надо удивляться".Чтобы противодействовать распространявшимся слухам о пораженииРусской армии, Р. первоначально решил было прибегать также к помощислухов, распуская известия об успехах Русских войск; он старалсятакже заподазривать всякое вновь приходившее с театра военныхдействий известие, подвергал их критике, надеясь этим способомподорвать веру к ним в обществе. Но так как подобная борьба сослухами оказывалась мало действительной и уж совершенно никуда негодилась для противодействия тому впечатлению, которое производило навсех безостановочное отступление наших армий, граф Ростопчинпринужден был остановиться на каком-либо ином, более действительномсредстве. Быть может случайно, а вернее всего благодаря своейпричастности к литературе, он напал при этом на мысль ознакомлятьнаселение с действительным положением дел путем печати, публикуявозможно чаще во всеобщее сведение получаемые им самим известия.Такие публикации и воззвания для того времени были явлениемсовершенно необыкновенным и уже по одному этому должны были привлечьк себе внимание всех. "Лишь только вышел, — рассказываетодин из современников в своих воспоминаниях, — из типографииприказ Государя армиям, как тучи листков его разлетелись по Москве.Толпившийся на Никольской народ подхватывал, перехватывал их друг удруга и с жадностью читал". Эти листки обыкновенно составлялисьне на тяжелом языке официальных донесений, мало понятном простомународу, а в том самом стиле, в котором Ростопчин уже испробовал своисилы в 1807—1808 гг. объявления эти далеко не были одинаковы:одни из них ограничивались сухою передачей в понятной форме того, чтопроисходило на театре военных действий; другие же носили формупрокламаций, имевших целью поднять патриотическое настроениеМосковского населения. Во всяком случае все они имели огромный успех.Так как они печатались на отдельных листках, а затем расклеивались налюдных улицах и разносились по домам, на подобие театральных афиш, тоза ними вскоре утвердилось прозвище "афишек", и они подэтим именем "Ростопчинских афишек" известны и до сих пор вРусской литературе. Дабы обеспечить своевременное поступлениеизвестий из армии, Р. отправил в Смоленск полицейского офицераВороненко и просил Барклая-де-Толли сообщать тому все сведения, —как дурные, так и хорошие, — для скорейшей передачи в Москвуэстафетами. Эти известия действительно вскоре стали поступать идоводились до общего сведения частью в форме "афишек",частью же на страницах "Московских Ведомостей". Первоетакое известие, о движениях Русских армий у Смоленска и обавангардном деле у Молева болота было опубликовано 2-го августа; оносухо и без всяких прикрас излагало события. Такого же характера былии многие из последующих публикаций Московского Главнокомандующего.

АфишкиРостопчина производили на низшие слои горожан и подмосковных крестьяночень сильное впечатление. Образный и сильный язык Ростопчина, нестеснявшегося в выражениях, приводил их в восторг и вызывал слезы. Пословам С. H. Глинки, когда в одном месте Москвы грамотей дошел дофразы написанного Ростопчиным "дружеского послания", вкоторой говорилось: "Когда дело делать, я с вами, на войну идти,— перед вами, а отдыхать — за вами", — умногих из глаз лились слезы, на лицах всех пылала отважность, и все вту минуту готовы были поднять оружие на врага... Про самого жеРостопчина эти люди говорили, что "он крепкий слуга государев,он отец Москвы". Ростопчину в этой деятельности помогал также С.Н. Глинка, получивший через него от Александра I 300000 рублей напатриотические издания. Ростопчин, относившийся сперва не совсемдоброжелательно к редактору "Русского Вестника", послеизъявления этой воли Государя примирился с ним и часто дажепользовался его услугами для издания своих афишек. Когда Александр Iрешил оставить свою армию и съездить на несколько дней в Москву,"дабы устроить там новые войска и поднять тамошний дух", онпопросил Аракчеева уведомить об этом Ростопчина, который лично долженбыл выехать на встречу Государю 11-го июля. Вместе с тем, Ростопчинупоручалось опубликовать воззвание Государя к Москве и подготовить кего встрече жителей. Проведя за работой всю ночь, Ростопчин успелотдать все необходимые распоряжения и не только напечатать воззваниеАлександра?, но и прибавить к нему извещение, составленное им самим,в котором он постарался выразить причины, цель и надежды Государя,который ехал в древнюю столицу, чтобы совещаться со своимиподданными, как остановить и победить страшного неприятеля. Наследующий день Ростопчин отправился вместе с князем В. С. Трубецкимна встречу Александру I в деревню Перхушково. Встреча произошла около5 часов пополудни 11-го июля; Государь около часа беседовал наедине сРостопчиным, который в своих "Воспоминаниях" самрассказывает, что Александр хвалил способ его действий дляприобретения расположения жителей Москвы, сообщил ему свое намерениеобратиться к дворянству с предложением образовать земское ополчение.Ростопчин, между прочим, отсоветовал Государю останавливаться вСлободском дворце, рекомендуя предпочесть старый Кремль. Императорсогласился с этим. Затем, взглянув на эполеты Ростопчина, он сказал:"здесь кой-чего недостает", — подразумевая свойвензель, т. е. особый знак отличия, который в то время имели толькодвое Главнокомандующих, — и прибавил при этом: "Мнеприятно быть на ваших плечах"...

Тридня спустя по прибытии Александра в Москву, в залах Слободскогодворца должно было состояться его торжественное обращение кдворянскому и торговому сословиям. Ростопчин, по поручению Государя,должен был отправиться в это собрание вместе с статс-секретарем А. С.Шишковым и еще до прибытия туда Государя прочесть как дворянству, таки купечеству манифест от 6-го июля. При входе во дворец Ростопчин,указав своему спутнику на залу, где были собраны купцы, сказал:"Отсюда польются к нам миллионы, а наше дело — выставитьополчение и не щадить себя". Его слова, как известно, оказалисьпророческими.

Растроганныйсамопожертвованием Московского дворянства, которое бралось выставитьв полном вооружении 32000 ополчения (по 10 со ста крепостных) исодержать их в течение трех месяцев, а также значительностью суммы,собранной купечеством, Александр I в самых теплых выражениях высказалРостопчину свою признательность и благодарность, сказав ему междупрочим, что считает счастливейшим днем своей жизни тот день, когда унего утвердилась мысль назначить Ростопчина МосковскимГлавнокомандующим, и в заключение, прощаясь, с чувством поцеловалего. Ростопчин, однако, далеко не разделял всеобщего энтузиазма,охватившего Московское население с приездом Государя. Будучи настроенболее трезво, он даже не вполне сочувствовал решению дворянствавыставить такое значительное ополчение: он считал более правильным иразумным предложение графа Гудовича, который высказался за вооружениекаждого двадцать пятого из помещичьих крепостных.

ПокидаяМоскву, Император Александр поручил Ростопчину иметь в своих рукахглавное руководство и надзор за составлением ополчений всего первогоОкруга. Ростопчин первоначально хотел отклонить от себя назначениебыть во главе ополчения и просил Государя освободить его от этогопоручения, но назначение осталось в силе; только составлениеополчений Тверской и Ярославской губерний было поручено Александром?, по приезде его в Тверь, генерал-губернатору этих губерний ПринцуГеоргу Ольденбургскому. Заботы о своевременном составлении и обученииополчения, а также о сносном вооружении его должны были отнять уРостопчина немало времени. Перед отъездом Александра из Москвы онпопытался еще раз просить у Государя подробных наставлений иприказаний о том, как поступать ему в разных предвидимыхобстоятельствах. Но Император и на этот раз уклонился от прямогоответа. Ссылаясь на трудность, связанную с выполнением его просьбы,он говорил Ростопчину: "Я даю Вам полную власть действовать, каксочтете нужным. Как можно предвидеть в настоящее время, что можетслучиться? Я полагаюсь на вас". "Он... уехал, —вспоминал позднее сам Ростопчин, — оставив меня полновластным,вполнеоблеченным его доверенностью и в чрезвычайно затруднительномположении импровизатора, которому задали задачу: Наполеони Москва".Сам Ростопчинбыл, по-видимому не вполне доволен тою полнотой власти, которая емубыла предоставлена Государем, но которая предполагала и такую жеполноту ответственности. Он не мог не сознавать, что по многимвопросам внутренней политики и административной практики егособственные взгляды сильно расходятся от воззрений Александра?,которые поэтому неизбежно должны были его связывать. Посему онохотнее предпочел бы располагать более ограниченной сферой власти,лишь бы иметь возможность опереться на ясно выраженную волю Монарха.

Впоследствиихарактер деятельности, проявленной Ростопчиным в Москве до ее занятияфранцузами, породил всевозможного рода слухи, которые не имели подсобою основании. Многие из современников Отечественной войны в своихвоспоминаниях передавали с твердою уверенностью, что Александр Iоставил Московскому губернатору подписанные бланки, которые тот изаполнял по мере надобности. Но они, конечно, ошибались, так какАлександр? никогда и никому не вверял таких бланков. Более верноеобъяснение деятельности Ростопчина можно найти, вспомнив, с однойстороны, что он считался "состоящим при особе Государя" —отличие, даваемое весьма редко, и потому, напр., он мог позволитьсебе ту смелость, какою отличаются его письма к Александру I. Сдругой же стороны, не надо забывать, что, в бытность министром приПавле?, ему стали знакомы все пружины правительственного механизма,и этой осведомленностью, быть может, и следует объяснять многие чертыего деятельности в 1812 году. Также было довольно распространеномнение, будто план сожжения Москвы, зародившийся в голове Ростопчина,был одобрен Государем еще во время его посещения Москвы. О том, какна самом деле относился Александр Павлович к сожжению столицы, намеще придется говорить ниже; здесь же можно ограничиться указанием нато, что во время пребывания Александра? в Москве было бы трудновообще загадывать о неизбежности такой печальной участи для столицы,так как тогда обе Русские армии еще не успели соединиться уСмоленска, не было еще известно, удержат ли они натиск Наполеона, илиже принуждены будут отступать далее, и, наконец, было совершеннонеизвестно, по какому направлению думает продолжать свое наступлениесам Наполеон. Впрочем, об укреплении столицы на всякий случай речьмежду Ростопчиным и Александром Павловичем шла; последний поручилтакже Московскому Главнокомандующему принять в случае надобности мерыпо охране и спасению разного рода государственных ценностей исокровищ, и Ростопчин, почти тотчас же по отъезде Государя, нанял подблаговидным предлогом, дабы не вызывать у населения никакихпреждевременных подозрений, несколько барок в Коломне, чтобы на нихотправить все необходимое по реке Оке. Но, исполняя эту меру,предписанную ему Государем, сам Ростопчин в это время не задумывалсяеще серьезно о предстоявшей Москве участи. Все его письма за этотпериод времени дышали спокойствием и были полны надежд на отражениенеприятеля.

Новоеназначение Р. на пост начальника над всем ополчением шести смежных сМосковской губерний в значительной степени усложнило занятия иобязанности Московского Главнокомандующего. Ему предстояло все времясноситься с гражданскими губернаторами этих губерний, отправляя к нимкурьеров и сообщая правила, которыми они должны были в этом случаеруководствоваться. Ростопчин назначал также место для сбора ополченийи руководил их перемещениями и обучением. В результате этой усиленнойдеятельности, 24 дня спустя после опубликования манифеста, ополчениевсего первого Округа было выставлено и обмундировано, но вооружитьружьями удалось лишь часть вновь составленных полков. Всего полковбыло образовано 12, в том числе один конный, а общее число Московскихополченцев достигало 25834 человек. Для содействия Ростопчину в этойновой сфере его деятельности были организованы два комитета. Один изних был открыт самим Р. на следующий же день после отъезда Государя.В состав его входили лица, назначенные Александром I, хотя членыэтого комитета имели в нем только совещательный голос. ВпоследствииРостопчин обвинял своих товарищей в том, что они "ничего неделали, только болтали и спорили с генералом Апраксиным; этотпостоянно вмешивался в дела, до него не касавшиеся, предлагал новыемеры, с которыми не соглашались, и рассылал приказания, которым неповиновались". Другие современники также подтверждают, что "вратническом комитете возникла шаткость". Но если Р. имелоснования быть недовольным деятельностью только что названногокомитета, в котором ему все же было обеспечено независимое положение,то еще менее мог он мириться с существованием второго комитета,организованного Александром Павловичем вскоре по возвращении вПетербург. Этот особый, высший комитет по делам ополчений,учрежденный как для общего наблюдения над всеми окружными игубернскими комитетами, так и для того, чтобы придать единство ихдействиям, был для Ростопчина уже высшей инстанцией; назначение всостав его графа Аракчеева, с которым у Р. в это время уже началисьтрения, еще более должно было обострить его положение и сильно егонервировало. "Я не ребенок, — говорил он сам с досадой поэтому поводу, — и меня поздно водить на помочах".

Ростопчинбыл также избран Московским дворянством кандидатом на посткомандующего собранным ополчением, но, разумеется, он не могвыполнять этих обязанностей, продолжая оставаться Главнокомандующим вМоскве, и вместо него был утвержден Александром I отставнойгенерал-лейтенант граф Морков.

Вышеуже говорилось, с какой подозрительностью относился Ростопчин кдеятельности иностранцев, остававшихся в Москве. Подозрительность этабыла в нем давняя, так как еще в 1806 году он предостерегалАлександра против козней французов, принявших лишь для видимостиРусское подданство. Так как план Главнокомандующего в Москвесовершенно очистить столицу от этого элемента не был одобренГосударем, то Ростопчину оставалось лишь продолжать следить задеятельностью наиболее беспокойных членов французской колонии. Еще26-го июня он обратился к настоятелям двух католических приходов вМоскве со следующим объявлением: "Император Французов вступил впределы России. Война началась. Зная образ мыслей ваших, обращаюсь квам, милостивые государи мои, Прося покорно употребитьубедительнейшее средство, по мере возможности, ко внушениюиностранцам прихода вашего, чтоб они в поступках своих былиблагоразумнее и в разговорах ограничивали себя скромностью". Недовольствуясь этим и не особенно полагаясь на деятельностьсобственных агентов, Ростопчин обращался также за содействием ипомощью ко всему Московскому населению; в своих афишах он именно имелв виду иностранцев, когда просил, чтобы всякого, кто начнетвосхвалять Наполеона, тащили "за хохол да и на Съезжую".Этот призыв его был, разумеется, услышан, и дело не обошлось без ряданедоразумений, которые только благодаря случаю не окончились слишкомпечально для некоторых из жертв возбуждения против иностранцев. Вконце концов Ростопчин вынужден был сам вмешаться в эти дела: всехарестованных должны были приводить к нему и он сам творил суд ирасправу; впрочем, в огромном большинстве случаев эти задержанныеоказывались совершенно невинными и их приходилось отпускать. Особенноусилилась вражда к иностранцам в последние дни перед занятием столицыфранцузами. Многие уже чувствовали приближение роковой развязки и,бессильные ей противодействовать, хотели выместить свою злобу,питаемую к недосягаемому врагу, на ни в чем неповинных иностранцах.Некоторые выражения Ростопчинских афиш лишь усиливали общеевозбуждение и озлобление. На этой почве дважды составлялись дажезаговоры о поголовном истреблении всех иноземцев, и лишь благодарясчастливой случайности эти планы не были приведены в исполнение.

ЗаботыРостопчина о внутреннем спокойствии Москвы концентрировались всевремя на том, чтобы не дать возможности вспыхнуть каким-либобеспорядкам. С этой точки зрения он подходил и к воображаемому имзаговору мартинистов и к агитации иностранцев среди крепостных. Но всамой Москве в то время было достаточное количество элементовбеспокойных помимо мартинистов и иностранцев. Разного родаремесленники, поденщики, мелкие торговые служащие и т. под. вплоть дотрактирных завсегдатаев и тех подонков населения, которые имеются вовсяком большом городе, — представляли из себя слишком горючийматериал, чтобы Ростопчин, ставивший своей главной целью спокойствиестолицы, мог его оставить без всякого внимания. Совершенно случайнобыл открыт целый заговор шайки, собиравшейся устроить ряд поджогов,чтобы под прикрытием вызванной этим тревоги учинить грабеж. С помощьюденег Ростопчину удалось тотчас же раскрыть все планы этой шайки,переловить ее главарей и разогнать остальных участников; но на местопервой вскоре возникла другая, еще более внушительная. Ростопчинупришлось поэтому поставить на ноги всю подведомственную ему полицию исамому постоянно быть наготове, чтобы при первых же тревожныхизвестиях лично явиться на место происшествия. _;;Япозабыл о существовании кровати", говорил он сам про последниенедели своей деятельности в Москве; другие современники такжесвидетельствуют о его неутомимой деятельности в эти дни. С. Н.Глинка, часто бывавший у Ростопчина в разное время дня и ночи, всегдазаставал его на ногах. По этому поводу он не удержался даже однаждыот вопроса: "Когда к вам ни заеду... вы всегда в военномсюртуке. Успокоенная вами Москва спит, а вы когда спите? Вы живете надаче, а днем то у Тверской Божьей Матери, то в Кремле, то во всехконцах Москвы. Вы как будто размножаетесь". — "Стыднобыло бы мне, отвечал Глинке Ростопчин, и дремать, и спать...Наступило мое время. Я действую в полноте моих сил, — вот ивсе!" Его энергии Москва действительно была обязана тем, что досамого вступления в нее французов в ней не было ни грабежей, нисерьезных беспорядков. Чтобы лишить участников беспорядков легкогоспособа вызвать общую тревогу, Р. отдал распоряжение снять сцерковных колоколов веревки и держать всегда на запоре колокольни; атак как многие из последних были ветхи, Ростопчин распорядилсянемедленно их исправить. Следует отметить, что этого родадеятельность Ростопчина осталась почти совершенно незамеченной ниобществом, ни самим Александром I. Когда позднее, уже после изгнанияфранцузов из пределов России, за Ростопчиным упрочилась слававиновника Московского пожара, никто и не заикнулся, что емупринадлежит заслуга сохранения в Москве спокойствия и порядка,заслуга быть может тем более важная, что в ту пору наПервопрестольную столицу действительно были устремлены глаза всейостальной России, чутко прислушивавшейся к настроениям Московскогообщества. Только сам Ростопчин, считавший этого рода заслугу ещеважнее первой, им совершенно незаслуженной, отдавал ясный отчет взначении достигнутых им в этом отношении результатов и, не встречаясебе воздаяния, с грустной иронией писал об этом своей дочери: "Всегосмешнее, что моя так называемая знаменитость основана на Московскомпожаре, — событии, которое я подготовил, но вовсе не приводил висполнение, — и никто ни слова не говорит ни о том, чтонародонаселение Москвы постоянно сохраняло спокойствие, ни о героизменарода".

Ещедо официального назначения Ростопчина Московским Главнокомандующимего попечениям был вверен изобретатель Леппих, предложивший Русскомуправительству соорудить управляемый аэростат огромных размеров,который был бы в состоянии поднимать на воздух целую роту солдат сзапасами разрывных снарядов. Александр Павловичу заинтересованныйэтим изобретением, поручил Р. Посодействовать устройству где-либо подМосквой мастерской для этих работ и просил доносить ему о ходе их.Ростопчин довольно аккуратно выполнял эту обязанность, неоднократнопосещая Леппиха, которому для опытов было отведено помещение впоместье Воронцова, в 7 верстах от Москвы по Калужской дороге. Изписем к Александру? легко усмотреть, что Ростопчин в то времяразделял вместе с другими лицами уверенность в возможности постройкитакого шара и сам ожидал с нетерпением окончания работ Леппиха. Черезруки Р. шли все ассигнования на эту затею, достигшие довольнозначительных размеров; кроме того, Р. принимал всевозможные меры,чтобы сохранить постройку шара в секрете. С этою целью по городу онстарательно распускал разного рода слухи, выдавая Леппиха то зафабриканта земледельческих орудий, то за поставщика пластырей дляармии. Но вскоре Ростопчину пришлось так же разочароваться в Леппихе,как он уверовал в осуществимость его фантастических планов. До 22-гоавгуста он еще, однако, не терял этой веры и, готовясь приступить копытам с шаром меньших размеров, предупреждал об этом Московскоенаселение особым объявлением, чтобы избежать переполоха икривотолков. Но, вопреки всем ожиданиям, приготовленный для образцашар плохо наполнялся газом и едва был в состоянии поднять двухчеловек. Донося об этих неудачах Александру?, Р. писал: "Большаямашина не готова, и, кажется, надо отказаться от надежды на успех,которого ожидали от этого предприятия. Менее всего, конечно, можнопожалеть об истраченных на него деньгах. Леппих — сумасшедшийшарлатан..." После этой неудачи, незадолго до оставления Москвы,Ростопчин поспешил отправить все заготовленные для шара материалы ирабочих в Нижний Новгород, а Леппиха и его помощника Иордана —в Петербург. Позднее, уже во время пребывания за границей, Р. позабылпро свое увлечение мечтой Леппиха и заявлял в своих воспоминаниях,что он ни минуты не сомневался в шарлатанстве этого изобретателя; нов данном случае ему либо изменяла память, либо им руководило желаниене выставлять себя в смешном виде перед иностранцами. ПредприятиеЛеппиха обошлось не дешево (свыше 150000 рублей).

Почтис момента назначения на пост Московского Главнокомандующего и доконца 1812 г. Ростопчин находился в оживленных сношениях сАлександром I, донося о каждом предпринятом им шаге и спрашиваясогласия на большинство проектируемых мероприятий. Имп. Александр,занятый другими очередными заботами и часто отвлекаемый изПетербурга, отвечал Ростопчину довольно редко. Как большинствописаний, исходивших из-под пера Ростопчина, письма его носятсвоеобразный, исключительно им свойственный отпечаток; особенно в нихпоражает откровенность, с какою Ростопчин находил возможнымбеседовать с Государем; в них отсутствует лесть, желание выдвинутьсясамому и доминирует преданность, забота о наилучшем выполнениипорученного ему дела и, пожалуй, стремление внушить Александру?уверенность в правдивости и искренности автора писем. Ростопчин, несмущаясь, сообщал Государю о всевозможных слухах, ходивших насчетнего. Он не боялся смело высказывать свои суждения, порою весьмарезкие, о лицах, близких Государю или пользовавшихся его доверием.Другим, не менее примечательным качеством этой переписки является еесодержательность. На небольших, сравнительно, страницах письмаРостопчин успевал вкладывать столько содержания, так ясно ставилвопросы, давал ответы, что одних этих писем было бы достаточно, чтобыпочти целиком воссоздать всю картину его деятельности в Москве вкачестве ее Главнокомандующего. Порою автору их нельзя отказать и вредкой проницательности, с какою он пытался разобраться вразвертывавшихся событиях и оценить создавшееся положение вещей.

АлександрI, уезжая из Москвы, поручил Р. озаботиться своевременным вывозом изМосквы государственного имущества и сокровищ. Мера эта в то время ещене предрешала оставления столицы, но принималась лишь в благоразумнойпредусмотрительности, на всякий случай. Ростопчин тогда же, каксказано было выше, исполняя приказание Государя, нанял несколькобарок для этой цели, но, не желая вызывать без времени тревогу средижителей, оставил их в Коломне. Но когда армии стали постепенноприближаться к Москве, т. е., в двадцатых числах августа, Р. долженбыл, наконец, приступить как к вывозу государственных сокровищ, так ик удалению из столицы присутственных мест и архивов. Чтобы не вызватьпаники населения при виде заколоченных присутственных мест, Ростопчинв одной из своих "афишек" писал: "Вы, братцы, несмотрите на то, что присутственные места закрыли: дела прибратьнадобно; а мы своим судом с злодеем разберемся! Когда до чего дойдет,мне надобно молодцов и городских, и деревенских: я клич кликну дня задва, а теперь не надо, — я и молчу. Хорошо с топором, не дурнос рогатиной, а всего лучше вилы-тройчатки: француз не тяжеле снопаржанова".

С15-го по 30-е августа Ростопчину удалось собрать с 9 незанятых ещеуездов Московской губернии 52000 подвод, не считая заготовленныхбарок. "Я решил, — писал впоследствии он сам, — чтопри отступлении наших войск их прибытие в Гжатск послужит указанием квывозу из Москвы всего, что предположено было вывезть"... КромеСудов, Сената, Военной Коллегии, Архива Министерства Иностранных Дел,— сокровища казны, Оружейной Палаты и патриаршей ризницы,монастырей Троицкого и Воскресенского, да еще 96 пушек — былиотправлены в течение 10 дней в Нижний, Казань и Вологду. Ростопчинуприходилось также озаботиться упорядочением передвижения чиновников,их семей и частных жителей, а также и тем, чтобы во Владимире иНижнем Новгороде обозы могли найти достаточное количество лошадей,чтобы следовать далее. На многое, правда, при этом приходилосьзакрывать глаза, смотреть сквозь пальцы на злоупотребления, но всеже, благодаря личному вмешательству Р. в дело, оно обошлось безособенных затруднений. Впоследствии Ростопчина неоднократно упрекалив том, что он препятствовал оставлению Москвы ее жителями и далеко невсе вывез из столицы из порученного ему Государем, так как принялсяза это слишком поздно. Что касается первой части этого обвинения, тоона не соответствует действительности: из Москвы не запрещалосьникому уезжать; что же касается второго обвинения, то, действительно,надо сказать, что Ростопчин начал вывоз казенного имущества слишкомпоздно.

Немалохлопот доставляло Ростопчину снабжение приближавшейся к МосквеРусской армии всем необходимым. Кутузов постоянно обращался к нему сбесчисленными просьбами о присылке подкреплений, о доставкепровианта, водки, пушек, снарядов и т. п. Так как в самой Москве былидовольно значительные запасы всех этих предметов, то на первых порахпосылка их шла довольно гладко, но с середины августа положениеизменилось, так как подрядчики стали уклоняться от подобных поставок,не желая рисковать потерею своих лошадей, которых стали забирать вармию.

С9-го августа в Москву стали приезжать первые транспорты раненых ибольных, пострадавших еще под Витебском и при отступлении кСмоленску. Р. отвел под госпиталь Головинский дворец, обращенный ещепри Павле I в казармы, организовал целый корпус врачей и фельдшеров исам постоянно навещал больных. Дабы обеспечить им необходимоеПродовольствие, Р. обратился с просьбой принять заботы о них к самомуМосковскому населению: "Сюда раненых привезено, писал Р. вграмотах к народу: они лежат в Головинском дворце; я их осмотрел,напоил, накормил и спать положил. Ведь они за вас дрались, неоставьте их, посетите и поговорите. Вы и колодников кормите, а этогосударевы верные слуги и наши друзья — как им не помочь".

Сназначением на пост главнокомандующего Кутузова сношения междуРостопчиным и русской армией еще более усилились. С одной стороны самР. склонен был, по крайней мере на первых порах, более доверятьКутузову, чем его предшественнику Барклаю-де-Толли, а с другой —и Кутузов, по мере приближения к Москве, был вынужден обращаться тудаза множеством различных вещей, необходимых для армии. Ростопчин иКутузов в это время редкий день не обменивались письмами, иногда дажепо нескольку в день. Граф Ростопчин первый обратился к Кутузову свопросом, будет ли тот защищать Москву и нуждается ли в дальнейшихподкреплениях. С своей стороны он предлагал приступить к вооружениюМосковского населения, что, по его расчетам, могло составить около80000 человек. Ответ Кутузова на это письмо должен был успокоитьМосковского Главнокомандующего. "С потерей Москвы соединенапотеря России", — писал он Ростопчину, но при этомдобавлял, что вопрос о том, потерять ли армию, или Москву — имокончательно еще не решен. С своей стороны, он просил Р. озаботитьсядоставкой ему хранившегося в арсенале оружия, а также спешнойпочинкой ружей, мушкетов и карабинов, необходимых для вооруженияополчений; просил он также немедленно заготовить для всей армиисухарей; ополчение из Московских жителей-добровольцев советовалсосредоточивать в Можайске. Занявшись спешно порученными емуприготовлениями и отправкой провианта и оружия, Р. должен был сразуже столкнуться лицом к лицу с тем хаосом, который царил в это времяна большой Смоленской дороге и в самой Русской армии. Дорога быластрашно загромождена транспортами с ранеными, обозами; чтобывосстановить хотя бы относительный порядок, Р. расставил напространстве ближайших 20-ти верст отряды формировавшихся в Москвеполков и поручил им следить за правильностью передвижения. Внесколько дней им было собрано и доставлено до 10000 ружей; началасьтакже спешная заготовка и доставка сухарей с таким расчетом, чтобыобеспечить продовольствие 120-тысячной армии в продолжение целогомесяца. Для этой цели им был учрежден особый комитет, которыйэнергично приступил к делу: "все булочники были заняты печениемхлеба, другие резали его на ломти и сушили день и ночь в нанятых длятого печах. Каждое утро обоз из 600 подвод отправлялся от главногомагазина с сухарями и крупой для каши к нашим войскам, и такой способпродовольствования для 116000 человек продолжал действовать до канунавступления неприятеля в Москву". Когда Кутузов потребовалприсылки перед Бородинской битвой саперных инструментов, всетребуемое также было ему доставлено на следующий день. Исполняя все,что было нужно, Р. просил Кутузова только "принять скорейшиемеры для очищения дороги Московской от обозов и разбоев: без тогоцелые транспорты попадут в руки мародерам и казакам". А вследующем письме свою просьбу он подкреплял заявлением, что слагает ссебя всякую ответственность за своевременную доставку провианта:"Если за армией будут происходить подобные бывшим беспорядки, тоя вам ни за что отвечать не могу, и сношения от грабежей с столицейпрервутся". Так как для обоза армии и для организации подвижныхмагазинов необходимы были значительные количества лошадей, Ростопчинвыставил их по 1000 на каждой станции между Москвой и Можайском;благодаря последней мере, был положен конец тому ненормальномуявлению, что подводы частных лиц задерживались в армии, вследствиечего многие подрядчики отказывались от выполнения срочных поставок.

Уклончивыйответ Кутузова на первое письмо Ростопчина относительно судьбы Москвызаставил его вторично изложить фельдмаршалу свою точку зрения на этотвопрос. Он не желал в это время допускать и мысли о возможностиоставления столицы неприятелю. Особенно опасною он считал подобнуюмеру ввиду того, что из Москвы Наполеону будет легче вызвать волненияи восстание среди крестьян: "Народ Русский есть самыйблагонамеренный; но кто может отвечать за него тогда, когда древняястолица сделается местопребыванием сильного, хитрого и счастливогонеприятеля рода человеческого?.. Какого повиновения и ревностиожидать в губерниях, когда злодей издавать будет свои манифесты вМоскве?" Но Кутузов и на этот раз уклонился от прямого ответа, акак раз в это же время в Москву пришли частные известия о дальнейшемотступлении Русской армии. Сильно встревоженный всем этим, Р. наследующий же день отправил к Кутузову нарочного с письмом, в которомнастаивал на прямом и немедленном ответе: "Извольте мне сказать,— писал он, выдавая необычной резкостью обращения свое нервноенастроение, — твердое ли вы намерение имеете удерживать ходнеприятеля к Москве и защищать город сей. Посему я приму все меры:или, вооружа всех, драться до последней минуты, или, когда вызайметесь спасением армии, я займусь спасением жителей и со всем, чтоесть военного, направлюсь к вам на соединение. Ваш ответ решит меня,а я по смыслу его действовать буду с вами перед Москвой или один вМоскве". В ответ на это нервное письмо Кутузов поспешилуспокоить Ростопчина уверениями, что он не уклонится от сраженияперед Москвой. Ростопчин забывал при этом, что, по закону, во времявоенных действий "приказания Главнокомандующего как в армии, таки всеми гражданскими чиновниками пограничных областей и губернийисполняются, яко Высочайшие именные повеления"; избалованный ещепри Павле I быстрым возвышением и доверием Государя, он и теперь нехотел считаться со своим положением. Но Кутузов, по-видимому, тогдауже понял, с кем ему приходится иметь дело. Стараясь не противоречитьМосковскому Главнокомандующему, он соглашался в письмах с его планамии доводами, всячески избегая начальнического тона и заменяя егопросьбами, и в то же время скрывал от Ростопчина свои истинные планыи намерения, продолжая его уверять до самой последней минуты в своемрешении защищать Москву во что бы то ни стало.

Навремя Ростопчин готов был поверить успокоительным уверениям Кутузова.Но постепенно, в особенности после Бородинской битвы, глаза его сталираскрываться на действительное положение вещей. Когда в Москву пришлодонесение Кутузова о Бородинской битве, Ростопчин, по словам А. Я.Булгакова, воскликнул: "Кутузов называет это победой... Дай Бог,чтобы так было, но в этом кровавом потоке поглощены одинаково ипобедители, и побежденные. Они свое сделали... теперь моя очередь...Доходят до Москвы, но Москва не Можайск. Москва — Россия! Всеэто ужасное бремя ляжет на меня. Что я буду делать?" При этихсловах Ростопчин закинул обе руки на голову и, казалось, готов былрвать на себе волосы. Итак, уже тотчас после Бородинской битвы уРостопчина не могло оставаться никаких сомнений относительно судьбы,которая должна постигнуть вверенную его попечению столицу; Кутузов,между тем, продолжал уверять, что не уступить Москвы Наполеону безнового сражения. Убедившись тогда, что фельдмаршал попросту ему недоверяет, Ростопчин оскорбился и уже до конца своей жизни не могпростить Кутузову этого недоверия. Был, впрочем, и целый ряд другихпричин, восстановивших Ростопчина против Кутузова. Серьезное, напр.,недоразумение возникло между ними по поводу 80000 нового Московскогоополчения или, иначе, "Московской дружины", выставитькоторую, в случае надобности, Ростопчин вызывался в одном из своихписем к фельдмаршалу. Кутузов принял всерьез это предложение; икогда, после отступления с Бородинского поля, правому крылу Русскойармии стал серьезно угрожать Французский корпус, он обратился кРостопчину со спешным запросом, не будет ли в состоянии Московскаядружина выступить по направлению к Звенигороду, чтобывоспрепятствовать обходному движению неприятеля и защитить Москву. Ноу Ростопчина в этот момент не было ни войск из состава ополчения, таккак они еще раньше все были отправлены к армии, ни дружины, ибоорганизовать ее Московский главнокомандующий собирался лишь впоследний момент. Таким образом, получилось досадное недоразумение,которое Ростопчин счел "дурною шуткой" по своему адресу состороны Кутузова. Но вина за это недоразумение целиком ложится насамого Ростопчина, так как Кутузов имел все основания, зная размерынародного воодушевления, полагаться на обещание Ростопчина выставитьэту дружину и даже включить ее силы в свои стратегические расчеты. ВМоскве же к этому времени оставалось не более 50000 населения, изкоторого едва ли можно было бы набрать более 2—3 тысяч людей,способных носить оружие. Поэтому, когда Кутузов предложил Р.выставить Московскую дружину, последнему не оставалось ничегодругого, как промолчать ему в ответ. Ростопчин досадовал также и надругое предложение главнокомандующего армией, полученное имприблизительно в это же время и состоявшее в просьбе действоватьвооруженной рукой против мародеров и дезертиров, начавших ужепробираться в Москву. Он, опять-таки по той же причине, счел этотсовет за насмешку над собой, так как в его личном распоряжении в этовремя уже не было никаких военных сил: два последних полка ополчения,численностью до 4000, под начальством Миллера, ушли в Можайск наподкрепление армии. "Разъездов двумястами драгун делатьневозможно", — писал он по этому поводу Министру полиции.С Кутузовым Ростопчин прервал переписку, хотя и продолжал исполнятьвсе поступавшие от Главнокомандующего армиями просьбы и требования.Так, для прекращения мародерства, не располагая вооруженной силой, онраспорядился 30-го августа, чтобы главное управление винным откупомпрекратило отпуск вина и спирта частным торговцам, а полиции приказалвечером того же дня запереть все кабаки и удалить из них сидельцев.

Толькотеперь, когда отступившая Русская армия приблизилась к Москве почтина 40 верст и по вечерам можно было уже легко различать в Западнойчасти небосклона зарево от огней ее бивуака, перед Ростопчиным всталво всей наготе вопрос о неизбежности оставления Москвы без новогосражения. Только теперь он ясно понял всю несбыточность надежд,возлагавшихся им все время на Кутузова, который, конечно, не могснова рисковать всей армией, не пополнив, как следует, ее недавнегоурона. Только теперь Ростопчин решил выслать из Москвы свою семью, скоторою до того времени он жил на даче в Сокольниках. Когда 30-гоавгуста утром к нему явился С. Н. Глинка и задал ему вопрос, будет ли"сдана Москва с кровью или без крови?" — Ростопчинответил ясно и категорично, что сражения не будет, хотя он не былдаже приглашен на совет, в Филях назначенный. Он тогда же предсказал,что Русская армия займет старую Калужскую дорогу, и тогда же обещалсжечь свое богатейшее поместье Вороново, расположенное на этойдороге. Во время этого разговора с С. Н. Глинкой Ростопчин в сильномволнении подошел к письменному столу и "летучим пером"написал "Воззвание на Три Горы". Подавая это воззваниеГлинке и поручая ему немедленно его напечатать, Р. прибавил: "Унас на Трех Горах ничего не будет; но это вразумит наших крестьян,что им делать, когда неприятель займет Москву". Таким образом,Ростопчин был одним из первых, выдвинувших необходимость партизанскойвойны. "Я вас призываю, — говорилось в этом воззвании, —именем Божией Матери на защиту храмов Господних Москвы и землиРусской. Вооружитесь, кто чем может, и конные и пешие; возьмитетолько на три дня хлеба". Но, будучи в это время сам ужеокончательно уверен в неизбежности оставления Москвы, Ростопчин всвоих воззваниях продолжал еще поддерживать в населениипротивоположную уверенность. Отправляясь на следующий день насвидание с Главнокомандующим армиями, он в новом обращении своем кМосковским жителям писал: "Я завтра рано еду к СветлейшемуКнязю, чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскамистреблять злодеев. Станем и мы из них дух искоренять и этих гостей кчерту отправлять. Я приеду назад к обеду и примемся за дело, доделаем— и злодеев отделаем". Отправившись на следующий день раноутром из Москвы на свидание с Кутузовым, Ростопчин застал его,окруженного своим штабом, на Поклонной горе. Кутузов сидел на своейпоходной скамейке перед огнем; это было первое свидание двух деятелейОтечественной войны, знавших до того друг друга лишь понаслышке и поделовой переписке. Приняв чрезвычайно учтиво МосковскогоГлавнокомандующего, Кутузов отвел его немного в сторону и в течениеболее получаса вел с ним беседу наедине. Ростопчин старался разузнатьо дальнейших планах Главнокомандующего, но последний уклонился отпрямого ответа, сказав лишь, что, в случае нужды, он отступит сармией по Тверской дороге, чтобы прикрыть собою Петербург. Р.принялся горячо возражать против этого плана, доказывая, что тогдаРусская армия может сказаться лишенной продовольствия и отрезанной отвсего юга России. Со своей стороны он советовал Кутузову занятьКалужскую дорогу, приводя все доводы, говорящие за это, и неподозревая, что Кутузов, быть может, просто не хотел посвящать его всвои планы. По окончании этой беседы Ростопчин вместе с Кутузовымприблизился к остальной группе генералов, собравшихся на Поклоннойгоре, и принял участие в их оживленной беседе, вращавшейся вокругвопроса о предстоящем сражении. Основываясь на воспоминаниях многихиз участников Отечественной войны, надо признать, чтоуже во времяэтих совещаний на Поклонной горе граф Ф. В. Ростопчин делился сдругими своим планом, — раз уж нельзя отстоять столицы, —оставить наступавшему врагу вместо нее лишь груду развалин и пепла.Так, он сказал тогда между прочим А. П. Ермолову, подъехавшему кКутузову с докладом о недостатках избранной позиции: "Непонимаю, для чего вы усиливаетесь непременно защищать Москву, когда,овладев ею, неприятель не приобретет ничего полезного... Если без бояоставите Москву, то увидите ее за собою пылающею". Еще болееинтересный в этом смысле разговор имел тогда же Ростопчин с ПринцемЕвгением Вюртембергским: "Если бы меня спросили, — заявилР., подразумевая сдачу Москвы врагу, — я бы сказал: уничтожьтегород прежде, чем отдадите его неприятелю! Но таково мое личноемнение; в качестве генерал-губернатора, которому поручена охрана иблагоденствие города, я, конечно, не могу дать подобного совета".Все это было сказано им громко, во всеуслышание. Пораженный этимисловами, Принц Евгений мог только ответить: "Чтобы решиться наэто, необходимо быть русским".

Ростопчинне остался в Филях до совета, но вскоре же после разговора сКутузовым вернулся пешком в Москву, получив разрешение взять с собоюсвоего сына Сергея, контуженного в руку 26-го августа. Печальноесостояние Русской армии в то время произвело на Ростопчина удручающеевпечатление и еще более укрепило его мнение о необходимости оставитьМоскву французам. Однако, устранение его от обсуждения вопроса обоставлении Москвы, видимо, задело Ростопчина. Впоследствии онвысказывал это в следующих словах, под покровом благодарностиКутузову за то, что тот не пригласил его присутствовать на военномсовете: "Я точно так же настаивал бы на необходимостиотступления, и это мнение было бы принято, а мое с ним (т. е., сКутузовым) согласие только бы послужило ему оправданием, что он отдалМоскву неприятелю".

Почтитотчас же по возвращении в Москву Ростопчин отправил с нарочнымписьмо к Государю, стараясь подготовить последнего к мысли о потерестолицы. В этом письме, сообщая о всем, что он предпринял запоследние дни, Ростопчин заявлял, что если войска оставят Москву вдобычу неприятелю, он сам решил присоединиться к армии "вкачестве простого офицера". Вместе с тем, он заклинал АлександраПавловича не заключать мира с Наполеоном. "Государь, писал Р.:чтобы слово мир удалилось от Вас! История Вашего царствования недолжна быть запятнана позором, который неизгладимым пятном лег бы наРусский народ".

В8 часов вечера того же дня он получил от Кутузова официальноеизвещение об оставлении Москвы. Сообщая об этом решении,Главнокомандующий просил Ростопчина прислать к нему всех имеющихсяполицейских офицеров, которые помогли бы провести армию через городна Рязанскую дорогу. Отдав спешно соответствующие распоряжения, Р.вторично в этот день послал донесение Государю о ходе событий и далпри этом полную волю своему негодованию на Кутузова: "РешениемГлавнокомандующего, писал Р. Государю, решается участь этой столицы иВашей Империи, которая задрожит от гнева, когда узнает, что он отдаетнеприятелю город, в котором заключалось величие России и где покоитсяпрах Ваших предков".

Всюпоследнюю ночь своего пребывания в Москве Ростопчин провел на ногах.Отправив к Кутузову затребованных тем полицейских офицеров, Р. вследза тем поручил Московскому обер-полицеймейстеру увести из Москвы всюполицию, захватив с собою весь пожарный обоз столицы. Затем онуведомил Московского Архиепископа об оставлении Москвы и поручил емунемедленно отправиться во Владимир, захватив с собою три находившиесяв то время в столице чудотворные иконы Богородицы: Иверскую,Смоленскую и Владимирскую, а также все, что возможно, из церковныхдрагоценностей. Увозить эти иконы и церковную утварь до самогопоследнего момента препятствовал сам Ростопчин, опасавшийся, как бывозбужденное население, остававшееся в Москве, не оказалосопротивления этой мере. Многие из верующих, действительно, опасалисьувоза святынь и даже наряжали дежурства при них, но в последнююминуту Архиепископу удалось без особого труда выполнить поручениеРостопчина, объявленное им в качестве Высочайшего повеления.

Особенномного энергии потребовала от графа Ростопчина в эту ночь отправка изМосквы Русских раненых. Хотя ему приходилось отправлять их ежедневноперед тем по 1—2 тысячи в день, но после Бородинской битвыраненые стали прибивать в столицу такими огромными транспортами, чток 1-му сентября их скопилось в Москве около 30000 человек, К счастью,у Ростопчина в резерве оказалось до 5000 подвод, которые он ипоспешил употребить для этой цели. Около 25000 раненых были спасенытаким образом, доставлены на подводах в Коломну, а оттуда должны былиотправиться далее. Но все-таки удалось перевезти далеко не всехжелающих. Даже по свидетельству самого Ростопчина пришлось оставить вМоскве около 2000 человек, — в том числе всех тяжело раненых;французские же свидетели-очевидцы приводят более крупные цифры,исчисляя количество остававшихся в Москве раненых в 10000 человек.Впоследствии большая часть покинутых несчастных жертв войны нашлатяжелую, мучительную смерть во время пожара Москвы, и в этом многиесклонны были обвинять Ростопчина, порицая его непредусмотрительность;вряд ли, однако, подобное обвинение может быть строго обосновано,если припомнить размеры потерь, понесенных Русскою армиею приБородине.

Околополуночи на 2-е сентября к Ростопчину прибыли Принц Вюртембергский иГерцог Ольденбургский с намерением пригласить его отправиться с нимик Кутузову и уговорить последнего не покидать Москвы. Но Ростопчинуклонился от этой поездки, которую считал бесцельной, сославшись, чтоу него нет возможности тратить 4—5 часов на поездку, так какеще много дела до утра. Этот же ответ давал Р. и другим лицам,являвшимся к нему с мольбой уговорить Главнокомандующего не покидатьстолицы. Последними распоряжениями Р. в эту памятную ночь былиследующие меры: он поспешил отправить из Москвы Леппиха со всеми егоприспособлениями для изготовления воздушного шара; в самой Москвеоставил 6 человек переодетых полицейских офицеров, которым былопоручено доставлять ему через Сокольницкий лес в главную квартирудонесения о положений дел. Кроме того, он поручил полицейскомучиновнику Вороненку отправиться на винный и мытный дворы, а также назапоздавшие казенные и частные баржи у Красного холма и Симоновамонастыря и, в случае внезапного вступления неприятельских войск,стараться истребить все их огнем, что и было действительно исполненов день вступления в Москву французов. До последней минуты МосковскогоГлавнокомандующего не оставляли разного рода просители, в особенностираненые офицеры; всем им Р. находил время оказывать посильную помощь,щедро раздавая свои собственные средства. "Что касается денег, —пишет Р. в своих воспоминаниях, — я роздал их столько, чтовыехал из Москвы одновременно человеком самым богатым и самым бедным,так как увозил с собою 130000 рублей, оставшихся у меня изэкстраординарных сумм, и 630 рублей, собственно мне принадлежавших.Мысль о том, откуда добыть денег впоследствии, не приходила мне вголову". Уже рано утром Ростопчину пришлось еще озаботитьсяотправкой из Москвы Экзарха Грузии, Грузинских Царевен и Княжен,покинутых П. С. Валуевым; с большим трудом ему удалось найти для нихлошадей. Все же свое имущество, представлявшее ценность не менееполумиллиона рублей, Ростопчин сознательно решил предоставить наразграбление французам, чтобы впоследствии его не могли упрекнуть втом, что он действовал в данном случае в ущерб общественныминтересам. "Хотя я и наперед был уверен, что все это будетразграблено, говорит он сам, но хотел понести те же потери, какиепонесены были другими, и стать на один уровень с жителями, имевшими вМоскве свои дома. Каких-нибудь двадцать телег могли увезти всю этуобстановку...; в распоряжении моем находились тысячи лошадей, дакроме того еще лошадей 500 могли бы быть доставлены из поместья моегоВоронова, — но таковы уж были побудительные причины моегопожертвования". Действительно, из всего движимого имущества Р.увез лишь два наиболее ценных для него портрета — своей жены иИмператора Павла?, да шкатулку с наиболее ценными бумагами. К 10часам утра 2-го сентября все сборы Ростопчина были закончены, и, всопровождении своего сына, он спустился на двор, чтобы сесть налошадь. Вся улица перед его домом оказалась запруженной народом,который собрался сюда со всей Москвы, чтобы узнать от самогоГлавнокомандующего, действительно ли Москва будет уступлена безсражения неприятелю. Здесь разыгралась трагическая сцена,воспоминание о которой ложится темным пятном на Ростопчина. Дело идето смерти купеческого сына Верещагина, осуждения которого Р., каксказано было выше, уже раньше, но безуспешно добивался у Александра?. Сама обстановка этого события не могла способствовать сохранению онем точных и достоверных свидетельств; последние, поэтому, довольноразноречиво излагают подробности происшествия, но даже если отброситьте версии, которые наиболее неблагоприятны для Ростопчина, то и тогданельзя не отнестись с осуждением к проявленной им жестокости исамовластию, ничем в данном случае, казалось бы, не вызывавшимся. Пословам самого Ростопчина, когда он вышел на крыльцо, вся толпаобнажила головы. Он приказал тогда вывести Верещагина и одногофранцузского фехтовального учителя, по фамилии Мутона, который былуже приговорен Уголовною Палатой к наказанию плетьми и к ссылке вСибирь. Оба эти узника сказались случайно забытыми в долговой тюрьмеи только потому не были отправлены вместе с остальными заключеннымииз Москвы во Владимир. "Я обратился к первому, — говоритРостопчин, — упрекая его в преступлении, тем более ужасном, чтоиз всего народонаселения Москвы нашелся он один, который хотелпредать Отечество. Я ему сказал, что Сенат приговорил его к смерти иприговор должен быть исполнен. Я приказал двум унтер-офицерам изнаходившихся при мне драгун бить его саблями. Он упал, не произнесяни одного слова". Так излагает это событие сам Ростопчин; вдругих же воспоминаниях приводятся чаще всего указания, что Ростопчинбыл вынужден пожертвовать Верещагиным, дабы отвлечь от себя самоговнимание народной толпы, которая, считая себя обманутой, требовала отграфа ответа, на каком основании войска оставляют Москву беззащитной.Но дальнейшее поведение Ростопчина, как кажется, исключает этуверсию; он ни в чем не проявил растерянности: предавая смертиВерещагина, он обратился к другому узнику — Мутону, который ужеожидал своей участи, со словами: "Я оставляю тебе жизнь, ступайк своим и скажи им, что несчастный, которого я наказал, былединственный из русских изменник своему Отечеству". С этимисловами он сам провел Мутона к воротам и сделал толпе знак, чтобы егопропустили. В этом обращении к французу, явившемуся очевидцемжестокой расправы с Верещагиным, кроется наиболее вероятная разгадканамерений Ростопчина. Неудержимый в своих порывах, взволнованныйнаступавшими событиями и столкновениями с Кутузовым, он в данномслучае не только давал исход своему гневу и ненависти против всехтех, кого он считал врагами России, но и хотел, с одной стороны, —еще более усилить народное негодование против французской армии и еевождя, а с другой — хотел дать понять последним, какоеожесточение их ожидает в гостеприимной Москве, когда одно подозрениев измене могло побудить к подобной расправе. Хотя Ростопчин и заявилВерещагину, что он приговорен Сенатом к смертной казни, но эти словаего не отвечали действительности. Приговор Сената, во-первых,нуждался еще в санкции Александра I, а во-вторых, этим приговоромВерещагин был присужден лишь к ссылке в каторжные работы. Этообстоятельство еще более усиливает вину Ростопчина, так как, дажеесли бы имелся смертный приговор, он был бы обязан привести его висполнение предписанным законом способом, а не отдавать несчастногоВерещагина на растерзание толпе. Хотя об этом последнем факте сам Р.умалчивает в своих воспоминаниях, говоря, что Верещагин свалилсяпосле первых же ударов драгун, но единогласное свидетельство другихочевидцев заставляет принять другую версию: раненый первыми ударамидрагун Верещагин был отдан затем на растерзание толпе и под ееударами испустил дух; впрочем, и сам Р. в своем донесении о судимостиВерещагина писал в 1813 году: "Изменник сей и государственныйпреступник был пред самым вшествием злодеев наших в Москву преданмною столпившемуся пред ним народу, который, видя в нем гласНаполеона и предсказателя своих несчастий, сделал из него жертвусправедливой своей ярости". Некоторые из писателей обвинялиРостопчина также и в том, что он собственной рукой нанес первый ударВерещагину, но это уже преувеличение. Однако, Ростопчину впоследствиине легко было отделаться от угрызений совести за смерть своей жертвы.Десять лет спустя, в своих воспоминаниях о 1812 г., он не решилсявоспроизводить всю ужасную картину этой расправы, ограничившись лишьследующими словами, приводимыми им в заключение описанной им расправыс Верещагиным: "Я не оглядывался, чтобы не смущаться тем, чтопроизошло. Глаза закрывались, чтобы не видеть ужаснойдействительности". Некоторые утверждали даже, что все последниегоды его жизни он постоянно страдал от галлюцинаций и был не в силахотогнать от себя образ убитого Верещагина, но подтверждения этогонельзя найти в воспоминаниях таких близких к Ростопчину лиц, как А.Ф. Брокер, А. Я. Булгаков и другие; да оно, кажется, противоречит иего характеру. Оказало это обстоятельство влияние и на дальнейшуюкарьеру Московского Главнокомандующего, так как было одною из главныхпричин, возбудивших неудовольствие против Ростопчина ИмператораАлександра?. "Ябыл бы вполнедоволен вашим образом действий при этих весьма затруднительныхобстоятельствах, писал государь Ростопчину в письме от 6-го ноября1812 г., если бы не дело Верещагина, или, лучше сказать, не окончаниеэтого дела. Я слишком правдив, чтобы говорить с вами иначе, как сполной откровенностью. Его казнь была не нужна, в особенности ееотнюдь не следовало производить подобным образом. Повесить илирасстрелять было бы лучше".

Отправившисьиз дому к центру Москвы, Ростопчин остановился на одном из бульваровстолицы и оставался там до тех пор, пока к нему не подскакалординарец с донесением, что Милорадович с Русским арьергардом ужепрошел через Арбат, а непосредственно за ним следует неприятельскийавангард. Тогда, считая свои обязанности по охране и поддержаниюпорядка в столице оконченными, Ростопчин направился к Рязанскойзаставе; здесь, у моста через Яузу, он столкнулся с Кутузовым иобменялся с ним холодным поклоном. Час спустя, он был уже заРязанской заставой — и как раз в это время пушечные выстрелывозвестили о занятии Москвы французами. Там он присоединился сперва кштабу Барклая-де-Толли, а затем к главной квартире Кутузова.

Спервой же ночи после занятия Москвы французами вней началисьпожары, которые с 3-го сентября приняли такие размеры, что охватилисплошным кольцом всю столицу.

Впервые дни этих зловещих пожаров сами французы не придавали имбольшого значения и не отдавали себе отчета в том, кто являетсядействительным виновником поджогов. Наполеон, как, впрочем, ибольшинство его генералов, склонны были объяснять их излишествами илипросто неосторожностью своих войск, почти неизбежными при занятиивраждебной армией покинутого жителями города. Но когда, вслед за тем,при попытке организовать борьбу с пожарами, было обнаружено, что изМосквы вывезены все противопожарные средства, а с другой сторонысторожевые патрули стали ловить на месте преступления отдельныхподжигателей — русских, — французам пришлось изменитьсвое мнение. К этому присоединились также рассказы иностранцев,оставшихся в Москве, которые не замедлили познакомить своихсоотечественников с агитационной деятельностью графа Ростопчина,старавшегося всеми мерами привить Русскому простонародью ненависть кфранцузам. Многие из них, конечно, могли слышать о намерениях графаскорее сжечь столицу, чем оставить ее врагу. Всего этого было более,чем достаточно, чтобы гнев Наполеона, разочаровавшегося в своихожиданиях и нашедшего в Москве вместо желанного мира серьезнуюпреграду своим дальнейшим успехам, со всей, свойственной ему силойобрушился на голову Московского Главнокомандующего. Никто никогда недоводил его до такой степени бешенства, как это удалось сделатьРостопчину. Император не находил слов, способных, по его мнению,заклеймить Ростопчина. В своих бюллетенях он называл его "негодяем","сумасшедшим", "Геростратом". Впрочем, Наполеономв данном случае руководило не одно только чувство ненависти: егопобуждала к этому и потребность к самозащите, так как он не мог невидеть и не отдавать себе отчета в том, что общественное мнение всегомира выскажется против него, когда узнает, что вступление его войск впокинутую древнюю столицу России сопровождалось страшным пожаром. Онпонимал, что обвинять в пожаре станут прежде всего его самого, ипоэтому счел нужным позаботиться о том, чтобы сложить эту вину насамих русских и на Русское Правительство в лице его высшегопредставителя в Москве — Московского Главнокомандующего.

Поприказу Наполеона, тотчас по прекращении пожара была организована,под председательством главного военного судьи армии, генерала Лаури,особая комиссия, на которую было возложено расследование причинпожара. 12-го сентября эта комиссия вынесла приговор, составленныйвесьма пространно и с явным желанием показать, что при разборе делабыли соблюдены все формальности правосудия. В этом приговореговорилось, что Русское Правительство уже за три месяца до вступленияфранцузов в Москву решилось прибегнуть к таким необычайным средствамзащиты, как пожар, и для этой цели воспользовалось услугами Шмидта(т. е., Леппиха), который, под видом постройки воздушного шара,занимался изготовлением поджигательных снарядов. Таким образом,сожжение Москвы, по мысли комиссии, являлось делом преднамеренным, ипредставшие пред нею подсудимые являлись лишь слепым орудием иисполнителями приказаний, полученных ими от Московскогогенерал-губернатора. Далее в приговоре говорилось, что Ростопчинприступил к выполнению плана сожжения столицы тотчас же послеБородинской битвы. С этою целью он, будто бы, выпустил на волю изострога и из ямы уголовных преступников, приказав им поджечь со всехсторон город через 24 часа после занятия его неприятелем. Чтобыруководить поджогами, он-де распорядился оставить в Москве переодетыхвоенных и полицейских офицеров и, дабы помешать французской армиибороться с пожарами, вывез все противопожарные инструменты. В этомобвинительном акте против Р. крупицы правды оказывались перемешаннымис вымыслом и небылицами, которые подсказывало Московским французам идругим иностранцам их напуганное воображение. Комиссия, однако, неостановилась на этом: в подтверждение своих выводов она включила всвой приговор отрывок одной из Ростопчинских афиш, в которой он будтобы призывал Москвичей к поджогу своих жилищ. В редакции комиссии этототрывок гласил следующее: "Вооружитесь, чем ни попало, особенновилами, которые наиболее пригодны для французов, так как они нетяжеле соломенного снопа. Если же не победим их, то сожжем в Москве,коль скоро они осмелятся войти в нее". Первая часть этогоотрывка, действительно, заимствована из одного, упомянутого нами,воззвания Ростопчина, но вторая, наиболее существенная, оказываетсяцеликом сочиненной, так как Ростопчин не только ни разу не рисковалпечатно выступить с планом сожжения Москвы, но и вообще в своихвоззваниях не допускал и мысли о возможности занятия столицы армиейНаполеона; наоборот, он "честью клялся", что "ноганеприятеля не будет в Первопрестольной". При этом убеждении ондолгое время оставался и сам, а поддерживать его среди Московскогонаселения он не переставал до самого последнегодня.

Темне менее, с легкой руки Наполеона, слава главного виновникаМосковского пожара, его вдохновителя и организатора быстро упрочиласьза Ростопчиным сперва в Западной Европе, а потом и в России; а таккак сожженная Москва стала в то же время могилой славы самогоНаполеона, положив предел его завоеваниям и повлекши за собойпоражение его армии, а затем и свержение с престола его самого, товполне понятны те чувства удивления, даже энтузиазма, —соединенных, впрочем, с значительной долей ужаса, — которымивскоре оказалось окружено имя Ростопчина. О нем заговорили все; егопортреты и биографии, часто фантастические, расходились за границею втысячах экземпляров; многие иностранцы направлялись в Москвуспециально с тем, чтобы взглянуть на славного и в то же времястрашного Ростопчина...

Наполеон,убежденный и том, что Ростопчин является главным виновникомМосковского пожара, в бессильной злобе своей отдал распоряжение поармии, а в особенности по авангарду задержать во что бы то ни сталоМосковского Главнокомандующего; в этом приказе содержались более илименее точные приметы Ростопчина и была обещана крупная денежнаянаграда за его голову.

СамРостопчин первоначально, казалось, старался отклонить от себя славуорганизатора Московского пожара. Так, по крайней мере, он заявлял всвоих письмах Имп. Александру Павловичу по оставлении Москвы. Вместес Кутузовым и другими русскими, при первых известиях о сожжениистолицы, он обвинял в этом поступке всецело Наполеона и французов. Нокогда Московский пожар возбудил всеобщее внимание в Европе и имяРостопчина получило такую громкую известность повсюду, что дажефранцузы считали подвиг его внушенным пламенною любовью к родине,делом хотя варварским, но высоким и получавшим оправдание в событияхтого времени, когда дело шло о спасении отечества, — тоРостопчин не мог остаться к этому равнодушным. Он, правда, не выражалсвоего согласия с обвинением, но за то и не опровергал, почти втечение 10 лет, его справедливости. Его молчание только укрепляловсеобщую уверенность, что именно он является виновником Московскойкатастрофы; даже когда, порой, он сам пытался отклонить он себянезаслуженную честь спасителя Отечества, ему никто не верил и считалэто проявлением скромности с его стороны. Так, напр., обстояло дело исо старинным приятелем и другом Ростопчина — графом С. Р.Воронцовым. После 1801 г. переписка между друзьями оборвалась, нокогда, в 1813 году, имя Ростопчина прогремело на всю Европу и сособенным восторгом произносилось именно в Англии, граф Воронцовпервый пошел навстречу возобновлению сношений с Ростопчиным. "Яни с кем не могу вас сравнить, кроме князя Пожарского, — писалон Ростопчину, — но ваш подвиг был еще труднее... Вы былиблаготворною искрою, возбудив возвышенный характер моих дорогихсоотечественников..." Ростопчин отвечал ему на это: "Наполеонпредал город пламени для того, чтобы иметь предлог допустить своивойска ограбить его... Вы хвалите мою любовь к Отечеству; но сколькоже лиц, которые превзошли меня!.. Я вознагражден уже тем, чтоисполнил мой долг". Еще более искренни были его признания жене,которой он писал: "Ты видишь, мой друг, что моя мысль поджечьгород до вступления в него злодея была полезна. Но Кутузов обманулменя и когда он расположился накануне отступления от Москвы в 6верстах от нее, было уже поздно. Французы ничего не нашли в Москве,но они могут говорить, что разграбили и сожгли ее; это все-такиторжество. Напротив, если бы они нашли только один пепел, Москванаполнила бы сердца солдат яростью, а они увидали бы, с каким народомимеют дело". Но подобного рода заявления Ростопчина, делавшиесяим в частной переписке, оставались, конечно, тайною для всехостальных, пока, наконец, лишь в близкое к нам время они не былиопубликованы. Для остального же мира его имя оставалось очень долгонеразрывно соединенным с великою жертвой, принесенною Русскимнародом. Упорное молчание самого Ростопчина или его уклончивые ответыспособны были лишь усилить и укрепить эту уверенность. Когда,несколько лет спустя после Московского пожара, он переселился заграницу, один немец-врач попробовал было задать ему прямой вопрос,действительно ли он является виновником сожжения Москвы; Ростопчинответил ему, что подобного вопроса ему никогда не задавал даже самАлександр?, и что он не обязан никому отвечать на него. Подобным жеобразом отделывался он и от других назойливых расспросов или жепросто переводил разговор на другие предметы. Когда в 20-х годах XIXстолетия Д. П. Бутурлин, подготовляя к изданию свою Историю войны1812 г., в которой он приписывал Московский пожар распоряжениямПравительства и в первую голову самого Ростопчина, послал к нему напросмотр свою рукопись, прося дополнить и исправить ее, Ростопчинвозвратил ее автору без всяких замечаний, как бы соглашаясь с егообъяснением событий. Когда, наконец, в 1822 г. в английской печатипоявилось сообщение, что Роберт Вильсон, будучи в 1812 г. в Москве,"помогал Ростопчину привести в исполнение задуманное имнамерение сжечь столицу", — Ростопчин поспешил поместитьопровержение на него, в котором писал, что впервые встретил Вильсонав главной квартире на реке Пахре, и добавлял: "Следовательно,ему поздно было и бесполезно помогать мне". После всегосказанного будет вполне понятно то впечатление, которое произвело в1823 г. опубликование Ростопчиным в Париже его сочинения "Правдао Московском Пожаре" ("La vérité surl'incendie de Moscou"), в котором он категорически отклонял отсебя честь сожжения Москвы, возражая по пунктам как против всехобвинений, взводившихся на него Наполеоном в его бюллетенях и военнойкомиссией, разбиравшей дело о Московских поджигателях, — так ипротив ошибочных свидетельств современников. Этим заявлением онразрушал собственными руками тот пьедестал, на который его возвелообщественное мнение всего мира. "Я, — говорил он про себя,— сам разрушаю здание моей знаменитости, но я решаюсь говоритьправду, которая одна должна руководить историей". В своей книжкеРостопчин отрицал не только то, будто он принимал участие ворганизации Московского пожара в качестве представителя власти, но ивсякое личное прикосновение к этому событию; он опровергал сообщенияо заготовке зажигательных снарядов, об освобождении из тюремпреступников, самую мысль о сожжении Москвы называл "ужасной,жестокой и неблагоразумной" и высказывал уверенность, чторазмеры пожара, благодаря наличности в Москве множества садов,бульваров и пустырей, не могли бы быть так грандиозны, если бы этомуне помогло чисто случайное обстоятельство — необычайно сильныйветер. Заявления Ростопчина вызвали всеобщий интерес; французскаяпечать, отмечая, что самые просвещенные умы считали его главнейшейпричиной не только спасения России, но и падения Наполеона, и что "взареве Московского пожара уже виднелась св. Елена", заявляла,что нельзя не верить такому самоотверженному свидетельству, котороене может быть заподозрено. Но, тем не менее, этому самоотречениюРостопчина почти никто не верил — как в Западной Европе, так ив России. Таким образом, вопрос этот до самого последнего времениоставался окончательно невыясненным: действительно ли размерыМосковского пожара должны быть приписаны стихийному стечениюобстоятельств, как пытался объяснить дело сам Ростопчин, или же емусамому должна быть приписана инициатива и решающая роль. Толькотеперь, на основании опубликованных в последнее время архивныхматериалов, а в том числе на основании обширной переписки, которуюМосковский Главнокомандующий поддерживал в то время с различнымилицами, можно составить более или менее полное представление о всехважных шагах деятельности Ростопчина на его ответственном посту инесколько разобраться в этом запутанном противоречивыми показаниями исвидетельствами историческом вопросе.

Преждевсего, на основании уже изложенного необходимо признать, что Ф. В.Ростопчину не была чужда мысль о возможности предать огню Москву итем ускорить развязку войны. Он сам говорил об этом более или менеесвободно, — по крайней мере в тесном кругу лиц, принимавшихблизкое участие в судьбах России того времени. Но при этом необходимоотметить, что Р. говорил об этой мере не как МосковскийГлавнокомандующий, а лишь, как частное лицо, как гражданин или,вернее, как пламенный патриот. Разбираясь в мотивах, которые моглитолкать его на осуществление этой идеи, прежде всего приходитсяостановиться на его давней ненависти к республиканской Франции. Этойненависти, при обычной страстности характера Р., было вполнедостаточно, чтобы внушить ему мысль о сожжении Москвы и даже чтобызаставить агитировать в пользу осуществления ее; но этого все же былонедостаточно, чтобы Ростопчин решился взять ее целиком на свою личнуюответственность. Как бы ни были широки полномочия, данные емуАлександром? при назначении его в Москву или позднее, во времяличного их свидания при посещении Государем Москвы, они не моглипростираться так далеко, чтобы Р. мог считать себя вправе располагатьсудьбами столицы. Конечно, от порывистого и не знавшего удержу впроявлениях страстности Ростопчина можно было ожидать всего, как отчеловека, решавшегося высылать лиц, не зависевших непосредственно отнего, способного отдать на растерзание толпе Верещагина... Всем своимповедением в Москве в 1812 году Р. как бы оправдывал опасенияподобного рода; в его собственных жалобах по адресу Кутузова можнонайти фразы, которые как бы свидетельствуют, что если бы фельдмаршалзаранее сообщил ему о своем намерении уступить Москву французам безбоя и не лишил бы его возможности заблаговременно предпринять всемеры, то Наполеону не было бы суждено вступить в Московский Кремль.Но в действительности дело обстояло иначе. Уже после Бородинскойбитвы Р. вряд ли мог сомневаться в судьбах столицы. Хотя Кутузов ипродолжал его обнадеживать, что не оставит Москвы без новогосражения, но Р. уже отдавал себе ясный отчет о размерах понесенныхрусскими войсками потерь под Бородином и в том, что фельдмаршалу врядли удастся задержать дальнейшее наступление французов на Москву.Когда же Кутузов, в целях предупреждения обходного движения двухфранцузских корпусов, потребовал от Ростопчина обещанного последним80000-ного ополчения, у того не могло оставаться никакого сомнениянасчет истинного положения дел. Если бы, таким образом, все зависелоисключительно от осведомленности самого Р., его нерешительностьдолжна была бы казаться ничем необъяснимой, но на самом деле вопросстоял не так уж просто. Ростопчин прекрасно понимал, чтопроектируемая им мера далеко выходить за границы его полномочий. Еслион еще и мог рассчитывать на то, что другие чрезвычайные меры,принятые им, могут найти оправдание в наличности чрезвычайных жеобстоятельств, то не мог он не понимать, что гибели Москвы емуникогда не простить ни Император Александр, ни Россия. Правда, он самсчитал эту меру единственно в данных условиях целесообразной испасительной, так как она, по его мнению, с одной стороны должна былаожесточить сердца русских солдат и вдохнуть в них мужество отчаяния,а с другой — показать французами, с каким самоотверженнымнародом приходится им вести войну. Но его собственного убеждения,конечно, было далеко недостаточно, попытки же его убедить вспасительности своего плана других оканчивались неудачами: одниотмалчивались, другие пожимали плечами и почти никто не выказывалнамерения поддержать Московского Главнокомандующего. Ростопчинпопытался было посвятить в свои планы Кутузова, но последний, до тоговремени совершенно не знавший графа, а теперь убедившийся, что имеетдело с энтузиастом, малоспособным считаться с действительностью,решил всячески противодействовать его намерениям и до тех пор непереставал уверять его, что он ни в коем случае не уступит Москвы,пока вступление обоза Русской армии в столицу не помешало Ростопчинупривести в исполнение свой план; последний действительно мог явитьсяпомехой для фельдмаршала, который намерен был, проведя войска черезгород на Рязанскую дорогу, вслед за тем удачным маневром скрыть своюнастоящую позицию от внимания французского авангарда. Сожжениестолицы Главнокомандующий русскими армиями считал вообще бесцельным,так как онрассчитывал воспользоваться задержкою французов в Москве с тем, чтобыпривести в порядок ряды своих войск и поднять на должную высоту уженапавшую было падать дисциплину. Но все эти намерения и соображениябыли скрыты Кутузовым от Ростопчина, который первоначальнорассчитывал, что фельдмаршал утвердит своим авторитетом его проектуничтожения столицы. Таким образом у Р. в последние дни передоставлением Москвы не хватило решимости осуществить свой план; когдаже через Москву двинулись обозы Русской армии и транспорты раненых,он и фактически не мог осуществить своего намерения — сжечьстолицу еще до вступления в нее французов, так как это было быравносильно гибели всего обоза армии и осуждению на смерть ни в чемнеповинных жертв войны. Теперь остается выяснить, каково же на самомделе было его участие в пожарах, начавшихся почти вслед за занятиемМосквы Наполеоном. Первые из этих пожаров были произведеныполицейским чиновником Вороненком, исполнявшим непосредственноеприказание Ростопчина истребить и, если нужно, поджечь на барках искладах съестные припасы, дабы они не достались в руки неприятеля.

Ответственностьза эту меру должна быть целиком возложена на Р., но это приказаниебыло продиктовано ему вполне разумными соображениями. Пожары началисьв первую же ночь по оставлении Москвы русскими; первоначальнофранцузам удавалось их тушить, и они сами были склонны приписатьвозникновение их чисто случайным причинам. Только новые поджоги, вследующую ночь, и поднявшийся тогда же ветер придали огненной стихиитакую мощь, что все усилия французских войск локализовать еераспространение оказались тщетными. Ужеэта картинавозникновения Московских пожаров заставляет отнестись с сомнением кутверждениям иностранных авторов, будто пожар Москвы явился деломзаранее обдуманным и осуществленным по непосредственному приказаниюРостопчина. Из всех взведенных на Ростопчина французской судебнойкомиссией обвинений остается в силе лишь одно, — а именно, чтоон сознательно вывез из Москвы пожарный обоз и предписал покинутьстолицу пожарным командам, чтобы лишить французскую армию возможностибороться с пожарами, нa первый взгляд может показаться, что уже водной этой мере, принятой Р., содержится косвенное признание егоучастия в организации поджогов. На самом деле Р., будучи хорошознаком с настроением и духом русского народа, имел много основанийрассчитывать, что пожары в Москве начнутся и без специальных илиорганизованных поджогов. Еще задолго до вступления Наполеона встолицу Ростопчину, по его собственным признаниям, неоднократноприходилось слышать среди купцов и среди мастеровых, ремесленников идругих групп простонародья подобное суждение. "Лучше сжечьМоскву ", — говорили эти люди, высказывая ему с грустьюопасения, что Москва может достаться в руки неприятеля. Р. знал обэтом также и по донесениям своих агентов; ему было, кроме того,известно о существовании нескольких заговоров, инициаторы коих такжесоединяли свои планы с пожаром Москвы, но исходили далеко не изпатриотических побуждений. Вот что, напр., писал Р. князю П. И.Багратиону после получения известия о потере Смоленска: "Народздешний... решительно умрет у стен Московских. А если Бог ему непоможет в его благом предприятии, то, следуя русскому правилу: "недоставайся злодею!", обратит город в пепел". Наконец, ненадо забывать и всей его предшествовавшей деятельности, направленнойпочти исключительно на то, чтобы возбудить среди Московскогонаселения сильнейшую ненависть к французам. "Я поджег духнарода, — говорил впоследствии Р. при встрече сВарнгагеном-фон-Энзе в Базеле в 1817 г., — а этим страшнымогнем легко зажечь множество факелов". При тогдашнем настроенииМосковского населения и его отношении к французам, вся предшествующаядеятельность Ростопчина именно должна была иметь такой характер.Разумеется также, что проникновение в народную массу толков о том,будто сам губернатор собирается сжечь столицу и относитсясочувственно к намерениям лиц, желающих уничтожить все ценное, дабыничто не досталось врагу, — подобные толки могли лишьокончательно развязать руки оставшимся в Москве жителям. Но еслиэтого рода деятельность и была заслугою Ростопчина, он сам все жепридавал гораздо большее значение другой стороне ее, а именно тому,что ему все время удалось сохранить в Москве спокойствие и настольковраждебно настроить против французов и Наполеона все окрестноенаселение, что неминуемо должны были потерпеть крушение планыНаполеона заручиться сочувствием крепостных при объявлении ихсвободными. Хотя в действительности Наполеон и не привел в исполнениеэтих планов, но они несомненно существовали; также несомненно, что Р.их предугадывал и, как уже приходилось выше указывать, считал этипланы опасными для существовавшего тогда гражданского правопорядка.Неудачу же Наполеона он склонен был приписывать почти исключительнособственному воздействию на народную массу и видел в этом едва ли невысшую свою заслугу.

Хотяпо оставлении Москвы непосредственные обязанности Ростопчина, какГлавнокомандующего, сами собою оказались прерванными, он все жесчитал своим долгом не прекращать забот о судьбах столицы. С этоюцелью он оставался при армии до тех пор, пока она, наконец, непокинула пределов Московской губернии; насколько это было возможно,он старался поддерживать с Москвою сношения, посылая туда самразведчиков и получая донесения о положений дел в самой Москве и в ееокрестностях от полицейских агентов, оставленных там специально дляэтой цели. Результатами добытых сведений он делился постоянно сГосударем, обвиняя перед ним в сожжении Москвы исключительнофранцузов, хотя сам вряд ли уже тогда хоть сколько-нибудь сомневалсяв истинных причинах возникновения пожаров. Отношения Ростопчина кКутузову в это время если не обострились еще сильнее, то во всякомслучае — не улучшились, и его отзывы о Главнокомандующем армиейдышали всем пылом ненависти и сарказма, на какой он только былспособен. По отзывам же современников, оба центральных деятеляОтечественной войны жили в это время, "как собака с кошкой".Вынужденный к бездействию и стремясь чем-либо наполнить времялагерной жизни, Р. принялся разъезжать по окрестностям, возбуждаякрестьян, и помогая им образовывать партизанские отряды для нападенийна французов. С этою же целью им было составлено и распространеновоззвание, обращенное к крестьянам, жителям Московской губернии.Написанное очень вразумительно, огненным языком и с патриотическимподъемом, послание это должно было произвести сильное впечатление.Вот что писал в нем Ростопчин: "Враг рода человеческого,наказание Божие за грехи наши, дьявольское наваждение, — злойфранцуз взошел в Москву; предал ее мечу и пламени; ограбил храмыБожии, осквернил алтари непотребствами, сосуды пьянством, посмешищем;надевал ризы вместо попон; сорвал оклады, венцы со святых икон;поставил лошадей в церкви православной веры нашей; разграбил дома,имущества; надругался над женами, дочерьми, детьми малолетними;осквернил кладбища и, до второго пришествия, тронул из землипокойников, предков наших родителей"... Предупреждая вслед затем подмосковных крестьян не поддаваться на обещания Наполеономсвободы и всяких благ, автор воззвания убеждал их оставаться"покорными христианскими воинами Божией Матери"; "неслушайте пустых слов; почитайте начальников и помещиков: они вашизащитники, помощники, готовы вас одеть, кормить и поить. Истребимдостальную силу неприятельскую, погребем их на святой Руси, станембить, где ни встренутся... А злодей француз — некрещеный враг;он готов продать и душу свою; уж был и туркою, в Египтеобасурманился, ограбил Москву, пустил нагих-босых, а теперь лается иговорит, что не быть грабежу, а все взято им, собакою, и все в прокне пойдет. Отольются волку лютому слезы горькие. Еще недельки две —закричат пардон, а вы будто не слышите. Уж им один конец: съедят все,как саранча, и станут стенью, мертвецами непогребенными; куда нипридут, тут и вали их живых и мертвых в могилу глубокую. Солдатырусские помогут вам: которой побежит, того казаки добьют; а вы неробейте, братцы удалые, дружина Московская, и где удастся поблизости— истребляйте сволочь мерзкую, нечистую гадину, и тогда к Царюв Москву явитеся и делами похвалитеся..." Наконец, в заключениеРостопчин суровыми карами и даже наказанием в загробной жизни грозилвсякому, кто окажется народным изменником. Без сомнения, этовоззвание является самым ярким образчиком Ростопчинских писаний; оновыставляет своего автора хорошим знатоком народной психологии,сумевшим затронуть сердце каждого, благодаря чему это воззвание егодолжно было сказать сильное влияние на активные выступленияМосковских поселян против французов.

Проследитьнепосредственное влияние самого Ростопчина и его воззваний наначавшееся вслед за тем партизанское движение, конечно, трудно, ноего участие в нем не подлежит сомнению. Все эксцессы этого движения,к которым он призывал крестьян и которые действительно наблюдались,быть может, также имеют непосредственную причинную с ним связь.

Следуяв своих передвижениях и разъездах по окрестностям за движениемРусской армии, Р. переезжал сперва в Красную Пахру, оттуда в своеВороново и, наконец, в Тарутино. По приезде в Вороново, расположенноепо Старо-Калужской дороге, Р. решил сжечь его, не желая, чтобы онодосталось французам. Трудно в настоящее время разобраться в техчувствах, которые на самом деле толкали его на такой поступок. Содной стороны им руководило желание "явить миру примеристинно-римской", — или, как он сам спешил поправиться, —"русской доблести"; но вместе с тем ему, быть может, небыло чуждо и сознание нравственной своей ответственности в Московскомпожаре, заставившее его, из свойственных ему рыцарских побуждений,поставить и самого себя в то же самое положение, в каком оказалосьбольшинство жителей Москвы. По приезде в Вороново, Р. громогласнозаявил о своем намерении находившимся там нескольким русскимгенералам и, несмотря на все их просьбы и убеждения не делать этого,поджег на следующий день, 19-го сентября, свой дом и конский завод.Вскоре за тем, разрешив крепостным покинуть Вороново, Р. прибил кцерковной двери следующую записку на французском языке: "Восемьлет украшал я это село, в котором наслаждался счастьем среди моейсемьи. При вашем приближении обыватели, в числе 1720, покидают своижилища, а я предаю огню дом свой, чтобы он не был осквернен вашимприсутствием. Французы! В Москве оставил я вам два мои дома идвижимости на полмиллиона рублей, здесь найдете вы только пепел".Переехав затем в Тарутино, Р., считая, что за пределами Московскойгубернии кончаются и его полномочия, решил покинуть армию инаправился в Ярославль. Но еще по дороге туда, а именно во Владимире,его застало известие об оставлении Москвы Наполеоном.

Узнавоб этом, Ростопчин тотчас же поспешил командировать в Москвуполицейских чиновников, дабы воспрепятствовать остававшимся в Москверусским разорить до конца то немногое, что еще оставалось невредимымв разоренной столице, а вслед за тем, получив донесение отполицеймейстера, направился туда и сам. Поселившись в своем доме (наЛубянке), который почему-то был оставлен французами невредимым, хотяНаполеон и отдал приказание непременно его взорвать перед оставлениемМосквы (всего вероятнее, что французы отказались от выполнения этогонамерения ввиду близкого соседства дома Ростопчина с деревяннойкатолической церковью и с другими строениями, уцелевшими от пожара),Р. должен был сразу же приняться за упорядочение всех сторон жизни вгороде.

Печальнуюкартину представляла Москва в это время. Главное внимание Ростопчинупришлось сосредоточить прежде всего на урегулировании жилищноговопроса, на организации доставки съестных припасов как для самогоМосковского населения, так и для воинских отрядов, действовавших вокрестностях Москвы, а также для раненых русских и французов,свозившихся туда отовсюду. Одновременно с этим Ростопчину пришлосьозаботиться прекращением беспорядков и грабежей со стороны Московскойчерни и подмосковных крестьян и принять ряд мер для предотвращенияразвития эпидемических заболеваний. В борьбе с отрицательнымиявлениями Р., конечно, не останавливался перед обычными для негомерами и строгостями, но, не полагаясь всецело на них, он снова сталприбегать к воздействию на население путем печатного слова,обратившись к крестьянам Московской губернии с новым воззванием, вкотором, взывая к патриотизму населения и напоминая ему заслуги егопо уничтожению Французской армии, убеждал не слушаться подстрекателейи прекратить грабежи: "Бонапарта не слушались, а теперьслушаетесь какого-нибудь домашнего вора; ведь опять икапитан-исправники, и заседатели везде есть на месте. Гей, ребята!живите смирно да честно". В то же время Р. возобновилопубликование как в "Московских Ведомостях", так и вотдельных листах донесений Главнокомандующего, приказов по армии,собственных своих распоряжений и других сведений, распространениекоторых среди народных масс могло содействовать их успокоению. Дляборьбы с распространением заразных заболеваний Р. немедленно жеприступил к очищению столицы и ее окрестностей от заполнявших ихтрупов людей и животных. Лошадей вывозили за город и там предавалисожжению. Людей погребали в братских могилах. Кроме того, так какмного умерших от ран и убитых были закопаны сравнительно неглубоко,то по приказанию Ростопчина все такие могилы были разрыты и найденныев них тела погребены вновь — глубже. То же самое былопроизведено и на Бородинском поле, и сам Ростопчин выезжал туда, дабыубедиться, насколько точно выполнены его приказания, и не станет лиугрожать это огромное кладбище распространением заразы. В самойМоскве было сожжено в течение зимы 1812—1813 гг. свыше 23000мертвых тел, а на Бородинском поле — 58630 людских трупов и32765 конских. Благодаря этим, своевременно принятым мерам, а такжехолодному времени года, опасность развития эпидемий былапредотвращена, но, тем не менее, опасения возможности чумныхзаболеваний еще долго существовали, и Ростопчину приходилось дажепечатно заявлять о неосновательности подобных страхов, которые мешалибыстрому заселению столицы. К концу декабря 1812 года в Москве,благодаря указанным выше мерам, насчитывалось уже до 70000 жителей;столица начала быстро застраиваться вновь, уцелевшие зданияремонтировались; одних лавок было выстроено до 3000, базары и рынкипривлекали крестьян почти со всей губернии. Ростопчину пришлось такжеозаботиться поправкой и реставрацией Кремля и находившихся в немисторических памятников; к счастью, взрыв кремлевских стен,произведенный французами в момент отступления из Москвы, несмотря навсю свою силу, произвел там сравнительно незначительные повреждения,так что достаточно было нескольких месяцев, чтобы все привести впрежний вид. Много времени отнимало у Р. разбирательство всякого родаспоров по поводу разграбленного имущества. Прежние собственники,находя у кого-либо свою вещь, стремились получить ее обратно иобращались за содействием к Ростопчину; но последнему разрешатьподобного рода споры, не вызывая в то же время на себя нареканий,было почти невозможно, и он, в конце концов, принужден был установитьдля прекращения тяжб и домогательств, в виде общего правила, что всеимущество, приобретенное с сентября по ноябрь 1812 года, обращалось вдобычу от неприятеля и оставалось за последним приобретателем.

Ростопчинсчел также нужным, по возвращении в Москву, возобновить преследованиемартинистов и масонов, а также и тех лиц, против которых были хотякакие-либо данные, уличавшие их в сношениях с французами. По егонастоянию в Москве была учреждена для этого особая комиссия, котораяи занялась расследованием деятельности русских подданных,остававшихся в Москве, и их участия в организованном французамигородском самоуправлении. В числе прочих были обвинены им гоф-маклерКоммерческого Банка Г. Н. Кольчугин (переводчик поэмы Геслера"Авелева смерть") и преподаватель Московского УниверситетаГодфруа, высланный в Оренбург. Так как все Московские соборы,монастыри и церкви требовали освящения, то Ростопчин еще 18-гооктября 1812 г. обратился с письмом к Московскому викарию Августину,в котором просил его направить свой путь "к первопрестольномуграду, коего жители желают возвращения Вашего, церкви —освящения и все истинные христиане присутствия чудотворных икон дляпринесения теплых молитв за избавление от нашествия врага и унижениягордыни его". К концу декабря 1812 г. в Москве уже сновадействовали почти все присутственные места, возобновлены былирегулярные почтовые сношения, и вся жизнь постепенно начала входить всвое обычное русло; но исключительность обстоятельств того временитребовала и чрезвычайных мер и такого напряжения со стороны самогообщества, на которое далеко не все были способны. АссигнованныхАлександром I 2000000 рублей на оказание помощи беднейшему населениюбыло, конечно, далеко недостаточно; пособия приходилось выдаватьдалеко не всем и в весьма ограниченных размерах, а так как главноезаведование раздачею этих пособий было возложено на Р., то на него жепосыпались и разного рода упреки. Учрежденное им особое отделение приПриказе Общественного Призрения для помощи и поддержки бесприютногонаселения также не могло удовлетворить всех желающих; собственникиимуществ были недовольны тем, что, озабочиваясь сбором средств вопустевшую государственную казну, Ростопчин распорядился взимать сних налоги и за то время, когда Москва находилась во властифранцузов; наконец, все, кому сожжение столицы причинило непоправимыеубытки, в душе не могли простить Московского пожара тому, на когостоустая молва указывала, как на главного виновника. Недовольство этовозникло, правда, не сразу, — оно накапливалось постепенно иособенно сильно стало проявляться к концу службы Ростопчина в Москве;в первые же месяцы по оставлении столицы французами общий энтузиазмпо случаю побед Русской армии над отступавшим неприятелем был ещенастолько силен, что каждое публиковавшееся Ростопчиным известие стеатра военных действий встречалось с радостью; когда же, наконец, вМоскве было получено известие об окончательном поражении Наполеона,сам Р. распорядился организовать по городу празднества и богатоиллюминовал свой собственный дом. Но, тем не менее, несмотря наэнтузиазм, Ростопчину приходилось на каждом шагу наталкиваться напроявления неудовольствия его деятельностью. Даже сам Московскийпожар, являвшийся основой славы Ростопчина, первоначально вызвалдвойственное отношение к себе. Многие из современников этого событиярассказывают, что первоначально даже в Петербурге можно было слышатьпроклятия по адресу Р., которого обвиняли в чудовищной жестокости, —и только когда проклинать Ростопчина начали сами французы, в Русскомобщественном мнении произошел коренной переворот.

Небудучи в состоянии многое брать на свое личное усмотрение, Р. сталсобираться, в декабре 1812 г., съездить в Петербург, чтобы в личнойбеседе с Государем представить ему истинное положение дел,ходатайствовать об облегчении участи пострадавшего от войныМосковского населения и разрешить ряд назревших по административномууправлению столицей вопросов и недоумений. Кроме того, он хотел личнопредставить Имп. Александру к награде тех из своих ближайшихпомощников, которые, по его мнению, этого более всего заслуживали. Нопоездке этой не суждено было осуществиться, так как вскоре АлександрПавлович надолго покинул северную столицу, отправившись сперва вВильно, а оттуда за границу. Не успев, таким образом, осуществитьсвоих намерений путем личных объяснений с Государем, Р., продолжаяоставаться на посту Главнокомандующего до сентября 1814 г., успелдобиться учреждения в Москве "Комиссии для строения",которая была образована по Высочайшему повелению от 26-го мая 1813г., причем для ее целей была отпущена ссуда в 5 миллионов рублей срассрочкою этих денег на пять лет.

11-гоиюля 1813 г. на имя Р. последовал указ, которым на него быловозложено регулирование рекрутских наборов в Московской губернии ибыло предписано при осуществлении их учитывать то напряжение, какоепонесло в предыдущем году Московское дворянство, выставившее вусиленном размере ополчение. Другим, более ранним Высочайшим приказомему поручалось собирать у себя в Москве всю отнятую у французовартиллерию, которую туда должен был направлять, по распоряжениюГосударя, Кутузов, чтобы затем соорудить из нее достойный памятникславы Русского оружия — "для уничижения и помрачениясамохвальства" неприятеля.

Междутем, здоровье графа, — вообще говоря, крепкое, — началорасшатываться.

Страшноенапряжение, которое Р. пришлось пережить перед оставлением Москвыфранцузам, конечно, не могло пройти для него бесследно; к этомуприсоединились лишения лагерной жизни по оставлении Москвы, к которымон никогда не был приучен. Еще в сентябре 1812 г. в лагере подТарутином у него начались первые признаки серьезного расстройстваздоровья, выражавшиеся первоначально в беспричинных обмороках. Кслужебным заботам присоединились еще беспрестанные огорчения,действовавшие на здоровье Р. самым губительным образом. Нервный ибыстро возбуждающийся по натуре, он слишком сильно реагировал намалейшее противодействие или даже на разногласие с ним во мнениях.Поводов же для раздражения у Р. было более, чем достаточно. Особенномного огорчений должны были ему доставить лукавые отношения к немуКутузова, а впоследствии обильную пищу для постоянных раздраженийдоставляли ему жалобы и нарекания со стороны пострадавших Московскихжителей. Вскоре во главе всех недовольных Ростопчиным стал тогдашнийначальник Кремлевской Экспедиции П. С. Валуев; отношения Р. с нимкрайне обострились. Следует отметить, что Р. еще до занятия Москвыфранцузами как бы предвидел, что его одного как главного начальникастолицы, станут потом обвинять за все тяжелые последствия оставленияМосквы. Когда в Москве были получены известия об исходе Бородинскойбитвы, Ростопчин, не сомневавшийся более в неизбежности гибелиМосквы, говорил тогда Булгакову: "Москва — не Можайск...Москва — Россия! Все это ужасное бремя ляжет на меня! Что ябуду делать?"... И в ответ на успокоительные заверения своегособеседника, старавшегося уверить графа, что ответственность заоставление столицы должен нести главнокомандующий армией, Р. возражалтогда: "так не будет никто судить, я буду всему виною... Я будуза все и всем отвечать... меня станут проклинать сперва барыни, а тамкупцы, мещане, подьячие, а там все умники и православный народ... Язнаю Москву!"Дальнейшиесобытия действительно показали, что он не ошибся. Позднее, когдавсеобщее недовольство против него достигло своего апогея, онпопытался оправдаться, напечатав в марте 1813 года в "РусскомВестнике" письмо к издателю, в котором пытался защищаться тем,что он никого не удерживал в Москве. Забывая о том, как в своихафишках он клялся, что Москва не будет отдана французам, Ростопчинтеперь упирал главным образом на то, что защита Москвы зависела не отнего, что он даже не был приглашен 1-го сентября на военный совет вФилях. "Меня бранят за то, говорил он в этом письме, что (еслисмею сказать) для многих здоровых людей рубль дороже жизни".

Врезультате всех этих огорчений у Р. образовалось разлитие желчи,расстроились нервы, началась ипохондрия, доставлявшая ему многостраданий, и здоровье его вообще сильно пошатнулось. По отзывамсовременников, Ростопчин в это время "сильно похудел, утратилсвою насмешливую улыбку. На лбу его, еще более обнажившемся от волоси покрытом морщинами, лежала печать тяжкой думы"... Но онпродолжал оставаться на своем посту до тех пор, пока не возвратилсяиз Франции Имп. Александр. Последний хотя и не мог следить во времяпребывания за границей за деятельностью Ростопчина, но до него все жедоходили постоянные на него жалобы. Александр? возвратился вПетербург в средине июля 1814 года, а уже 30-го августа состояласьотставка Ростопчина от должности Главнокомандующего Москвы. Кудивлению Р., он был оставлен в звании состоящего при особе Государяи пожалован при этом в звание члена Государственного Совета.

Ещебудучи Главнокомандующим в Москве, Р. задумал было издать на свойсобственный счет роскошное описание Отечественной войны с портретамивсех лиц, отличившихся во время нее. С этой целью он начал собиратьматериалы и поручил талантливому художнику А. Л. Витбергу(впоследствии академику) рисовать для этого издания виньеты, картиныи портреты, но начавшаяся вскоре ипохондрия помешала ему осуществитьэто благое намерение. Из собранных же Ростопчиным материалов был имопубликован только "Подробный список всех корпусов, составлявшихфранцузскую Армию в 1812 году, с приложением расписания потерь...",составленный им по рапортам Французского Генерального Штаба,покинутым в Москве Принцем Невшательским (Бертье); издание этогосписка Р. снабдил своим предисловием, в котором указывал, откудазаимствованы им публикуемые сведения.

Повыходе в отставку и по приведении в порядок своих личных дел, Р.пробыл некоторое время в Петербурге, но, окончательно убедившись, каквраждебно настроены против него придворные сферы, он счел за лучшеена время совершенно удалиться от дел; сперва его намерением былоснова поселиться в сожженном им самим Воронове, но все продолжавшаяразвиваться болезнь, осложнившаяся появлением геморроидальныхстраданий, вынудила его отказаться от этого плана и уехать заграницу. Р. выехал 16-го мая 1815 года, рассчитывая провести внеРоссии только курс лечения, но ему суждено было остаться за границейв течение целых восьми лет, т. е. до конца 1823 года.

ПервоначальноР. направился в Германию, пробыл некоторое время в Берлине, а оттудапоехал в Карлсбад, где и приступил к лечению. Оставление Россиидолжно было в общем подействовать на Р. благотворно уже по одномутому, что он удалялся от самого источника своих постоянныхраздражений. За границей его никто не только не донимал жалобами, но,напротив, часто даже самое имя его, как виновника Московского пожара,вызывало чувства уважения и изумления. Правда, примеры подобногопреклонения перед подвигом, всеми ему приписываемым, Ростопчинуприходилось встречать со стороны иностранцев еще и в России. Так,напр., он сам рассказывал со смехом А. Ф. Брокеру про приезжихангличан, остававшихся в Петербурге специально с тем, чтобы получитьвозможность взглянуть на него. Еще тогда же доходили до него,конечно, известия, что за границей имя его повсюду пользуетсяпочетом, что, напр., в Ливерпуле новой городской площади дали егоимя, что в Испании вошло в пословицу говорить "Это Ростопчин!",если что-нибудь было очень сильно или честно... Но там, на родине, кэтого рода фактам, — конечно, льстившим самолюбию графа, —присоединялись и огорчавшие его неприятности и, как он думал,неблагодарность соотечественников. За границей же его почти повсюдуожидал самый трогательный прием. Почти везде в городах к его приездусобирались из окрестностей жители, дамы просили позволения зайти вего комнату и, извиняясь, объясняли свой визит желанием взглянуть навиновника гибели Наполеона; отцы приводили с тою же целью детей,хозяева гостиниц отказывались брать с него плату, а городские властипросили разрешения срисовать с него портрет... Все это внимание,разумеется, сильно трогало Р., трогало "чрезвычайно, до слез",— как он сам признавался в своих письмах к русским друзьям, иутешало за перенесенные в прошлом обиды. "В Немецкой земле",говорил он в одном из своих писем: "мне делают почести ипризнают главным орудием гибели Наполеона. По крайней мере, когдасвоим не угодил, то чужие спасибо скажут".

Интерес,возбужденный Ростопчиным за границей, не ослабевал почти все времяего пребывания там; даже напротив, — он достигал своего апогея,когда Р. случалось попадать в крупные центры. В Берлине его пригласилк себе Прусский Король; в Париже, куда Р. направился после лечения вКарлсбаде и где он решил остановиться на более продолжительное времявместе со своей семьей, он также, и притом неоднократно, получалаудиенции, а в 1820 году специально был приглашен в Лондон АнглийскимКоролем Георгом IV, пожелавшим познакомиться с прославившимся Русскимвельможей. Ростопчин тем охотнее исполнил просьбу Георга?V, что онсам в 1814 году, еще будучи в России, добивался, через посредствосвоего друга графа Воронцова, оказания ему какой-либо почести состороны Англии и в особенности ее столицы — Лондона.

С1817 года Р. окончательно устроился за границею со всею своею семьей,решив обосноваться в Париже; оттуда он часто предпринимал путешествияи по другим странам, побывал в Италии и снова посетил Германию иАнглию. В Париже он продолжал вызывать всеобщее любопытство, и частослучалось, напр., во время спектаклей, что взоры всей публикиобращались не на сцену, а на ложу, занимаемую Ростопчиным. Непрекращавшаяся болезнь заставляла Р. время от времени возобновлятьсвое лечение — главным образом в Бадене.

Выехавза границу вместе с семьею, — в том числе со старшим сыномсвоим Сергеем, подававшим большие надежды в первые годы своей службы,но вскоре сильно расстроившим свое здоровье непрерывными кутежами,Ростопчин вскоре должен был окончательно разочароваться в своемпервенце. Последний, пренебрегая лечением, продолжал вести в Париженастолько широкую жизнь, чтовскоре вошел вбольшие долги. Уплатив несколько раз долги сына, Р. в конце концовотказался погашать их, — и молодой Ростопчин попал в долговуютюрьму — St.-Pélagie. Многие упрекали отца вжестокосердии, тем более что он все-таки уплатил долги сына, собраввсех его кредиторов и уплатив им более 85000 рублей.

Ещеболее серьезное огорчение доставляло Р. в последние годы его жизниповедение его супруги, графини Екатерины Петровны (см.), перешедшей вкатоличество и стремившейся обратить в католицизм своих детей, родныхи даже знакомых. Так, вслед за женой в католичество перешли и дочериР., что заставило Р. приложить все усилия к тому, чтобы предохранитьот этого шага хотя бы своего младшего сына Андрея. С годами здоровьеР. все более расшатывалось, чему много способствовали семейныенеурядицы. Ко всему этому присоединилась, наконец, и тоска по родине.Покинув Россию неоцененным, Р. мог, однако, надеяться, что с течениемвремени и там его заслуги оценят по достоинству. Но годы шли, а народине о нем почти не вспоминали; сам же он, хотя и провел заграницей более 8 лет, не мог никак привыкнуть к новому укладу жизни;когда же и за границей постепенно привыкли к его имени, пересталиговорить о его заслугах и постепенно стали забывать о нем, его всесильнее начало тянуть в Россию. Задумав вернуться на родину,Ростопчин должен был прежде всего позаботиться о том, чтобы примиритьсебя с общественным мнением России и Москвы; с этою целью, еще будучив Париже, он подготовил и издал свою "Правду о МосковскомПожаре" ("La vérité sur l'incendie deMoscou"), наделавшую в свое время так много шума и поразившуюсовременников. С этою же целью Р. задумал — и частью осуществил— ряд других работ, которые также должны были служитьоправданием его деятельности в качестве МосковскогоГлавнокомандующего. Так, в 1824 г. он собрал и подготовлял к печатисвою переписку с Кутузовым, но осуществить это намерение емупочему-то не удалось. Приблизительно тогда же (т. е., вскоре послевозвращения в Россию) Ростопчин написал и свои "Воспоминания о1812 годе", которые также, надо думать, предназначались кпечати, но остались неизданными и после смерти их автора были взятывместе с перепиской и другими бумагами Р. и отданы на хранение вГосударственный Архив. Содержание их ясно свидетельствует, что онинаписаны долгое время спустя после описываемых событий, когдасвежесть впечатлений успела уже сильно поблекнуть, а потому в нихнеоднократно встречаются противоречия с тем, чтоделал и заявлялР. в качестве активного участника Отечественной войны.

Окончательнымтолчком, побудившим Р. расстаться с Парижем и вернуться на родину,явилась болезнь его младшей, нежно любимой им дочери Елизаветы,только что выступившей в свете и сразу же приобревшей репутациюкрасавицы и девушки редкого, блестящего ума. В надежде, что больнойпоможет климат родины, отец перевез ее первоначально в своеподмосковное село Вороново, барский дом в котором, сожженныйРостопчиным в 1812 г., был уже возобновлен. По дороге в Россию сам Р.заболел и принужден был остановиться в Лемберге, — вследствиечего переездего в Москву осуществился лишь к средине сентября 1823 года. Почтитотчас же по возвращении в Россию, именно в средине октября, Р. сталхлопотать об окончательном выходе в отставку, хотя и до того он лишьноминально числился членом Государственного Совета. Желание его былоисполнено и 14-го декабря 1823 г. он был уволен, с сохранением,однако, звания обер-камергера.

Получивчерез Аракчеева указ об увольнении, Р. писал этому временщику:"Извещение о всемилостивейшем увольнении меня от службы я имелчесть получить. Теперь остается мне единственно избрать кладбище,где, соединясь с прахом вельмож и нищих сего мира, пролежу дострашного суда, на коем предстану счистой совестьюпред правосудием Божиим. Пожелав сего всякому христианину и Вам, имеючесть пребыть и пр.

Здоровьедочери, однако, не поправлялось и в Подмосковной деревне; Р. вскорепереехал ради нее в свое Ливенское поместье, но и там болезнь девушкипродолжала прогрессировать, и она скончалась в Москве 1-го марта,1825 г. Смерть ее окончательно сразила Ростопчина, и без того уженадломленного; с возвращения в Москву он все время сильно хворал;состоявшиеся в декабре два консилиума врачей нашли у него началоастмы, разлитие желчи и геморрой. Накануне Рождества 1825 г. судорогии удушье до того усилились, что близкие решили пригласить священника.Больной успел исповедаться и причаститься, а через день, 26-годекабря, его поразил припадок нервного паралича, отнявший у негоспособность речи. С этих пор он уже не поднимался с постели, почти невладел языком, хотя и продолжал оставаться в полной памяти. Этапредсмертная агония затянулась почти на месяц; каждую минуту можнобыло ожидать паралича мозга, но крепкий организм Р. продолжал упорнобороться. Он успел еще составить новое (второе) завещание, которымлишил наследства свою жену, тогда как по первому завещанию,написанному им еще в 1811 г., ей предоставлялось все его огромноесостояние. В заботах о своих младших детях, в особенности о сынеАндрее, Р. назначил опекунами А. Ф. Брокера и Д. В. Нарышкина (мужасвоей младшей дочери — Наталии Федоровны), завещав импрепятствовать совращению женой сына в католицизм. Брокер, неотлучнопроведший при постели больного почти месяц, кроме того, был назначендушеприказчиком, и ему умирающий поручал разобрать после своей смертибумаги и сохранить их для младшего сына.

ГрафФ. В. Ростопчин умер 18-го января 1826 г., в 7 ч.20 мин. утра, вМоскве. Погребение его состоялось при большом стечении народа наМосковском Пятницком кладбище, рядом с могилой его дочери Елизаветы идругих детей. Исполняя волю покойного, на могилу его возложилипростую мраморную плиту с лаконической надписью: "Граф ФедорВасильевич Ростопчин, обер-камергер; родился 12 марта 1765 г., умер18 января 1826 г." и с эпитафией его собственного сочинения:"Посреди своих детей покоюсь от людей".

Кромедочери Елизаветы (см. выше) у Ростопчина были еще следующие дети:Сергей (род. в 1793 г., ум. 4-го апреля 1836; см. выше), Наталья, в1819 г. вышедшая замуж за Дмитрия Васильевича Нарышкина, бывшеговпоследствии Таврическим губернатором (скончалась в Царском Селе 2-гоиюля 1863 г., погребена в Москве, с отцом), Софья (род. в июле 1799г.), бывшая за графом Евгением де Сегюр, Мария (род. и ум. в 1805г.), Павел (род. 27-го января 1811, ум. 12-го августа того же года) иАндрей (см.), женатый на Евдокии Петровне Сушковой, известнойписательнице (см.).

Известнонесколько портретов Ростопчина, из коих писанный художникомСальватором Тончи находится ныне в зале Совета Имп. Акад. Художеств(этот портрет гравирован Клаубером); другой портрет, работыКипренского, находится в Московском Архиве Министерства ИностранныхДел; третий, работы А. Л. Витберга — в Московском РоссийскомИсторическом Музее; четвертый, карандашный, неизвестного художника, —в собрании портретов русских деятелей в Румянцевском Музее.Существует много гравированных портретов Р.; одних основныхоригиналов считается пять, число же различных копий с них доходит до30, — в том числе, правда, и несколько карикатур. Из гравюродною из лучших считается портрет работы Клаубера, изображающий графана 37-м году его жизни, а за более позднее время самым похожимсчитается портрет, гравированный Осиповым в 1812 г. Под одним из этихпортретов Р. подписал в годы своего вынужденного бездействиядвустишие: "Без дела и без скуки сижу, поджавши руки";другую гравюру он снабдил такой же краткой надписью: "Он вМоскве родился и ей пригодился"; наконец, на третьем портретеизвестна следующая стихотворная надпись, принадлежащая перу самогоР.: "Je suis né Tartare et j'ai voulu être Romain.LesFrançais m'ont fait barbare, et les Russes —Georges-Dandin".

Нео многих деятелях Русской истории существует столько разнообразных ибольшей частью противоречивых и непримиримых характеристик, как оРостопчине. Уже одно это свидетельствует, что он был личностьюнезаурядною, оригинальною, с трудом укладывающеюся в рамки обычногопонимания. Трудно, поэтому, дать его исчерпывающую и всеобъемлющуюхарактеристику, приемлемую как для почитателей, так и для противниковего, когда даже в оценке одной его политической роли в 1812 г.приходится сталкиваться с такими диаметрально противоположнымиотзывами, как эпитеты "Герострат" и "несравненныйпатриот". Оценка его личного характера также представляет немалозатруднений ввиду тех противоречий, какие были заложены в нем самоюприродой. По внешности Р. был среднего роста, плотного телосложения;широкое лицо и хотя правильный, но короткий нос как бы напоминали оего монгольском происхождении; он имел голубые глаза, в движениях былбыстр и даже резок. Он сам говорил про себя: "ростом велик,лицом калмык, плешив, не спесив, сердцем прям"... Нервный,раздражительный и даже желчный во вторую половину жизни темпераментделал Ростопчина не всегда уживчивым, но это качество не помешало емузавязывать и поддерживать продолжительные и живые связи с такимилюдьми, как князь Цицианов, граф Воронцов, граф Головин, Карамзин идр. Раздражительность не мешала ему быть общительным, и он умелсоединять в себе, говоря словами одного из его биографов, "неумолимуюжестокость башкира с любезностью француза начала Х?Х века". Внем, действительно, непостижимым образом соединялись кореннойрусский, истый москвич — с чистокровным парижанином. По отзывамбольшинства современников, Р. был вообще человеком словоохотливым,был чужд всякого педантства, натяжек и принуждения; обладал даромкрасноречия, почему роль его собеседника сводилась лишь к тому, чтобыслушать его пересыпанную остроумными выражениями речь. Он всегда умелсоразмерять свои рассказы с умом и понятиями того, с кемразговаривал. Сообщество людей ему было необходимо, — по отзывуодного из современников, "как хирургу оператору нужнаклиника...; уединение, отшельничество не могли ладить с натурой его:он любил быть действующим лицом на живой и светской сцене; ему, какактеру, отличающемуся великим дарованием и художеством, нужны былипартер и ложи, занятые избранными и блестящими слушательницами... Визбранных салонах он был душою общества. Он прекрасно владел даромслова, по-русски и по-французски. При нем охотникам говорить самимбыло мало простора. Разговор его был разнообразен содержанием, богаткрасками и переливами оттенков. Он хорошо знал историческоецарствование Екатерины и анекдотическое царствование Павла. Он былдовольно искренен и распашист в воспоминаниях и рассказах своих... Впродолжение речи своей имел привычку медленно и, так сказать,поверхностно принюхивать щепотку табаку, особенно перед острым словомили при остром слове; он табаком, как будто порохом, заряжал свойвыстрел. Острословие было отличительной чертой Ростопчина как в егобеседах, так и в переписи, и многим было небезопасно попасть под егоперо или под его острый, как бритва, язык. Он умел, говоря словамирусской пословицы, "подбивать слова бархатные атласом".Порою эта острота переходила у него в насмешливость и злоречие, откоторого, в конце концов, под конец жизни ему пришлось поплатитьсясамому: покинутый обществом, он доживал свой век в одиноком желчномраздражении. Слывя за хорошего рассказчика, Р. умел отменно искуснопредставлять в лицах разные случаи"... Его рассказы всегда имелиширокий успех. Про себя самого он так писал в своей автобиографии:"Был христианин, россиянин, бахарь, пахарь, язычник, птичник,наездник, насмешник, читатель, писатель и во весь век — честныйчеловек". Едкая насмешка не покидала Ростопчина почти до самойего кончины. Известны его слова, сказанные им о декабристах, когда онсам стоял уже одной ногой в гробу: "Обыкновенно сапожники делаютреволюцию, чтобы сделаться господами, а у нас господа захотелисделаться сапожниками".

Проявившаясяпо вторую половину его жизни желчность имела своим последствиемразвитие в характере Р., под конец его жизни, мизантропии, котораятак противоречила его общительности; на первых порах это новоенастроение проявлялось в нем лишь урывками, и ему часто удавалосьподавлять в себе такие приступы; но с годами его презрение к людямвсе более возрастало, чем больше ему приходилось углубляться в жизньи приходить в столкновение с людьми. Первоначально оно, быть может,находило себе исход в его ненависти к Франции и к французам, которыхон ненавидел и ругал на чистом французском языке, поражая их оружием,которое он у них же сам заимствовал. Позднее, особенно в годыневольного изгнания, это чувство овладело им почти всецело, находядля себя пищу сперва в двусмысленных отношениях к нему Кутузова,затем в неблагодарности к нему москвичей и, наконец, в охлажденииИмператора Александра.

Большинствосовременников считало Ростопчина человеком весьма талантливым иэнергичным; его ума не отрицала и Екатерина Великая, называвшая егоза его гаерские выходки "сумасшедшим Федькой"; ценил его ифельдмаршал Суворов. Но ум Ростопчина был несколько особого свойства:в нем было больше блеска и внезапности, чем основательности иубеждения; он был достаточно разносторонен, чтобы не замкнуться вузком кругу одной какой-нибудь специальности, но в нем не было и тойшироты и мощи, которая так необходима для деятельностигосударственной. Эти качества обеспечили Ростопчину его жизненныйуспех, но они же наметили и предел его. Что касается нравственнойхарактеристики Ростопчина, то нельзя умолчать о таких его качествах,как неподкупная честность и искренность характера; можно разнооценивать его отношения к Императору Павлу?, но нельзя отказать емув преданности и благодарности, какую он всегда питал к своемублагодетелю и к его памяти. Он был на редкость щепетилен относительноличных просьб; во многих поступках, как, напр., в пожертвовании своеюусадьбою в Воронове или имуществом в Москве, он выступает настоящимрыцарем, но наряду с этим, в силу своей страстности и невоздержности,он бывал порою без меры жесток и беспощадно суров к тем, ктостановился на его пути. Рисуя свой нравственный портрет, Р. самговорит, что он "был упрям, как лошак, капризен, как кокетка,весел, как дитя, деятелен, как Бонапарте, — но все это, когда икак вздумается". Несмотря на всю резкость и прямолинейностьсвоего характера, Ростопчин был добр и великодушен; плохой педагогсочетался в нем с нежным отцом, и это сочетание явилось одною изосновных причин крушения его семейного счастья. Ко всему этому надо,наконец, добавить, что Р. обладал редкою наблюдательностью, уменьембыстро схватывать и подмечать особенности народной жизни и чуждой емусреды. За годы своего вынужденного пребывания в деревне под Москвойон до тонкости изучил психологию великорусского простонародья, что ииспользовал в своих пламенных дружеских посланиях. Таков встает преднами облик Ростопчина; он имел полное право сказать про себя в концежизни: "вышел сам собою, делами, чинами, орденами, местами ввельможи".

Вышеуже было указано, какое важное историческое значение имеет перепискаРостопчина с Имп. Александром. Не менее замечательна, но значительноболее обширна переписка Р. с графом С. Р. Воронцовым. Сближение Р. стогдашним Русским послом в Лондоне относится к самой начале карьерыпервого, — а именно к периоду его заграничного путешествия в1787—1788 г., когда, будучи всего в чине поручикаПреображенского полка, молодой Ростопчин посетил Англию и здесьобратил на себя внимание Воронцова, когда-то также начавшего своюслужбу в Преображенском полку. Воронцов принял близкое участие всудьбе молодого офицера, и между ними, несмотря на значительнуюразницу лет и полное несоответствие положений, завязалась уже тогдаживая переписка, оборвавшаяся затем в 1803 г. и возобновившаяся в1813 году. Особенно усердным корреспондентом Р. был в годыцарствования Екатерины II; руководимый отчасти чувствомблагодарности, отчасти же высоким почитанием, с каким он относился ксвоему покровителю, он не уставал посвящать его во все событияпридворной жизни, во все толки, слухи и мелочи придворных интриг.

Своцарением Павла? роль обоих друзей радикально изменилась в связи спеременой положения самого Ростопчина, но переписка их от этого ещеболее выиграла в интересе. Став близко к кормилу власти, Р. не толькоперестал нуждаться в поддержке своего Лондонского друга, но, поиронии судьбы, сам превратился в его покровителя. В первые же днинового царствования он выхлопотал ему чин и вообще постаралсярасположить Павла в пользу Воронцова. Это ему и удалось как нельзяболее, и он писал по этому поводу в Лондон: "Знайте, что вашаличность и ваши труды угодны и нужны Императору, — не лишайтеего такого слуги, как Вы". Ростопчину удалось также настоять натом, чтобы Воронцов был оставлен в Лондоне, тогда как Павел Iпервоначально проектировал вызвать его в Петербург. Эта услуга былаособенно ценна для Воронцова, который не хотел расставаться с Англиейи уже подумывал об отставке. Но и помимо этой Ростопчин оказал своемудругу немало иных услуг, щедро отплатив ему за прежнее участие в егосудьбе, и Воронцов в своих ответных письмах не переставал егоблагодарить. В письмах Р. за этот период, когда он стоял во главеуправления политическими делами, находится множество сообщенийживотрепещущего интереса, приправленных желчными и резкими выходкамипо адресу отдельных лиц. В этой письменной беседе, не прекращавшейсяв течение ряда лет, Р. отводил свою душу, делился с Воронцовым всеминовостями, переменами, проектами и планами; письма эти поисторическим показаниям должны быть причислены к важнейшим документамэпохи, хотя и не всегда, быть может, беспристрастным. Лишь начиная с1800 г. письма Ростопчина становятся более краткими, отрывочными ислужат скорее намеками на то, что приходилось ему переживать, чемподробными отчетами; такой характер писем этого периода всецелообъясняется атмосферой, царившей в России в последние месяцыцарствования Павла, когда всякий жил с опаской, остерегалсяпроговориться не только на бумаге, но и на словах. Ростопчин в этовремя даже просил Воронцова сжигать его письма, а при переписке чащевсего прибегал к шифру. Вскоре Р. еще более охладел к переписке, —отчасти под влиянием собственных неудач и удаления от двора, отчастипотому, что граф Воронцов не соглашался с его оценкой графа Панина,которого тотсчитал главным виновником крушения своей политической карьеры.Изредка поддерживаемая в первые годы нового царствования, перепискадрузей в 1803 г. совершенно оборвалась и возобновилась лишь девятьлет спустя, когда исторические события вновь выдвинули Ростопчина наполитическую арену. На этот раз первый шаг к возобновлению перепискисделал Воронцов, восторгавшийся образом действий Ростопчина вкачестве Главнокомандующего в Москве. С этих пор переписка между нимине прекращалась уже до самой смерти Р., а после того, как ему в 1815г. пришлось покинуть Россию, почти ежегодно происходили и личныесвидания друзей в Париже или Лондоне.

ПисьмаР. в этот период являются хроникой тогдашних новостей, полны живогоинтереса, поражают необычайно меткостью, желчно-остроумнойнаблюдательностью и неумолимым скептическим отношением ко всемвопросам дня и ко всем тогдашним событиям европейской жизни. Поотношению к Франции и к французам автор остается прежним Ростопчиным1806—1812 гг., полным ненависти и презрения ко всемуфранцузскому, к самой нации, которую он не перестает считать пустой,развращенной до мозга костей и стремящейся заражать ядом своихпороков чуть ли не весь человеческий род. Эта же оценка, если тольконе более сгущенная, замечается в его письмах по отношению к России; срезким осуждением относится он к той среде, которая в описываемуюэпоху окружала Императора Александра I; он недоволен буквально всем ивсеми, — и в этом недовольстве нельзя не усмотреть отпечаткаего личного разочарования и болезненного чувства оскорбленногосамолюбия; но при этом трудно подметить его собственные положительныеидеалы: в одно и то же время он обнаруживает и глубочайшую антипатиюк либеральным стремлениям общества, и к реакционной политике власти.Быть может, в этом отразились его оторванность от русской почвы инежелание войти целиком в чужую жизнь, но политическое чутье непокидало его и в эту пору, и он с редкой наблюдательностью подмечалсимптомы приближавшегося крушения Реставрации и непрочность тронаБурбонов во Франции.

Оцениваявсю переписку Ростопчина с Воронцовым, охватывающую с небольшимпромежутком почти40-летний периодвремени, необходимо отметить, что она, помимо автобиографическогозначения (Р. делился с своим другом также и мельчайшими подробностямисвоей семейной жизни, вплоть до самых интимных) имеет большойисторический интерес. Вэтих его письмахи заметках отразилась, как в зеркале, вся современная ему жизнь; вего лице перед нами не только политический деятель иписатель-памфлетист, но и летописец, хотя и не всегдабеспристрастный, но показания которого не могут быть опущены уже всилу одной лишь важности тех ролей какие ему довелось играть. Целоепоколение нашло в этих письмах Ростопчина своего меткого критика.Страстность и впечатлительность автора приводят его правда, иногда кпротиворечиям и сплошь и рядом об одном и том же лице у него можновстретить совершенно различные отзывы; но как бы ни были неверныотдельные суждения Ростопчина, в целом его переписку нельзя не ценитьза сообщение множества ценных исторических свидетельств, а автору еенельзя отказать в зоркой наблюдательности и в редкой живостиизложения. Вот как характеризует эту переписку Р. один из егосовременников, князь Вяземский: "Это горячий памфлет; нопамфлеты обыкновенно и пишутся сгоряча на нескольких страницах, наизвестное событие или по известному вопросу. А здесь памфлет почтиполувековой и ни на минуту не остывающий... Нельзя оторваться отчтения, хотя не всегда сочувствуешь писавшему; нередко и осуждаешьего. Многому научиться из этой переписки, за многое поблагодаришь; нообщее заключительное впечатление несколько тягостно. Бранные словатак и сыплются: он за ними в карман не лезет; они натурально так ибрызгают с пера. Не хотелось бы помянуть покойника лихом, а невольноскажешь, что он был большой ругатель; но вместе с тем признаешься,что ругательство его часто очень забавно, и пришлось бы пожалеть,если бы он менее ругался…".

Письменныесношения Р. были вообще весьма обширны: хотя и до сих поропубликована далеко не вся переписка его, но даже одно опубликованноедостигает весьма внушительных размеров. Ввиду важного значений этихписем для истории, помимо чисто биографического интереса, нижеприведены сведения о его переписке с отдельными лицами. Так, письмагр. Ф. В. Ростопчина напечатаны: 1)К Александру I:Отрывки из 29 писем (с 7-го мая по 2-е декабря 1812 г. и 2 письма1813 г.), по подлинникам в Военно-Ученом Архиве Главного Штаба,появлялись в печати в разных исследованиях, напр. у А. Попова в"Русском Архиве" 1875—1876 г. и в "РусскойСтарине" 1877 г.; отрывок из письма на французском языке —в сочинении Корфа: "Жизнь графа Сперанского", 1861 г., т.II, стр. 66; отрывки из них переизданы также в Matériaux, стр.271—273; отдельные письма помещены также: в "РусскомАрхиве" 1871 г., стр. 1843; 1881 г., кн. III, стр. 216—219,412—414; 1892 г., кн. II, стр. 399—447 и 520—565,1909 г., кн. I, стр. 26—36, 50—51; у Н. Ф. Дубровина:"Отечественная война в письмах современников", стр. 2—5;значительно пополнена переписка Р. с Имп. Александром Н. Шильдером в"Русской Старине" 1893 г., т. LXXVII, январь, стр. 173—208;там же приведены и ответные письма Александра I. — главнымобразом за 1813 и 1814 г.; у П. И. Щукина: "Бумаги, относящиесядо Отечественной войны 1812 г.", ч. VII, стр. 418—428 (11французских подлинников писем за 1812—1814 гг.). 2)К князюКутузову: донесение от 4 сентября 1812 г. — и "Записках"Ермолова, изд. 1, 1865 г., ч.?, прилож., стр. 224; 11 писем заавгуст и сентябрь 1812 г. хранятся в делах Моск. Отд. Общ. Арх.Главного Штаба; напечатаны они в "Русск. Архиве" 1875 г.,кн. III, стр. 456—460; в книге Н. Дубровина "Отечественнаявойна в письмах современников", стр. 153; "Русск. Старина"1870 г., т. II.(№ 9), стр. 305; "Библиограф. Записки" 1861г., № 1. 3) К А. А. Петрово-Соловово: копия письма от 15 февр. 1813г. — в сборнике Щукина: Бумаги, относящиеся до Отеч. войны, ч.VI, стр. 95; 4) Кграфу Румянцову: письма за 1788 г. — в "Matériaux:",изд. в Брюсселе, стр. 26—27; "Русск. Архив" 1887 г.,"Девятнадцатый век" Бартенева. 5)к князю А. И.Горчакову — "Русск. Архив" 1871 г., стр. 152—153.6) кжене: Correspondance avec la comtesse Rostopchine 1814—1820 г.помещена в "Matériaux", стр. 289—363, а такжев "Русск. Архиве" 1901 г., кн. II, стр. 461—507. 7) кВеликой Княгине Екатерине Павловне: 3 письма 1810 г. в "Русск.Архиве" 1869 г., стр. 759—763, 1876 г., кн.?, стр.374—375; письмо 1812 г. — 1878 г., кн. II, стр. 370, 371;1909 г., кн.?, стр. 37—38. 8)к Великому КнязюКонстантину Павловичу: 2 письма за февраль 1811 г. — в "Русск.Архиве" 1869 г., стр. 763—766. 9)к графу П. А.Толстому: 7 писем, с 31-го июля по 2-е октября 1812 г. — вВоенно-Учен. Архиве Главного Штаба; одно из них напечатано в "Русск.Арх." 1875 г., кн. II, стр. 380—381; "Заря" 1871г., авг., стр. 186—190. 10)к графу Н. И.Салтыкову, от 30-го июня 1812 г. — в Военно-Учен. АрхивеГлавного Штаба, напечатано в "Русск. Архиве" 1875 г., кн.II, стр. 287—288; в соч. Н. Дубровина: Отеч. война в письмахсовременников, стр. 47. 11)к А. Ф. Брокеру:письма за 1815—1818 гг. — в "Русск. Архиве"1868 г., стр. 1873—1924. 12)к Н. Н.Бантыш-Каменскому: 4 письма за август 1812 г. — в "Русск.Архиве" 1875 г., кн. III, стр. 291—295; "Русск.Старина" 1889 г., № 10, стр. 191—192. 13)к ИмператрицеЕлизавете Алексеевне у Н. Дубровина: Отеч. война в письм. соврем.,стр. 511—512, 523, 530. 14)К фельдмаршалукнязю А. В. Суворову: Фукс, История Российско-Австрийской кампании1799 г., ч. III, стр. 272—274; 2 письма и "Отеч. Зап."1854 г., т. 95, отд. 2; "Русск. Вестник" 1842 г., № 3, отд.II, стр. 365; "Русск. Архив" 1871 г., стр. 1460—1462;"Исторический, стат. и геогр. журнал" 1828 г., ч.?, № 3,стр. 210 (3 письма 1799 г.); "Русск. Инвалид" 1835 г., №40—44 (письма 1799 г.); "Журн. для чтения воспит.Военно-Учебн. Завед." 1838 г., т. XIII, стр. 116—117;Полн. собр. сочин. Ростопчина, изд. Смирдина, стр. 145—160;"Московский Телеграф" 1826 г., ч. VIII, стр. 191—205(9 писем за 1799 г.); письма Суворова к Р. — "ВоенныйЖурн." 1811, ч. IV. 15)к князю П. Д.Цицианову — 29 писем и отрывков из них помещены в "Отеч.Зап." 1854 г., т. 95, отд. 2, стр. 3—57; письма за1803—1806 г. напечатаны в "Matériaux", стр.447—525, и в "Девятнадцатом Веке", кн. II, стр.1—113. 16)к Н. И.Мосоловой — Щукинский Сборн., т. IV, стр. 362—364 (дваписьма). 17) кД. М. Полторацкому 3 письма — в "Отеч. Зап." 1854 г.,т. 95, отд. 2, стр. 25—26. 18)к О. П.Козодавлеву — в "Трудах Черниг. Губ. Архивн. Комм.",вып. II, стр. 23—24 (письмо от 11 сент. 1813 г.). 19)к С. Н. Глинке —1 письмо в "Отеч. Зап." 1854 г., т. 95, отд. 2, стр. 64;"Русск. Архив" 1876 г., кн. III, стр. 430—432;"Русск. Вестник" 1813 г., № 5, стр. 65—75; С. Глинка,"Русское чтение", вып. III, СПб. 1845 г., стр. 215—256.20) ккнязю П. И. Багратиону: отрывок письма — в СловареБантыша-Каменского, т. III, стр. 153; 2 письма (от 2 августа 1812 г.)— в Военно-Учен. Арх. Главн. Штаба; "Русск. Архив"1875. г., кн. III, стр. 6; 1896 г., кн. 1, стр. 562—563; 2письма от августа 1812 г. — в книге А. Терещенка: Опытобозрения жизни сановников, ч.II, СПб. 1837,стр. 221—223 и примеч. 240-е. 21)к П. С. Валуеву:"Библиогр. Записки" 1861 г., стр. 21—23 (письмо 1813г.), "Русск. Старина" 1901 г., апр., стр. 46—52(письма 1812 г.). 22)к Ф. П.Ключареву — у Н. Дубровина: "Отеч. война в письмахсоврем.", стр. 32. 23)к Д. И. Киселеву— 4 письма в "Русск. Архиве" 1863 г. (2-ое изд.),стр. 812. 24) кА. П. Нащокину — в книге: "Чудесное исцеление, илипутешествие к водам Спасителя в селе Рай-Семеновское", СПб. 1817г., стр. 79—80 (письмо от 30 августа 1812 г.). 25)к князю А. Н.Голицыну — "Русск. Архив" 1895 г., кн. III, стр.484—485; у Н. Дубровина: Отеч. война в письмах соврем., стр.103; в "Журн. Ряз. Уч.Арх. Комм."1885 г., № 11, стр. 6—7. 26)к Крюкову,Нижегородскому губернатору — в книге барона M. А. Корфа: "Жизньграфа Сперанского", 1861 г., т. II, стр. 56. 27)к А. Д. Балашову— в "Русск. Архиве" 1875 г., кн. II, стр. 385—386;1881 г. кн. III, стр. 226—227 и 1909 г. кн.?, стр. 47; "Русск.Старина" 1881 г., т. ХХХII, стр. 219—220; у Н. Дубровина:Отеч. война в письмах современников, стр. 1, 9, 12, 37, 58, 63, 69,75, 80, 89, 90, 94, 102, 104, 114, 303, 316, 430, 439, 446, 456, 459,461, 481, 490, 498, 517, 526). 28)к графу M. M.Сперанскому — письмо, считаемое апокрифическим — в"Историческом сборнике", изд. в Лонд. 1859 г., ке. I. 29)к Я. И.Булгакову — "Русск. Архив" 1875 г., кн.?, стр. 6.30) кграфу Головкину — "Matériaux", стр. 409—443.31) кГ. Р. Державину — 1 письмо в "Др. и Нов. России" 1875г., № 8; перепеч. в соч. Державина. 32)к графу С. Р.Воронцову — "Русск. Архив" 1876 г., кн.?, стр.77—120, 206—222, 393—415; кн. II, стр. 57, 81—90;кн. III, стр. 65—103, 414—429; 1887 г. (из "АрхиваВоронцова"); "Matériaux", стр. 363—409;отрывки — в "Русск. Старине" 1876 г., т. ХVII, стр.437—460, 691—705; "Архив князя Воронцова", т.VIII (130 писем 1791—1825 гг.) и т. XXIV (в "Сборн. Имп.Русск. Ист. Общ.", т. XXIX, стр. 192—512 — выпискииз писем Р.). 33)к Московскомугражданскому губернатору Обрескову — предписание от 20-го дек.1812 г.помещено в сборнике П. Щукина: Бум., относ. до Отеч. войны, т. IV,стр. 357. 34) ккнязю С. М. Голицыну — "Русск. Архив" 1876 г., кн.II, стр. 144—146; П. Щукин, Бумаги, относ. до Отеч. войны 1812г., ч. VII, стр. 207 (письмо от 8 июня 1813 г., 35) к графу Н. М.Каменскому: Щукинский Сборник, т. IХ, стр. 187—188 (письмо 1810г.). 36) кграфу Панину — "Русск. Архив" 1876 г., кн. III, стр.432—436; три письма — "Русск. Архив" 1909 г.,кн. II, стр. 445—454. 37)к графу С. К.Вязьмитинову: Щукин, Бумаги, относ. до Отеч. войны, ч. VII, стр. 416(письмо от 30 октября 1812 г.), "Русск. Архив" 1881 г., кн.III, стр. 222—225, 414—417; 1909 г., кн.?, стр. 39—47;у Н. Дубровина: Отеч. война в письмах соврем., стр. 46, 458, 481,493. 38) ккнязю С. Н. Долгорукову — "Русск. Архив" 1888 г., кн.II, стр. 265—288. 39)куправителюОрловских деревень (1815 г.) — "Русск. Архив" 1864г., стр. 834—835. 40)ккнязю В. Н.Горчакову — "Русск. Архив" 1888 г., кн. II, стр. 291;41) ккнязю А. И. Горчакову — 1 письмо от 17 авг. 1812 г. — уЩукина, Бумаги 1812 г., ч.VII, 413—415,(2 письма за сент. 1812 г., — ч. VIII, стр. 77—80. 42)к кн. Н. Б.Юсупову — "Русск. Архив" 1895 г., кн. II, стр. 114.43) кИмп. Марии Феодоровне: донесения от января 1814 г. — Щукин,Бумаги Отеч. войны 1812 г., ч. VIII, стр. 412; там же, ч. VI, стр.126 (письмо Р. от 11 июля 1812 г.), 44)к А. Ф. Лабзину— "Русск. Стар." 1913 г., т. CLIII, февр., стр.419—430 (8 писем, 1800—1813 г., с примечаниями Б. Л.Модзалевского).45) кН. И. Новикову — "Русск. Библиофил" 1913 г., апр.(письмо 21-го марта 1804 г., сообщ. по копии Б. Л. Модзалевским). 46)Письма кнеизвестным лицам: 1) в Альманахе "Русская Правда" 1860 г.,2) в "Русск. Архиве" 1878, кн.?, стр. 292—298 (осостоянии России в конце царствования Екатерины II; написаноприблизительно в 1794 и служило дополнением к письмам Р. к графу С.Р. Воронцову); 3) "Русск. Арх." 1881 г., т. III, стр.220—221; 4) "Щукинский сборник", т. VI, стр. 397. 47)Рапорты Сенату —"Русск. Арх." 1868 г., стр. 884. 48) деловая переписка сМосковским обер-полицм. Ивашкиным — П. Щукин, Бумаги, относ. доОтеч. войны 1812 г., ч.?, стр. 48—128, ч. II, стр. 10—124и 210—217, ч. III, стр 108—195 и ч. VII, стр. 104—105.

Вышеупоминалось уже о литературной деятельности Ростопчина, но последняядалеко не исчерпывается произведениями, о которых шла речь. Ввидуразногласий относительно принадлежности ему некоторых произведений,считаем нелишним привести здесь их список, по возможности вхронологическом порядке их написания или появления в печати. В1806—1812 гг. Р. напечатал: 1) "Плуг и соха"(брошюра, Москва. 1806 г., изд. без имени автора); первоначальноприписывалась кн. Е. Р. Дашковой, хотя из эпиграфа, приложенного кней, явствует, что автором был Ростопчин; 2) "Мысли вслух наКрасном крыльце, с приложением письма Силы Андреевича Богатырева кодному приятелю в Москве", СПб. 1807 г., изд. А. С. Шишковым; втом же году переиздана самим Р. в Москве. Перепечатано в собр. Соч.,изд. Смирдина; 3) Вышеупомянутое Письмо Силы Андреевича Богатырева кодному приятелю в Москве, 1807 г., вошло в Собр. соч. Р., изд.Смирдина, стр. 14—24; 4) "Вести, или убитой живой. Комедияв одном действии", изд. в Москве в 1808 г.; перепеч. в. "Русск.Архиве" 1867 г. и в изд. Смирдина, стр. 25—134; 5) ПисьмоУстина Веникова к Силе Андреевичу Богатыреву и ответ Силы АндреевичаБогатырева Устину Ульяновичу Веникову, М. 1808 г; в изд. Сочин.Смирдина, стр. 135—144, оба письма помещены отдельно; 6) ОСуворове — "Русск. Вестник" 1808 г., № 3, стр.241—249; 7) Письмо Устина Веникова к издателю "РусскогоВестника" — "Русск. Вестник" 1808 г., № 1, стр.68; позднее перепечатано в "Отеч. Зап." 1854 г., т. 95,отд. 2, стр. 62; 8) "Ох, французы". Народная повесть избылей, написана в период 1808—1812 г.; автор предполагалпредать ее тиснению, но не успел, по-видимому, окончательнообработать, и она осталась неизданной. Повесть эта, разбитая на LIXнебольших глав, полна язвительных сарказмов, дышащих ненавистью кфранцузам и направленных против нравов тогдашнего Русского общества.Оригинальная манера письма, образный язык, знание окружающей средыроднят это произведение Р. с теми, о которых приходилось уже говоритьвыше. Напечатана она была впервые в "Отечеств. Записках"1842 г., т. XXIV, отд.?, стр. 257; по-французски — в"Matériaux; переиздана по-русски в "Русск. Архиве"1902 г., кн. II, стр. 5—52; 9) "La véritésur l'incendie de Moscou", написанная в Париже 5-го марта 1823г., издана там же; по-русски, в переводе А. Волкова, появилась вМоскве также в 1823 году; переиздана по-французски в "Matériaux";см. в Собр. сочин., изд. А. Смирдина, СПб. 1853 г., стр. 255—298;там же помещен Русский перевод, стр. 199—254; возражения на неев брошюре: "Reponse а l'auteur de la "Vérité",par Chambray, Paris. 1823; 10) "Картины Франции в 1823 г.";была представлена Ростопчиным Александру I; это — политическийтрактат на французском языке, рекомендовавший правительствуагрессивную политику по отношению к Франции. Напечатано в"Matériaux"; в переводе — "Русск. Архив"1872 г., стр. 965—985; 11) "Fragments des mémoiressur l'année 1812"; записки эти, взятые после смертиРостопчина по распоряжению правительства для помещения вместе сдругими бумагами Р. в Государственный Архив, долгое время находилисьв Архиве III Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, затем былипереданы в Архив Канцелярии Военного Министра, а в 1880-х гг.поступили в Военно-Ученый Архив Главного Штаба. Они составляютрукопись на 42 полулистах, на французском языке; со списка, снятого срукописи, были изданы в "Matériaux" сыном Р.значительные выдержки; в переводе использованы А. H. Поповым в его"Очерках об Отечественной войне" — "Русск.Архив" 1875 и 1876 гг. и в "Русской Старине" 1877 г.,а также в сочинении Сегюра: "Vie du Comte Rostopchine", Р.1871 и в "Девятнадцатом Веке", кн. II, стр. 114—120;полностью же перевод сделан И. И. Ореусом и помещен в "Русск.Старине" 1889 г., № 12, стр. 643—725; 12) "Mesmémoires, ou moi au naturel, écrits en dix minutes",— довольно изящная миниатюра в 15-ти главках, полная едкойиронии, написана была в 1823 г., уже по возвращении из-за границы вМоскву, по вызову гр. Анны Влад. Бобринской. Напечатано в Собр. соч.,изд. Смирдина, стр. 303—320, вместе с переводом на русскийязык; в "Matériaux", в "Русск. мире" за1860 г., № 50, у Ségur'а: Vie du comte Rostopchine, р.342—347; у Schnitzler'а и др. В Париже вышло в издании С. Д.Полторацкого в 1839 г. под названием: "Mémoires du C-teRostoptohine écrits en dix minutes"; 13) "Journalécrit à Berlin, les années 1786 et 1787";напечатан по-французски в "Matériaux", изданныхсыном, графом А. Ф. Ростопчиным в Брюсселе; 14) "Путешествие поПруссии", относящееся к тому же пребыванию Р. за границей(1784); почти половина очерка занята описанием неприятностей, которыесуждено было испытать путешественнику; с обычной иронией авторотмечает странный для него характер и обычаи немцев; между прочим, онподробно останавливается на описании торжества Берлинской АкадемииНаук. Впервые было напечатано в переводе на русский язык в"Москвитянине" 1849 г., кн. I, стр. 69—92, кн. X,стр. 77—90, кн. XIII стр. 3—14 и кн. XV, стр. 121; затемв журнале "L'Observateur" и в "Matériaux"Ростопчина-сына; 15) "Последние дни жизни Императрицы ЕкатериныII"; написано почти тотчас после событий; напечатано нафранцузском языке в "Matériaux"; в "Чт. Общ.Ист. и Др." 1860 г., кн. III, отд. V, стр. 155—166, безконца, и во второй раз — в 1863 г., кн. 11, отд. V, стр.171—184 — полностью; и "Русск. Архиве" 1869 г.;16) записка "О политическом состоянии Европы". Известна вдвух, несколько разнящихся редакциях; одна из них напечатана в первыйраз в сборнике "Памятники новой русской истории", изд. В.Кашпиревым (СПб. 1871 г., т. I, стр. 102) под заглавием: "КартинаЕвропы в начале XIX столетия и отношение к ней России"; затембыла перепечатана в 1873 г. в "Сборнике исторических материалови документов", изд. М. Михайловым, стр. 102—111. Этотсписок записки был сделан князем А. И. Гагариным с подлинника,полученного им от Вел. Княгини Екатерины Павловны, которая в своюочередь получила его от самого Ростопчина. Другой же список, в копиииз бумаг Р., был передан сыном его Андреем редакции "РусскогоАрхива" и был напечатан в этом журнале за 1878 г. (кн.?, стр.103—110) под заглавием: "Записка графа Ф. В. Ростопчина ополитических отношениях России в последние месяцы Павловскогоцарствования". В "Revue d'histoire diplomatique" (1889г., № 1) она помещена в искаженном французском переводе; поправки кнему см. в "Revue d'histoire" 1889 г., № 2. Наконец, вкниге Н. К. Шильдера "Император Александр I" (т.?, стр.285) помещена еще одна записка Р., но уже совершенно иногосодержания: в ней речь идет не о разделе Турции, но о совокупныхдействиях России и Франции против Пруссии. Эта записка была найденафранцузами в Москве в доме графа Р. в 1812 г. и озаглавлена в печати:"Note, présentée à l'Empereur Paul en 1800,après l'époque de la signature de la paix deLuneville". Выраженный Р. в записке этой взгляд на Франциюповторен был им и в интересном письме его к графу С. Р. Воронцову от30 июня 1801 г. (см. "Архив князя Воронцова", кн. VIII),представляющем политическое самооправдание автора; 17) Предисловие к"Le Sottisier de Voltaire". Имея возможность свободнорассматривать, в качестве доверенного лица Павла?, все бумаги егоматери, Р. собственноручно переписал тетрадь более раннихпроизведений Вольтера, приобретенную Екатериной II тотчас же послеего смерти. По этому-то списку Ростопчина эти произведения Вольтера ипоявились впервые в 1881 г., под приведенным выше заглавием;последнее, впрочем, не принадлежит Ростопчину: он предполагал назватькнигу "Вольтер в халате". В предисловии Р., указывая, чтовходящие в состав книги произведения Вольтера полны наивности,легковерия, невежества и даже глупости, прибавляет: "Однако,подлец был умен... Но не эта книга о том свидетельствует.Первенствующие качества Вольтера: сарказм, внезапность, порыв —тут отсутствуют". 18) Замечания на книгу графа Стройновского: Обусловиях с крестьянами. Существуют три варианта этих возражений: одиниз них напечатан в "Чт. в Общ. Ист. и Др. Росс." за 1859г., кн. III, отд. V, стр. 37—45, но авторство графа Ростопчинаотверг сын его граф Андрей Федорович (см. "Русский Вестник"1860 г., кн. 5); и действительно, содержание этого возраженияпротиворечит некоторым биографическим данным о Р.; два другихварианта помещены в "Чт. в Общ. Ист. и Др. Росс." за 1860г., кн. II, отд. V, стр. 195—217, причем только последнийприписан Ростопчину; между тем, самый факт составления Р. возраженийна книгу графа Стройновского не вызывает сомнений и был известен всвое время многим лицам. Из опубликованных вариантов как по характерумышления, так и по совпадению отдельных данных, графа Ростопчинаскорее всего можно счесть автором последнего из них ("Чтения"1860 г., кн. II, отд. V, стр. 213—217); составлен он около 1811г. 19) "Записка о мартинистах", представленная Р. в 1811 г.Великой Княгине Екатерине Павловне. Она написана была с очевиднымстремлением раскрыть глаза Императора Александра? на мартинистовчрез посредство его любимой сестры. Ростопчин очерчивает сперваисторию возникновения общества мартинистов, а затем дает оценку ихдеятельности и влияния. Автор исходит из мысли, что Наполеон Iпокровительствовал мартинистам и желал использовать их для достижениясвоих целей. "Тогда увидят, предостерегал Р. в заключениизаписки, но слишком поздно, что замыслы их не химера, адействительность, что они намерены быть не посмешищем дня, апамятными в истории, и что эта секта не что иное, как потаенный врагправительств и государств". Нельзя отказать Р. в искренности егонеприязни и предубеждений против мартинистов, так как и в своейдеятельности он оставался верен самому себе. Несмотря на очевидноепристрастие автора и невзирая на наличность других материалов поэтому вопросу, "записка" Ростопчина имеет несомненноезначение для историка, — между прочим по тому, что автор ее,пользуясь своим исключительным положением при Павле I, имелвозможность узнать многое из того, что осталось скрытым отсовременников. Сохранилась "записка" во французском спискев бумагах А. Н. Афанасьева; русский перевод ее, принадлежащий М. А.Жуазелю, напечатан в "Русск. Архиве" 1875 г., кн. III, стр.75—81; 20) "Fragments d'un journal, écrit l'année1815", во время пребывания в Германии для поправления здоровьявскоре после отъезда из России; 21) "Le mystère desforêts, ou l'arbre bavard"; 22) "Ce que j'ai lu, vuet entendu", 1818—1819 г.; 23) " Le cimetièredu père Lachaise". Четыре последних произведенияРостопчина не появлялись на русском языке и напечатаны были впервые в"Matériaux"; 25) "Dernières pages"1825 г., — последние страницы, написанные Ростопчиным незадолгодо его смерти; напечатаны в "Matériaux"; 26) Краткаянотация некоторым мусьям, М. 1812 г., 7 стр. Сатирические стихи наФранцузском языке, напечатанные графом Ростопчиным в самомограниченном числе экземпляров. 27) Подробный список всех корпусов,составлявших французскую армию, вышедшую в поход против России в 1812г. с приложением расписания потерь, сделанных неприятелем с началакампании в разных сражениях, до вступления в Москву"; снабженпредисловием Ростопчина; составлен на основании документов,захваченных в Москве по оставлении ее французами, в переводе сфранцузского языка; издан в М. в 1813 г. Перепечатан в Собр. соч. Р.(изд. Смирдина), стр. 339—364; 28) Ростопчину принадлежат такженесколько стихотворных опытов, в большинстве случаев мелких, новсегда достаточно метких и попадающих в цель; известно, напр., егопятистишие на смерть Павла, написанное на французском языке (см."Русский Архив" 1902 г., кн. III, стр. 72), тристихотворные подписи под своими портретами — см. "РусскийАрхив" 1868 г., стр. 856; автобиография в стихах, найденная вбумагах А. Ф. Брокера.

СочиненияР. были изданы в одном томе А. Ф. Смирдиным в 1853 г. Неправильноприписывалась Ростопчину брошюра: "Мысли не вслух у деревянногодворца Петра Великого", являющаяся одним из подражаний его"Мыслям вслух"... (включено в собрание СочиненийРостопчина, изд. Смирдиным).

ЗнаменитыеРостопчинские афишки еще и до сих пор вызывают споры относительнохронологии и общего числа их. В полном собрании сочинений Р., изд.Смирдиным (СПб. 1853, стр. 163—182), не только не полном, но икрайне небрежном,эти афишинапечатаны в беспорядке и без обозначения чисел; общее число их виздании Смирдина — 14; кроме того, там же еще помещены: его"объявление к аббатам католических церквей, находящихся вМоскве" (от 26-го июня 1812 г.), "объявление к ВикариюМосковскому Августину" (от 18-го октября 1812.), записка,оставленная Р. французам в Воронове, и его воззвание "Ккрестьянам Московской губернии" от 20-го октября 1812 г. Этоиздание афишек является, хронологически по счету третьим: первое,насколько известно, состоялось в "Историческом, Статистическом иГеографическом Журнале", ч. III, кн. II, стр. 182—189, гдебыли собраны 15 афиш Р. под общим заглавием: "Дружеские посланияот Главнокомандующего в Москве к ее жителям". Вторично издал ихИ. М. Снегирев в приложениях к "Очеркам жизни преосв. Августина"(всего 9 афиш), изд. 1841 г., прил. 16, стр. 116—122; вчетвертый раз они переизданы ген. Богдановичем в "Историицарствования Александра I" (т. III, гл. 35, прил., стр. 69—73);всего помещено 10 афиш, да кроме того, в тексте самой Истории (гл.XXV, стр. 259 и 262) еще две. В 1859 г. в "Библиографич.Записках" (т. II, стр. 48—49) были помещены еще две афиши.Первая попытка объединить эти афишки и снабдить их точным указаниеммесяца и числа их издания принадлежит М. Н. Лонгинову и его заметке осочинениях графа Ростопчина ("Русск. Архив" 1868 г., ст.856—858); отдельные афиши, кроме того, приводились не толькорусскими историками, но и французскими (напр., у Ségur'а,Schnitzler'а и др.); отрывки из них помещены в "Словаре"Бантыша-Каменского, в статье А. Н. Попова: "Москва в 1812 г."("Русский Архив" 1875—1876 г.). В 1889 г. 18 афишекбыли переизданы Сувориным под редакцией В. И. Саитова. Наконец, в1904 г. появилось собрание их, составленное П. А. Картавовым, которыйвключил в свое издание ("Летучие листки 1812 г. Ростопчинскиеафиши", СПб. 1904 г.) не только листки, составленные илипроредактированные самимРостопчиным, нои опубликованные последним Высочайшие повеления, воззвания Св.Синода, донесения Голенищева-Кутузова, Барклая-де-Толли, молитвуАрхиеп. Августина, приказы по армиям, составленные государственнымсекретарем А. С. Шишковым, и т. П. В 1912 г. "Ростопчинскиеафиши" были вновь изданы товариществом Суворина, под ред. Н. В.Борсука. Общее число листков в этом последнем собрании достигает 57,из коих только 23 составитель собрания приписывает перу Ростопчина.Об отдельных афишах и воззваниях, изданных Р., см. также: "МосковскиеВедомости" за 1812 г., № 50, 51, 53—57, 59—60,64—69, 99, 104; эти же известия перепечатывались в "СевернойПочте" и в "С.-Петербургских Ведомостях" (вприбавлении к ним); "Русский Вестник" 1812 г., кн. 8, стр.78, кн. 10, стр. 82—86, 1813 г., кн. 5, стр. 71, 1814 г., кн.9, стр. 43, кн. 10, стр. 33; Собрание Высочайших манифестов, грамот,указов, рескриптов и т. п. за 1812—1816 г., СПб. 1816 г., стр.36—49, 83—84; Князь П. И. Шаликов, Историческое известиео пребывании в Москве французов в 1812 г., М. 1813, стр. 56; Русскиеи Наполеон Бонапарте, М. 1813 г., стр. 111—115; С. Н. Глинка,Записки о 1812 годе, СПб. 1836, стр. 55; И. M. Снегирев,Биографические черты из жизни Архиеп. Московского Августина, M. 1824,стр. 27, 121; "Чтения в Имп. Общ. Ист. и Др. Росс. при Моск.Ун." 1866 г., кн. 4 (ст.: Дело о Верещагине и Мешкове); М. С.Любецкий, Москва в 1812 г., М. 1872 г., стр. 75—77; "Русск.Архив" 1875 г., кн. II, стр. 388—402. Отдельные афишкихранятся в Имп. Публичной Библиотеке, в Библиотеке БородинскогоМузея, а также в коллекциях частных лиц (П. А. Картавова, В. И.Яковлева, А. П. Бахрушина, П. И. Щукина и др.).

"Отечеств.Записки" 1826 г., ч. XXV, стр. 79; ч. XXVI, стр. 54 (ст. А. Я.Булгакова); А. Терещенко, Опыт обозрения жизни сановников,управлявших иностранными делами в России, СПб. 1837 г., ч. II, стр.203—224; Бантыш-Каменский, Словарь достопамятных людей русскойземли, ч. III,СПб. 1847 г., стр. 106—175 (с портретом); Н. Тихонравов, ГрафРостопчин и литература в 1812 г., СПб. 1854 г. (оттиск из "Отеч.Записок" 1854 г., т. ХСV, стр. 1—70); Н. Тихонравов,Собрание Сочинений; статья Н. Дубровина в "Военном Сборнике"1863 г., № 7; "Русский Вестник" 1860 г., т. XXV, № 1 (ст.А. Афанасьева); "Московские Ведомости" 1859 г., № 25 (ст.М. Дмитриева) и № 284 (восп. Варнгагена-фон-Энзе); "ЖурналКоннозаводства" 1878 г., № 3, стр. 1—43; Чистович,Руковод. деятели духовного просвещения в России, СПб. 1894, стр.33—34; "Вестн. Сельского Хозяйства" 1901 г., № 101,стр. 3—6; "Русский Архив" 1877 г., кн. II, стр. 69—78(ст. князяВяземского); "Русская Старина" 1893 г., т. LXXVII, январь,стр. 161—172 (ст. А. Ф. Брокера); "Русский Вестник"1902 г., № 8, стр. 589—598 (ст. М. М-ва); Энциклопедич. СловариБрокгауза, Граната, Толля, Справочный Словарь, т. IX, ч.2-я, стр.212—216; Энциклопедия военных и морских наук, т. VI;Schnitzler, Rostopchine et Koutousof, Р. 1863 (в 1912 г. вышелрусский перевод этой книги А. Ельницкого); Ségur, Vie du comteRostopchine, Paris. 1872, V+366 стр.; его же статья в "Revue deParis" 1902 г. (Rostopchine en 1812); Biographie Universelle, т.LXXX, стр. 19; "Военно-Энциклопедический лексикон, изд. 2, т.XI, СПб. 1856 г., стр. 98—100; "Русские портреты XVIII иXIX ст.", изд. Великого Князя Николая Михайловича, СПб., т. V,стр. 12; 1812. Le comte Rostopchine et son temps. Par MadameNarichkine née Rostopchine", St.-Pétersb. 1912 (спортретами графа Ф. В. и графини Е. П. Ростопчиных); В. В. Руммель,Родословный Сборник русских дворянских фамилий, т. II, СПб. 1887,стр. 841; кн. Долгоруков, Родословная книга, ч.II, стр. 217;Списки титулованным родам,?, 883; гр. А. Бобринский, Дворянскиероды, ч.?, стр. 486—487; Бархатная книга, стр. 371, 423; П.Иванов, Указатель к боярским книгам, стр. 358; Л. Савелов,Воронежское дворянство — в газете "Дон" 1897 г., №22; Дворянский Адрес-календарь на 1898, т. II (стр. 89); ОбщийГербовник, т. II, стр. 72, IV, стр. 12; Н. Шильдер, Император ПавелI, СПб. 1901, стр. 276—284, 286—290, 394, 400, 408—414,423, 468, 469, 471; Сборник Исторических материалов (изд. М.Михайлова), СПб. 1873, стр. 102—111, Осьмнадцатый век, кн.?,стр. 274—275, кн. II, стр. 638—642; Д. Милютин, Историявойны 1799 г, т. III, стр. 499 и т. V, стр. 213; А. И.Михайловский-Данилевский, Полное собр. сочинений, т. IV, стр. 292;История лейб-гвардии Преображ. полка 1683—1888 г., т. IV,прил., стр. 181; Бутков, Материалы для новой истории Кавказа, т. II,стр. 120—180; Н. Дубровин, История войны и владычества русскихна Кавказе, т. II, стр. 9—10; М. Броссе, Переписка ГрузинскихЦарей с Российскими Государями, СПб. 1861 г., стр. XII; Краткоеисторич. сведение о сост. Имп. Академии Художеств, СПб. 1829, стр.30; Бантыш-Каменский, Обзор внешних сношений России, т. II, стр. 16,20; т. III, стр. 306; т. IV, стр. 286; Н. Дубровин, Георгий XII,последний царь Грузии, и присоединение ее к России, издание 2-е, СПб.1897 г., стр. 166—167, 184—186; М. Морошкин, Иезуиты вРоссии, СПб. 1867 г., ч. I, стр. 349, 352, 362; З. Авалов,Присоединение Грузии к России, изд. II, СПб. 1906, стр. 195;"Историч., статистич. и географич. журнал", 1828 г., март,стр. 210, 212, 213; И. М. Снегирев, Очерки жизни Преосв. Августина,1841 г., прил. 16, стр. 64—65, 116—122; М. Богданович,История царствования Александра?, т. III, 1869 г., гл. 85, прилож.,стр. 69—78; его же, История Отечественной войны, СПб. 1869, т.III, гл. XXV, стр. 226, 227, 259, 262, 319, 326, 328—333,339—341; Записки о Москве и о заграничных происшествиях сисхода 1812 г. до половины 1813 г., СПб. 1837, стр. 43—44;Осьмнадцатый век, кн.?, стр. 349, 350, 398, 399, 402, 416, 507;Девятнадцатый век, кн.?, стр. 327—329 (Записки графаКомаровского), кн. II, стр. 114—120; Толычева, Рассказыочевидцев, стр. 30—31; Д. В. Давыдов, Сочинения, т.?, стр. 8;"Русский Инвалид" 1846 г., № 270; Кн. Н. В. Голицын,Souvenirs et impressions d'un officier russe pendant les campagnes de1812—1814, СПб. 1849 г., стр. 10; Записки А. П. Ермолова, ч.?, стр. 209;"Русский Вестник" 1813 г., № 1, стр. 7—15, № 3, стр.6—19, № 4, стр. 65—74, № 5, стр. 65—96, 65—74;1814 г., кн. № 10, стр. 8; "Северная Почта" 1812 г., №№ 69,76; "Сын Отечества" 1812 г., № 1, стр. 1—17, № 12,стр. 253—258; Русские и Наполеон Бонапарте, М. 1818 г., стр.71—74; Поражение французов на Севере, M. 1814 г., ч.?, стр.88—95; Н. Ф. Дубровин, Отечественная война в письмахсовременников, СПб. 1882; Письма главнейших деятелей в царствованиеАлександра?, СПб. 1883 г.; Н. К. Шильдер, Император Александр?, т.? и III; П. И. Щукин, Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812г., ч. II,стр. 7, 10—124; ч.III, стр. 108,111, 120, 128, 138—140, 142, 187, 191, 195; ч.?V, стр. 357; ч.V, стр. 183; ч.VI, стр. 126; ч.VII, стр.104—105; ч.VIII, стр.47—74; ч.IX, стр. 181; ч.X, стр. 50—259(Журнал исходящих бумаг Гр. Ф. В. Ростопчина); Исторический Сборник,Лондон. 1859 г., кн.?; И. Липранди, "Не голод и не мороз...",СПб. 1854 г.; Дом графа Орлова-Денисова, прежде бывший графаРостопчина, М. 1850, стр. 1—28. Гр. Лидия Ростопчина: Семейнаяхроника (1812), изд. Н. Орфенова, М. (1912); ("Из Русскойстарины", изд. А. Мартынова; гр. Л. Толстой, Война и Мир;Verbrennung der Stadt Moskau, Leipzig.1813;Lecointe de Laveau, Moscou avant et après l'incendie, Paris.1814,стр.136—150; Obraz spalenia i opalowania Moskwy przez Francuzov, wmiesiçcu Wrzesniu 1812 roku, 1814; Voyages d'une damefrançaise en Russie en 1812, témoin oculaire del'incendie de Moscou, Paris. 1814; M-me Fusil, L'incendie de Moscou,Paris. 1817; B-ch, Histoire de la destruction de Moscou en 1812,Paris, 1822,стр.28, 41, 47, 50, 64—66, 68; Réponse de l'auteur del'histoire de l'expédition de Russie à la brochure deM. le Comte Rostopchin, intitulée: "La véritésur l'incendie de Moscou", Paris. 1823,стр.1—18; Historich-Politiscie Blätterfürdas Katholische Deutschland, 1873, №11 (статьяографеРостопчине);Masson, Mémoires secrets,томI,стр.307—308; Histoire militaire de la campagne de Russie en 1812,Paris. 1824,т.I,стр.369—374; Varnhagen von Enze, Denkwürdigkeiten undvermischte Schriften, Leipzig. 1842,стр.171—172; I. I. E. Roy, Les Français eu Rusie, Tours.1886,стр.50—51; (ComteА.Rastaptchine) Matériaux, en grande partie inédits, pourla biographie future du Comte Théodore Rastaptchine,rassemblés par son fils (tiré à douzeexemplaires), Bruxelles. 1864г.,стр.1—525; Louise Fusil, Souvenirs d'une actrice, Paris. 1841,стр.51—54; "L'Atheneum Français" 1854г.,№ 41, 1855, № 2, 3 (Anecdotes sur Rostopschin); "Mercure deFrance",т.IХ,стр.144; D-r Gantscho Tzenoff, Wer hat Moskau im Jahre 1812 im Brandgestickt? Berlin. 1900; Surrugues, Lettres sur l'incendie de Moscou,écrites de cette ville au R.Р.Bouvet, de la compagnie de Jésus, Paris. 1823,стр.12—15; Opinion de M. le général du génieNempde sur l'incendie de Moscou, Paris. 1826,стр.1—16; Relation du séjour des français àMoscou et de l'incendie de cette ville en 1812, Bruxelles. 1871,стр.XIV, 50—61, 85, 91, 98, 101, 112, 175, 183, 185; Le Rebours,Moscou pendant l'incendie, Paris. 1891,стр.9; Ségur, comte, Incendie de Moscou et la retraite de lagrande armée, 1902,стр.7; Lydie Rostoptchine, Les Rostoptchine,Р.1909,стр.1—79;ГансШмидт,ВиновникипожараМосквыв1812году,Рига.1912, 100стр.(издание H.Киммеля); О деле Верещагина см.: "Военный Сборн." 1863 г.,№ 7, стр. 109—115, № 8, стр. 462—464 (ст. Н. Дубровина:Москва и граф Ростопчин в 1812 г.); "Русский Архив" 1875г., т. II, стр. 287—291, ст. А. Н. Попова: "Москва в 1812г. ", ibid., т. III, стр. 285—286; "Р. Архив"1870 г., стр. 517—522: "Заметки об убиении Верещагина"Д. Н. Свербеева; "Чтения Общ. ист. и древн." 1866 г., кн.4, стр. 231—247, ст. II. В. Шереметевского: "Дело оВерещагине и Мешкове" и И. Ф. Жукова: "Разбор известий идополнительное сведение о казни купеческого сына Верещагина;"Московск. Ведом." 1859 г., № 234, 258 и 1860 г., №№ 7, 8,13; Братская помощь пострадавшим семействам Боснии и Герцеговины,СПб. 1876 г., стр. 433—469 (ст. А. Попова: "Дело оВерещагине"); "Русский Архив" 1872 г., стр. 511—512(Воспомин. Ф. П. Лубяновского); "Русск. Старина" 1889 г., №12, стр. 723—724; "Русск. Арх.", 1868 г., стр.851—859 (материалы для биографии); 1674—1675 (ЗаметкаЛонгинова); "Русская Старина", т. V, 19—22, 479,551—579 (Записки А. Л. Витберга); 1881 г., т. XXXII (ответ С.А. Богатыреву); 1882 г., т. XXXIII, XXXV и ХХХV? (Записки Я. И. деСанглена); 1888 г., т. LVII (Шильдер, Россия и ее отношения кЕвропе); 1889, т. LXI и LXIV (Записки Ростопчина о 1812 г.); СборникИмп. Русского Историч. Общества, т. II, стр. 178, 219, 270; т. III,стр. 89; т. IX, XXVI, XXIX, XLV, LXX, LXXIII, LXXXIX, СХ?Х; "РусскийВестн." 1902 г., № 8, стр. 589—598; Архив гр. Мордвиновых,т. III; Остафьевский Архив кн. Вяземских, т.?, II, III, т. V, вып.?: Архив кн. Воронцова, т.т. V, VIII, IX, Х? — XХII, XXVI—XXX,ХХХII, XXXIV — XXXVIII; Геннади, Справочный словарь о русскихписат. и ученых, т. III, М. 1908 г.; "Сенатский Архив", т.1, стр. 22, 69 и др.; т.?V, стр. 253—627; т. X, стр. 203; А.Е. Бурцев, Описание редких Росс. книг, СПб. 1897 г., ч. II, стр. 396;Н. Барсуков, Жизнь и труды М. П. Погодина. т.т.?, II, V, VIII, X,XI, XII, XIII, ХII, XXI; Д. Ровинский, Подробный словарь русскихгравированных портретов, т. II, СПб. 1889 г.; Е. П. Карнович,Замечательные богатства частных лиц в России, СПб. 1874 г., стр.375—376; М. Н. Лонгинов, Новиков и московские мартинисты, М.1867 г.; "Московск. Полицейск. Ведомости" 1861 г., № 113;"Москвитянин" 1843 г., кн. 2, стр. 499 (ст. А. Я.Булгакова); "Московские Ведомости" 1812 г., № 58 (ст.Нелединского-Мелецкого), 1859 г., № 26 (ст. М. А. Дмитриева), № 264(восп. Варнгагена-фон-Энзе); Щукинский Сборник, т. IV, стр. 362—364;т. VI, стр. 397, т. IX, стр. 187—188: "Русский мир"1860, № 50; Записки Ф. Ф. Вигеля, СПб. 1892—93 г.; Подробныесведения о коннозаводстве Российском в 1839 г., изд. КомитетаКоннозаводства; Об архиве Р. — В. Иконников, Опыт русскойисториографии, т. I, кн. 2, стр. 1143—1144; В. Межов, РусскаяИсторическая библиография, т. VIII и др.; Литературная деятельностьРостопчина: Отеч. Зап." 1853 г., т. LXXXIX, № 9, отд. V, стр.79—88; "Современник" 1863 г., т. XL, № 7, отд.?V,стр. 16—20; "Русск. Арх." 1868 г., № 4—5(статья М. Лонгинова); А. Пыпин, История русской литературы, СПб.1899 г., т. IV, стр. 151, 239, 283, 306, 326; Н. А. Энгельгардт,История русской литературы XIX ст., СПб. 1902 г., т.?, стр. 126;"Русск. Архив" 1877 г., кн. П, стр. 73—76; А.Галахов, История русской литературы, СПб, 1878 г, стр. 378, 381—383.

А.Ельницкий.

{Половцов}