«Чернышевский, Николай Гаврилович»

—сын Гавриила Ивановича Ч., публицист и критик; род.12-го июля 1828 г. в Саратове. Одаренный от природы отличнымиспособностями, единственный сын своих родителей, Н. Г. был предметомусиленных забот и попечений всей семьи. Хотя и записанный в духовноеучилище, он до 14-летнего возраста воспитывался дома и подруководством отца, и своей старшей двоюродной сестры, Л. Н. Пыпиной,к которой он очень был привязан, получил прекрасную подготовку кСеминарии: он знал древние и новые языки и чрезвычайно много читаллитературных и научных книг. Немудрено поэтому, что, поступив в 1842г. в низшее отделение (риторику) Саратовской семинарии, Ч. сразувыделился из среды своих товарищей. В 1843 г. он аттестован был такимобразом: "Способностей отличных, прилежания ревностного, успеховотличных, поведения весьма скромного". Как передает Ф. В.Духовников, "учителя были в восторге от Ч., особенно учительсловесности, который входил с рапортом в семинарское правление,донося ему о сочинениях Ч. как о замечательных и образцовых.Семинарское правление, в лице своих членов, было недовольно тем, чтоприходилось доносить о сочинениях Н. Г. архиерею, который велел всепредставленные ему сочинения, как выдающиеся, хранить в библиотекеСеминарии". Много лет сберегались эти сочинения, но потомкуда-то исчезли. Так как по многим предметам Ч. был впереди своихтоварищей, то он мог заниматься тем, что не входило в обязательнуюпрограмму: под руководством известного археолога-ориенталиста Г. С.Саблукова он изучил татарский язык; занимался также арабскими иеврейскими языками; все же свободное время он посвящал чтению,особенно интересуясь историей и словесностью.

Одновремя Ч. мечтал по окончании Семинарии поступить в Духовную Академию,но скоро оставил это намерение: в ноябре 1844 г. он подал прошение обувольнении из Семинарии. Получив в том же году увольнение, он сталготовиться к университету и в 1846 г., отлично выдержав почти всевступительные экзамены, был принят в С.-Петербургский университет, вI отделение философского факультета, по разряду общей словесности. Втечение университетского курса Ч. более всего занимался древнимиязыками, общей словесностью и славянскими наречиями. Изучениеславяноведения сблизило его с И. И. Срезневским, а через него онпознакомился с Ир. И. Введенским, на еженедельных вечерах у которогособирался кружок лиц, имевших сильное влияние на выработкумиросозерцания Ч.: под их воздействием в нем пробуждаются новыеинтересы, он увлекается науками социальными, экономическими, а затеми естествоведением; в это время уже выясняются первые основы техвзглядов, которые проводятся Ч. в его последующейкритико-публицистической деятельности, т. е. материалистическийпозитивизм в философии и социализм в общественных вопросах.

В1851 т. Ч. окончил курс со степенью кандидата и был оставлен приуниверситете, но в следующем году он уехал в Саратов, где получилместо учителя гимназии. Его сослуживцы были люди совсем иного складавоззрений, и потому он замыкается в своей семье и сближается лишь снебольшим кружком образованных людей, между прочим с Н. И.Костомаровым, который незадолго перед тем был сослан в Саратов.Научно-литературные занятия Ч. за это время, вероятно,сосредоточиваются, главным образом, в той же области, что и прежде, ион не оставляет славяноведения: так можно, по крайней мере, заключатьпо его рецензии на сочинение Гильфердинга "О родстве славянскогоязыка с санскритским" ("Отечественные Записки", 1853г., № 7). В 1852 г. Ч. женился и вскоре после женитьбы высочайшимприказом 24-го января 1854 г. был перемещен во 2-й кадетский корпус"на должность учителя 3-го рода"; однако на этом новомместе он пробыл всего около года и после столкновения с однимдежурным офицером вышел в отставку. Как видно из некоторыхвоспоминаний, педагогическая работа в это время уже не особенноинтересовала Ч.: хотя он и увлекательно излагал свой предмет, носовсем не заботился о том, чтобы ученики работали самостоятельно, неспрашивал их, не задавал им сочинений.

Ещебудучи преподавателем, Ч. сотрудничал в "Отечественных Записках"и "Современнике"; по выходе же в отставку он почти целикомотдается журналистике, готовя, однако, свою магистерскую диссертацию.Самая тема и основные идеи этой диссертации намечаются уже раньше врецензии на перевод "Пиитики" Аристотеля, изданныйОрдынским. Рецензия эта, помещенная в "Отечественных Записках",1854 г., № 9, уже ясно характеризует отрицательное отношение Ч. ктрансцендентальной эстетике. Видно, что автор выступает сторонникомэмпирических методов исследования. "Всякая теоретическая наука,— говорит он, — основывается на возможно полном и точномисследовании фактов. Но мы готовы предполагать, что у нас многиеошибаются еще относительно современных понятий о том, что такоетеория и что такое философия. У нас еще многие думают, что усовременных мыслителей господствуют трансцендентальные идеи об“априорическом знании”, “развитии науки самой изсебя”, ohne Voraussetzung и т. п.; смеем их уверить, что, помнению современных мыслителей, эти понятия были очень хороши и,главное, необходимо нужны как переходная ступень в свое время, назадтому 40, 30 или, пожалуй, далее 20 лет, но не теперь: теперь ониустарели, признаны односторонними и недостаточными. Смеем уверить,что истинно современные мыслители понимают теорию точно так же, какпонимает ее Бэкон, а вслед за ним астрономы, химики, физики, врачи идругие адепты положительной науки. Правда, по этим новым понятиям ненаписано еще, сколько нам известно, формального “курсаэстетики”; но понятия, которые будут лежать в его основании, уждостаточно обозначились и развились в отдельных маленьких статьях иэпизодах больших сочинений". Отвергнув трансцендентальнуюэстетику, Ч. по вопросу о значении искусства высказывает полноесочувствие радикально-отрицательным и утилитарным взглядам Платона (впоздний период его философии), Руссо и Кампе, из которых последнийговорил, что "выпрясть фунт шерсти полезнее, нежели написать томстихов". Отвергая теорию "искусства для искусства", Ч.говорит: "Мысль эта имела смысл тогда, когда надобно былодоказывать, что поэт не должен писать великолепных од, не долженискажать действительности в угоду разным произвольным и приторнымсентенциям. К сожалению, для этого она появилась уж слишком поздно,когда борьба была кончена; а теперь и подавно она ни к чему не нужна:искусство успело уж отстоять свою самостоятельность, и должно думатьо том, как ею пользоваться. “Искусство для искусства” —мысль такая же странная в наше время, как “богатство длябогатства”, “наука для науки” и т. д. Всечеловеческие дела должны служить на пользу человеку, если хотят бытьне пустым и праздным занятием: богатство существует для того, чтобыим пользовался человек, наука для того, чтобы быть руководительницейчеловека; искусство также должно служить на какую-нибудь существеннуюпользу, а не на бесплодное удовольствие". Говоря о пользе,приносимой искусством, Ч. не удовлетворяется тем мнением, чтоискусство возвышает душу человека, смягчает его сердце: он находит,что такое же действие оказывают на человека всякие удовольствия,начиная хотя бы с сытного обеда, всякие приятные занятия, от которыхзависит хорошее расположение духа, и благодетельное влияние искусствасостоит "почти исключительно в том, что искусство — вещьприятная". "Здоровый человек, — аргументирует Ч., —гораздо менее эгоист, гораздо добрее, нежели больной, всегда болееили менее раздражительный и недовольный; хорошая квартира также болеерасполагает человека к доброте, нежели сырая, мрачная, холодная... Инадобно сказать, что практические, житейские, серьезные условиядовольства своим положением действуют на человека сильнее ипостояннее, нежели приятные впечатления, доставляемые искусством. Длябольшинства людей оно — только развлечение, то есть довольноничтожная вещь, не могущая принести серьезного довольства. И, взвесивхорошенько факты, мы убедимся, что многие самые неблестящие,обыденные развлечения больше вносят довольства и благорасположения вчеловеческое сердце, нежели искусство: если бы явился между намиПлатон, вероятно, сказал бы он, что, например, сиденье на завалинке(у поселян) или вокруг самовара (у горожан) больше развило в нашемнароде хорошего расположения духа и доброго расположения к людям,нежели все произведения живописи, начиная с лубочных картин до“Последнего дня Помпеи”".

Отвергнувнравственно облагораживающее воздействие искусства, приравняв его сэтой стороны ко всяким другим приятным предметам, Ч. видит пользуискусства в отношении интеллектуальном и признает его своего родасуррогатом науки. "Наука, — говорит он, — сурова ине заманчива в своем настоящем виде: она не привлечет толпы. Наукатребует от своих адептов очень много приготовительных познаний и, чтоеще реже встречается в большинстве, — привычки к серьезномумышлению. Поэтому, чтобы проникнуть в массу, наука должна сложить ссебя форму науки. Ее крепкое зерно должно быть перемолото в муку иразведено водою для того, чтобы стать пищей вкусной и удобоваримой.Это достигается популярным изложением науки. Но и популярные книгиеще не исполняют всего, что нужно для распространения понятия о наукев большинстве публики: они предлагают чтение легкое, но незаманчивое, а большинство читателей хочет, чтобы книга была сладкимдесертом. Это обольстительное чтение представляют ему романы, повестии т. д... Как из разговора с образованным человеком малообразованныйвсегда вынесет какие-нибудь новые сведения, хотя бы разговор,по-видимому, и не касался ничего серьезного, так и из чтения романов,повестей, по крайней мере исторических, даже стихотворений, которыепишутся людьми, во всяком случае стоящими по образованности выше,нежели большинство их читателей, масса публики, не читающая ничего,кроме этих романов и повестей, узнает многое... Если популярные книгиперечеканивают в ходячую монету тяжелый слиток золота, выплавленныйнаукою, то поэзия пускает в ход мелкие серебряные деньги, которыеобращаются и там, куда редко заходит золотая монета, и которыевсе-таки имеют свою неотъемлемую ценность. Поэзия, какраспространительница знаний и образованности, имеет чрезвычайноважное значение для жизни. “Забава” ею приносить пользуумственному развитию забавляющегося; потому, оставаясь забавою длямассы читателей, поэзия получает серьезное значение в глазахмыслителей".

Вприведенных рассуждениях Ч. заключается зерно тех положений, которыеобстоятельно развиты им в его диссертации и затем явились главнымкритическим мерилом, с которым он обращался к оценке литературныхпроизведений. Источник этих взглядов, которым суждено было игратьтакую видную роль в последующем развитии русской литературнойкритики, можно видеть частью в публицистическом характере европейскойкритики того времени, частью в направлении Белинского в последнийпериод его деятельности, когда он говорил, что "пора перестатьвспоминать о каком-то чистом и абстрактном искусстве, которого нигдеи никогда не бывало". Это отрицание чистого искусства можнозаметить и у Вал. Н Майкова, и даже у критика, по основнымполитическим и философским воззрениям противоположного Чернышевскому,у А. А. Григорьева.

ДиссертацияЧ. "Эстетические отношения к действительности " вышла в1855 г. По характеру изложения и по самой теме сочинение представлялособой явление далеко не обычное в то время, и автор уже в предисловиидолжен был оправдываться против упрека в излишней широте предметаисследования. Ему казалось, что необходимо пересмотреть основныевопросы науки, так как "выработаны материалы для новоговоззрения" на эти вопросы. Это новое воззрение должно отличатьсяпозитивным направлением. "Уважение к действительной жизни, —говорит Ч., — недоверчивость к априорическим, хотя бы иприятным для фантазии, гипотезам — вот характер направления,господствующего ныне в науке. Автору кажется, что необходимо привестик этому знаменателю и наши эстетические убеждения, если еще стоитговорить об эстетике". Последняя фраза в высшей степенихарактерна для всего трактата Ч.: он действительно может считатьсяотрицанием господствовавшей трансцендентальной эстетики, "разрушениемэстетики", как впоследствии его назвал Писарев. Автор решительноотвергает теорию о превосходстве произведений искусства надпроизведениями природы, а также и абстрактное определение прекрасногокак "полного проявления общей идеи в индивидуальном явлении"и, установив положение (уже ранее встречающееся у Белинского), что"прекрасное есть жизнь", формулирует свой взгляд на задачиискусства следующим образом: "Существенное значение искусства —воспроизведение того, чем человек интересуется в действительности. Ноинтересуясь явлениями жизни, человек не может, сознательно илибессознательно, не произносить о них своего приговора; поэт илихудожник, не будучи в состоянии перестать быть человеком вообще, неможет, если бы и хотел, отказаться от произнесения своего приговоранад изображаемыми явлениями; приговор этот выражается в егопроизведении — вот новое значение произведений искусства, покоторому искусство становится в число нравственных деятельностейчеловека. Бывают люди, у которых суждение о явлениях жизни состоитпочти только в том, что они обнаруживают расположение к известнымсторонам действительности и избегают других, — это люди, укоторых умственная деятельность слаба; когда подобный человек —поэт или художник, его произведения не имеют другого значения, кромевоспроизведения любимых им сторон жизни. Но если человек, в которомумственная деятельность сильно возбуждена вопросами, порождаемыминаблюдением жизни, одарен художническим талантом, то в егопроизведениях, сознательно или бессознательно, выразится стремлениепроизнести живой приговор о явлениях, интересующих его (и егосовременников, потому что мыслящий человек не может мыслить надничтожными вопросами, никому, кроме него, не интересными), будутпредложены или разрешены вопросы, возникающие из жизни для мыслящегочеловека; его, произведения будут, чтобы так выразиться, сочинениямина темы, предлагаемые жизнью. Это направление может находить себевыражение во всех искусствах (например, в живописи можно указать накарикатуры Гогарта); но преимущественно развивается оно в поэзии,которая представляет полнейшую возможность выразить определеннуюмысль. Тогда художник становится мыслителем, и произведениеискусства, оставаясь в области искусства, приобретает значениенаучное. Само собой разумеется, что в этом отношении произведенияискусства не находят себе ничего соответствующего в действительности— но только по форме: что касается до содержания, до самыхвопросов, предлагающихся или разрешаемых искусством, они все найдутсяв действительной жизни, только без преднамеренности, безarrière-pensée".

Такимобразом, по взгляду Ч., выраженному в этой диссертации, искусство непростая популяризация науки, но относится к действительности так же,как и наука, строящая для объяснения жизни ряд формул: искусство припомощи своих специальных средств также объясняет жизнь. "Все,что высказывается наукой и искусством, найдется в жизни, и найдется вполнейшем, совершеннейшем виде, со всеми живыми подробностями, вкоторых обыкновенно и лежит истинный смысл дела, которые часто непонимаются искусством и наукой, еще чаще не могут быть ими обняты; вдействительной жизни все верно, нет недосмотров, нет одностороннейузости взгляда, которой страждет всякое человеческое произведение, —как поучение, как наука, жизнь полнее, правдивее, даже художественнеевсех творений ученых и поэтов. Но жизнь не думает объяснять нам своихявлений, не заботится о выводе аксиом; в произведениях науки иискусства это сделано; правда, выводы неполны, мысли односторонни всравнении с тем, что представляет жизнь; но их извлекли для насгениальные люди; без их помощи наши выводы были бы еще одностороннее,еще беднее. Наука и искусство (поэзия) — Handbuch дляначинающего изучать жизнь; их значение приготовит к чтению источникови потом от времени до времени служит для справок. Наука не думаетскрывать этого; не думают скрывать этого и поэты в беглых замечанияхо сущности своих произведений; одна эстетика продолжает утверждать,что искусство выше жизни и действительности". Сблизив в такойстепени области искусства и науки, Чернышевский вполне естественнопришел к установлению параллели между историей и искусством, потомучто "искусство относится к жизни совершенно так же, как история;различие по содержанию только в том, что история говорит о жизничеловечества, искусство — о жизни человека, история — ожизни общественной, искусство — о жизни индивидуальной. Перваязадача истории воспроизвести жизнь; вторая, исполняемая не всемиисториками, — объяснить ее; не заботясь о второй задаче,историк остается простым летописцем, и его произведение толькоматериал для настоящего историка или чтение для удовлетворениялюбопытства; думая о второй задаче, историк становится мыслителем, иего творение приобретает через это научное достоинство. Совершенно тоже самое надо сказать об искусстве".

Сдавмагистерский экзамен и защитив свою диссертацию, Чернышевский,однако, не был удостоен искомой ученой степени, так как министрнародного просвещения А. С. Норов отказал утвердить представление онем университетского совета. Оставив вследствие этого мечту опрофессуре, Чернышевский всецело отдается журналистике, сотрудничаяисключительно в "Современнике". До середины 1857 г. онведет в этом журнале отдел критики и библиографии, сравнительно малокасаясь вопросов политических и экономических. Этим вопросампосвящены лишь некоторые разборы книг по статистике ("Статистическоеописание Киевской губернии" Фундуклея, "Современник",1856 г., №№ 7 и 8) и по финансам ("О золоте и серебре"Тарасенко-Отрешкова, "Современник", 1856 г., № 7; "РечьБакста о народном капитале", ibid., № 8, и др.), а также"Хроника современных военных событий" ("Современник",1856 г., №№ 1, 2, 5) и "Заграничные известия" (ibid., №№ 7и 8). Указанные статьи, может быть, по цензурным условиям отличаютсягораздо более умеренным, спокойным тоном, чем более поздниепублицистические произведения Чернышевского или его критическиестатьи по литературе этого времени. В последних статьях проглядываетуже стремление оценивать произведения словесности с общественнойточки зрения и проявляется резкость и решительность суждений,несмотря на то что оцениваемые произведения принадлежали иногда перувесьма выдающихся писателей. Эту резкость тона Чернышевский считалвыражением "искренности в критике" и заявлял, что "вомногих случаях это единственный тон, приличный критике, понимающейважность предмета и не холодно смотрящей на литературные вопросы".Согласно со своей общей эстетической теорией, он требовал отлитературы если не содержания, то "мысли, т. е. самогостремления к содержанию, веяния в книге того субективного начала, изкоторого возникает содержание".

Излитературно-критических статей Чернышевского иные не утратили своегозначения и в наше время, обнаруживая в авторе иногда замечательнуютонкость художественного понимания. Такова, например, статья о первыхпроизведениях графа Л. Н. Толстого ("Современник", 1856 г.,№ 12). Говоря о раздававшихся со всех сторон похвалах чрезвычайнойнаблюдательности и тонкому психологическому анализу гр. Толстого,критик замечал, что эти похвалы отличаются неопределенностью,представляют собой общие места, приложимые ко всякому крупномуписателю; а потому он считал необходимым выяснить, какие "особенныечерты" принадлежат гр. Толстому. Такой особенной чертой критикпризнает прежде всего характер психологического анализа гр. Толстого."Внимание графа Толстого, — говорит он, — болеевсего обращено на то, как одни чувства и мысли развиваются из других;ему интересно наблюдать, как чувство, непосредственно возникающее изданного положения или впечатления, подчиняясь влиянию воспоминаний исиле сочетаний, представляемых воображением, переходит в другиечувства, снова возвращается к прежней исходной точке и опять и опятьстранствует, изменяясь, по всей цепи воспоминаний; как мысль,рожденная первым ощущением, ведет к другим мыслям, увлекается дальшеи дальше, сливает грезы с действительными ощущениями, мечты о будущемс рефлексией о настоящем. Графа Толстого всего более занимает сампсихический процесс, его формы, его законы, диалектика души, чтобывыразиться определительным термином". Другой особенностью,великим достоинством произведений гр. Толстого Чернышевский признает"чистоту нравственного чувства", которое никогда неколебалось, сохранилось во всей юношеской непосредственности исвежести. В этом отзыве о первых произведениях гр. Толстого, всущности, указаны те главные особенности, которые отмечались ипоследующей нашей критикой в таланте гр. Толстого: и "правдивость",о которой говорил Н. Н. Страхов, и "художественная память",охарактеризованная С. А. Андреевским. Не лишены также важныхдостоинств и статьи Чернышевского о сочинениях Пушкина("Современник", 1855 г., №№ 2, 3, 7 и 8), в которых онразвивает обстоятельно некоторые мысли, высказанные Белинским.

Дляхарактеристики литературно-критических взглядов Чернышевского важны иего статьи о Лессинге, но наиболее ценным из его критических трудовнужно признать обширное исследование "Очерки гоголевскогопериода русской литературы" ("Современник", 1855 г., №12, и 1856 г., №№ 1, 2, 4, 7, 9, 10, 11, 12). Эта работа появилась поповоду выхода в свет нового издания сочинений Гоголя и второго тома"Мертвых Душ"; но хотя уже в самом начале Чернышевскийговорил, что "давно уже не было в мире писателя, который был бытак важен для своего народа, как Гоголь для России", —предметом "Очерков" послужили не самые произведения Гоголя,но отношение к нему критики. Поставив себе эту сравнительноограниченную задачу, Чернышевский почти с самого начала вышел из еерамок и дал обзор развития нашей критики (в ее принципиальныхвзглядах) с конца 20-х годов Х?Х в. до смерти Белинского. Здесьрассмотрена критическая деятельность Н. А. Полевого, Сенковского, И.В. Киреевского, Шевырева, Плетнева, кн. П. А. Вяземского, Надеждина ив особенности Белинского. В этой книге впервые охарактеризовано былоумственное движение тридцатых и сороковых годов и, при богатствефактического материала, Чернышевский по некоторым вопросам пришел квполне прочным выводам, справедливость которых подтверждаласьдетальной разработкой позднейших исследователей, в особенноститрудами академика А. Н. Пыпина. Недостатком исследования можносчитать тот полемический тон, который особенно замечается в главе оШевыреве; может быть, именно вследствие этой полемики Шевыревууделено слишком много места. Крупным достоинством книги являетсяанализ критической деятельности Полевого и Надеждина и выяснениеотношений последнего из этих критиков к Белинскому. В этом отношениик Чернышевскому примыкают, несмотря на отрицательные выводы С. А.Венгерова, академики И. Н. Жданов и А. Н. Пыпин. Наконец, самый обзордеятельности Белинского настолько полон и справедлив, что всепозднейшие труды о Белинском принимают схему, установленнуюЧернышевским. Отметив полемический элемент, следует указать и назамечательное проявление объективности по отношению к славянофилам, окоторых Чернышевский высказал такое мнение: "Для развития тойчасти русской публики, которая ими увлекается, эти убеждения (т. е.славянофильские) более полезны, нежели вредны, служа переходнойступенью от умственной дремоты, от индифферентизма или даже враждыпротив просвещения к совершенно современному взгляду на вещи, ксовершенному разрыву с нашей старинной бездейственностью ихолодностью в деле общем. Потому-то люди, которых в насмешку называли"западниками", и славянофилы, несмотря на жаркие спорымежду собой, были сподвижники в одном общем стремлении, которое тем идругим было, в сущности, дороже всего остального, что их разделяло".Этим общим делом было, по указанию Чернышевского, стремление кпросвещению. Но, говоря о научной стороне "Очерков", нельзяне упомянуть и об их публицистической тенденции, особенновыразившейся в последних главах, посвященных Белинскому. Автор, как иследовало ожидать, является поклонником того направления, котороеусвоил себе Белинский в последние годы жизни, и во взгляде наискусство мы видим тот же утилитаризм, что и в "Эстетическихотношениях". "Поэзия, — говорит Чернышевский, —есть жизнь, действие, страсть; эпикуреизм в наше время возможентолько для людей бездейственных, чуждых исторической жизни, —потому в эпикуреизме нашего времени очень мало поэзии. И еслисправедливо, что живая связь с разумными требованиями эпохи даетэнергию и успех всякой деятельности человека, то эпикуреизм нашеговремени не может создать в поэзии ровно ничего сколько-нибудьзамечательного. Действительно, все произведения, написанные нашимисовременниками в этой тенденции, совершенно ничтожны в художественномотношении: они холодны, натянуты, бесцветны и риторичны. Литературане может быть служительницей того или другого направления идей: этоназначение, лежащее в ее натуре, — назначение, от которого онане в силах отказаться. Последователи теории чистого искусства,выдаваемого нам за нечто долженствующее быть чуждым житейских дел,обманываются или притворяются: слова “искусство должно бытьнезависимо всегда от жизни” всегда служили только прикрытиемдля борьбы против не нравившихся этим людям направлений литературы, сцелью сделать ее служительницей другого направления, которое болееприходилось этим людям по вкусу".

Сообразнос таким взглядом на литературу, и критика Чернышевского все более иболее проникается элементами публицистическими; разбор литературногопроизведения есть для критики повод к рассуждениям об общественныхвопросах, и критик заявляет, что литературная сторона дела его малозанимает. Он говорит: "Бог с ними, с эротическими вопросами, —не до них читателю нашего времени, занятому вопросами обадминистративных и судебных улучшениях, о финансовых преобразованиях,об освобождении крестьян" ("Атеней", 1858 г., № 17).Вполне естественно, что при таком взгляде на критику Чернышевский припервой же возможности от нее отказывается и целиком отдаетсяпублицистике. В 1858 г. он поручает критический отдел "Современника"Добролюбову, а сам с этого времени исключительно пишет по вопросамэкономическим и политическим. На первом плане должен, конечно, стоятькрестьянский вопрос, который в то время был выдвинут правительством изанимал внимание всего общества. В ряде статей ("О поземельнойсобственности", "Современник", 1857 г., №№ 9 и 11, "Оновых условиях сельского быта", 1858 г., №№ 2 и 4, "Устройствобыта помещичьих крестьян", 1859 г., № 1, 2, 7, 10 и др.)Чернышевский настаивает на увеличении надела, крайнем уменьшениивыкупа, стоит за сохранение сельской общины, которая представляетсяему одной из форм будущего общественного устройства на началахсоциалистических. Защищая общинное владение землей против нападокавторитетного в то время "Экономического Указателя",Чернышевский весьма оригинально пользуется диалектическимгегелианским методом доказательства. "Общий ход планетарногоразвития, — говорит он, — прогрессивная лестница классовживотного царства вообще, высшие классы животных в особенности,физическая жизнь человека, его язык, обращение с другими людьми, егоодежда, манера держать себя, все его общественные учреждения —администрация, войско и война, судопроизводство, заграничнаяторговля, торговое движение вообще, понятие о справедливости, —каждый из этих фактов подлежит следующей норме: повсюду высшаяступень развития представляется по форме возвращением к первобытнойформе, которая заменилась противоположной на средней ступениразвития; повсюду очень сильное развитие содержания ведет квосстановлению той формы, которая была отвергаема развитиемсодержания не очень сильным". Признавая этот абсолютный законразвития, Чернышевский в том факте, что общинное владение естьпервобытный институт, видит прочное основание для защиты егожизненности: от поземельной частной собственности, котораяпредставляется, по отношению к общинному владению, вторым моментомразвития, противоположным первому, от этого второго момента логическинеизбежен переход к третьему моменту, т. е. возврат к общинномувладению измененному. Защищая общину против экономистов школы"laissez faire, laissez passer", Чернышевский сновасближается со славянофилами, которые так хорошо поняли значение этогоучреждения, так хорошо сохранившегося в русском народном быту."Важность, — говорит Чернышевский, — распространенияздравых понятий о вопросе, касательно необходимости для национальногоблагосостояния сохранить господствующее у нас пользование землею,чрезвычайно велика. Но пример западного населения, бедствующего отутраты этого принципа, не имеет над большинством наших экономистовтакой силы, как лишенные всяких дельных оснований изречения техполитико-экономических авторитетов, которых они привыкли держаться.Славянофилы в этом случае не таковы. Они знают смысл урока,представляемого нам участью английских и французских земледельцев, ихотят, чтобы мы воспользовались этим уроком. Они считают общинноепользование землями, существующее ныне, важнейшим залогом,необходимейшим условием благоденствия земледельческого класса. В этомслучае они высоко стоят над многими из так называемых западников,которые почерпают свои убеждения в устарелых системах, принадлежащихпо духу своему минувшему периоду одностороннего увлечения частнымиправами отдельной личности, и которые необдуманно готовы восставатьпротив нашего драгоценного обычая, как несовместного с требованиямиэтих систем, несостоятельность которых уже обнаружена наукой и опытомзападноевропейских народов".

Крайнийдемократизм пропагандируется Чернышевским всякими приемами: то онпредлагает читателям "Современника" очерки из новейшейистории Франции ("Кавеньяк", 1858 г., №№ 1 и 3, "Борьбапартий во Франции", 1858 г., №№ 8 и 9, "Июльская монархия",1860 г., №№ 1 и 2), в которых старается показать несостоятельностьлиберальной партии и усиленно подчеркивает свое сочувствие тем, ктостоял за интересы работников, демократам-радикалам и социалистам; тодает он перевод или пересказ политической экономии Милля, с обширнымисвоими примечаниями, в которых подвергает жестокой критикегосподствовавшую буржуазную систему политической экономии("Современник", 1860 г., №№ 2, 3, 4, 5, 7, 8, 11, 1861 г.,№№ 6—12). Эти "примечания" Чернышевского могутсчитаться одним из обстоятельнейших очерков социалистической теории,почему и заслужили весьма одобрительный отзыв Карла Маркса. Все этина первый взгляд отвлеченные темы в изложении Чернышевского постояннополучали применение к русской жизни. Ее-то прежде всего и стремилсяон перестроить на новых началах. Все прежнее религиозное ифилософское миросозерцание представлялось Чернышевскому устарелым, несоответствующим ни современным научным взглядам, ни современнымобщественным потребностям. На смену этому миросозерцанию Чернышевскийвыдвигал теорию материалистического утилитаризма. С наибольшейрешительностью он изложил эту теорию в статье "Антропологическийпринцип в философии" ("Современник", 1860 г., №№ 4 и5). Основанием нового миросозерцания, всей теории нравственностислужат для Чернышевского естественные науки. Психология есть толькоотрасль физиологии, так как никакой двойственности в натуре человеканельзя заметить. Различие между человеком и животными толькоколичественное, и все те высокие чувства, которыми совсем неправильногордится человек, имеют в основе своей эгоизм: человек делает то, чтоему приятно и полезно. На этом разумном эгоизме должна строиться всяобщественная нравственность. Добро есть как будто очень полезнаяпольза. Эта статья вызвала критику проф. Киевской духовной академииЮркевича, который очень обстоятельно доказал несообразностьутилитаризма, но Чернышевский не обратил внимания на вескиефилософские доводы Юркевича, объявил их схоластикой и ответил одниминасмешками ("Современник", 1851 г., № 6). Как ни были слабыфилософские основания утилитаризма, авторитет Чернышевского настолькобыл велик в глазах молодежи того времени, что его теория получилачрезвычайную популярность. Радикализм воззрений Чернышевскоговстречал редкое сочувствие в молодежи, настроенной революционно, иэтим же радикализмом объясняется успех романа "Что делать?",написанного Чернышевским уже после ареста ("Современник",1863 г., № 4, 5, 6).

Арестованбыл Чернышевский 7 июля 1862 г. по обвинению в государственномпреступлении, в участии в противоправительственной пропаганде, всоставлении возмутительных воззваний к народу. По приговоруПравительствующего Сената 13-го июня 1864 г. Чернышевский был сосланв Нерчинские заводы на 7 лет каторжной работы. В 1871 г., по отбытиисрока каторги, он был поселен в гор. Вилюйске. В 1875 г. была попыткаосвободить Чернышевского из ссылки: 12-го июля явился к вилюйскомуисправнику некто Ипполит Мышкин, в мундире жандармского офицера,назвавшийся Мещериновым, с подложным предписанием сдать емуЧернышевского для перевода в Благовещенск; однако обман былобнаружен. Ссылка в Сибирь окончилась для Чернышевского в 1883 г.,когда ему разрешено поселиться в Астрахани. За время ссылки, конечно,литературная деятельность Чернышевского должна была прекратиться, ноот одного из товарищей Чернышевского по каторге имеются сведения оего беллетристических опытах за это время. Вообще беллетристика дляЧернышевского была лишь средством проведения известных идей. Такимобразом он пользовался беллетристической формой и до ссылки, когданаписан был роман "Что делать?", а также и в ссылке. Роман"Что делать?" является популяризацией утилитарнойнравственности, так как его герои постоянно говорят, что ихдействиями руководит эгоизм; а кроме того, в этом романе развиваетсятеория свободной любви и эмансипации женщины, а в "снах"Веры Павловны рисуется то счастье, которое предстоит человечеству приосуществлении социалистических идеалов; провести же эти идеалы вжизнь возможно только таким сильным практическим деятелям, какРахметов; однако люди, подобные Рахметову, настоящему герою, явятсяне сразу, они представляют собой, так сказать, идеал революционныхдеятелей, а подготовкой к этому идеалу служат "новые люди",каковыми надо считать Лопухова, Кирсанова и др.

Накаторге в 1865 г. в Кадае начата Чернышевским трилогия романов, вкоторых он изображал общественное движение, сопутствовавшеекрестьянской реформе; в 1868 г. эти романы ("Пролог к прологу","Дневник Левицкого" и "Пролог") были окончены. Вэтих романах Чернышевский выводить самого себя, свою жену иДобролюбова, а также многих деятелей редакционных комиссий.Предполагал Чернышевский дать продолжение этих романов, изобразитьсобытия 1862—63 гг., но план не был осуществлен: были лишьнаписаны отдельные эпизоды ("Рассказы из Белого зала"), вкоторых действие переносилось за границу. По тем же сведениямизвестно о некоторых комедиях ("Другим нельзя") и рассказахЧернышевского, сочиненных также на каторге. Во время ссылкиЧернышевского в цюрихском журнале "Вперед" в 1874 г. былинапечатаны "Письма без адреса", написанные Чернышевским ещев 1862 г., но по цензурным условиям не могущие появиться в России. Вэтих "Письмах" Чернышевский резко критикует крестьянскуюреформу, доказывая, что она повела к несправедливому обременениюкрестьян платежами в пользу помещиков, что недостатки реформыпроизошли от бюрократических приемов ее подготовки и т. д.

Повозвращении из ссылки Чернышевский получает снова возможностьзаняться литературным трудом. Живя сперва в Астрахани, а в 1889 г. вСаратове, он принимается за огромный труд перевода "Всеобщейистории" Георга Вебера. Он успел перевести 11 томов изначительную часть двенадцатого. К некоторым из переведенных им томовЧернышевский прилагал статьи философско-исторического характера (т. I— "Очерк научных понятий о возникновении обстановкичеловеческой жизни и о ходе развития человечества в доисторическиевремена"; т. VI — "О правописании мусульманских и, вчастности, арабских собственных имен"; т. VII — "Орасах"; т. VIII — "О классификации людей по языку";т. IX — "О различиях между народами по национальномухарактеру"; т. X — "Общий характер элементов,производящих прогресс"; т. XI — "Астрономическийзакон распределения солнечной теплоты"). И перевод, и приложенияявлялись в свет с псевдонимом Андреев.С этим жепсевдонимом Чернышевский напечатал в "Русских Ведомостях"статью "Характер человеческого знания", а в "РусскойМысли" — стихотворение "Гимн деве неба" (1885г., № 7). В том же журнале, с подписью Старыйтрансформист быланапечатана статья "Происхождение теории благотворности борьбы зажизнь" (1888 г., № 9). Перед смертью Чернышевский начал издание"материалов для биографии Н. А. Добролюбова" ("РусскаяМысль", 1889, № 1 и 2, с псевдонимом Андреев,а в 1890 г. изд.Солдатенковым в одном томе). Умер Чернышевский 17-го октября 1889 г.в Саратове, где и похоронен на Воскресенском кладбище.

Пособия:Сочинения Н. Г. Чернышевского, изд. Елпидина, в 13 томах. Веве, 1868."Современник", 1854—63 гг. Изд. М. Н. Чернышевского."Эстетика и поэзия", СПб., 1893. "Очерки гоголевскогопериода русской литературы", СПб., 1892; Критические статьи,СПб., 1893. "Заметки о современной литературе", СПб., 1894."Материалы для биографии Н. А. Добролюбова", М., 1890"Русская Старина", 1889, №№ 11, 12; 1890 г., № 5 статья А.В. Смирнова, № 9 ст. Ф. В. Духовникова. "Русский Архив",1890, № 4 ст. И. У. Палимпсестова. "Исторический Вестник",1889 г., № 11 ст. А. Н. Фаресова; И. И. Иванов, "История русскойкритики", т. II, СПб., 1900; А. Л. Волынский, "Русскиекритики", СПб., 1896; "Русская мысль", 1890 г., № 6(автобиография Костомарова). "Научное обозрение", 1899 г.,№ 4; "Русское Богатство", 1900 г., № 10; В. Добролюбов,Ложь гг. Николая Энгельгардта и Розанова о Н. А. Добролюбове, Н. Г.Чернышевском и духовенстве", СПб., 1902. Неведенский, "Каткови его время", СПб., 1889. "Суд над Чернышевским",Берлин, 1876. Страхов, "Из истории литературного нигилизма",СПб., 1890. Головин, "Русский роман и русское общество",СПб., 1897. "Материалы для биографии Ф. М. Достоевского",СПб., 1883. Цытович, "Что делали в романе “Что делать?”",Одесса, 1879; K. Marx, Das Kapital, 2-te Aufl. Vorwort; Добрыв,Биографии русских писателей", СПб., 1900 г.; Игнатов, "Галереярусских писателей", М., 1901; Plechanow, "Nik. Gawr.Tchernyschewsky", Stuttgart, 1894; А. Тун, "Историяреволюционного движения в России", 1903.

А.Бороздин.

{Половцов}

Чернышевский,Николай Гаврилович

—знаменитый писатель. Род. 12 июля 1828 г. в Саратове.Отец его, протоиерей Гавриил Иванович (1795—1861), был человеквесьма замечательный. Большой ум, в связи с серьезной образованностьюи знанием не только древних, но и новых языков, делали егоисключительно личностью в провинциальной глуши; но всегозамечательнее были в нем поразительная доброта и благородство. Этобыл евангельский пастырь в лучшем значении слова, от которого в товремя, когда полагалось обращаться сурово с людьми для их же блага,никто не слыхал ничего, кроме слов ласки и привета. В школьном деле,всецело построенном тогда на зверской порке, он никогда не прибегални к каким наказаниям. И вместе с тем этот добрый человек былнеобыкновенно строг и ригористичен в своих требованиях; в общении сним нравственно подтягивались самые распущенные люди. Из ряду вонвыходящая доброта, чистота души и отрешенность от всего мелкого ипошлого всецело перешли и к его сыну. Николай Гаврилович Ч., какчеловек, был истинно-светлой личностью — это признают злейшиевраги его литературной деятельности. Самые восторженные отзывы о Ч.,как человеке, принадлежат двум престарелым представителям духовногосословия, не находившим достаточно слов, чтобы охарактеризовать вредписаний и теорий Ч. Один из них, преподаватель разных семинарийПалимпсестов, душевно скорбит о том, что это "существо с самойчистой душой" превратилось, благодаря увлечению разнымизападноевропейскими лжеучениями, в "падшего ангела"; новместе с тем он категорически заявляет, что Ч. "действительно всвое время походилна ангела во плоти".

Сведенияо личных качествах Ч. очень важны для понимания его литературнойдеятельности; они дают ключ к правильному освещению многих сторон ееи прежде всего того, что теснее всего связано с представлением о Ч. —проповеди утилитаризма. Заимствованный у такого жеисключительно-доброго человека — Дж. Ст. Милля —утилитаризм Ч. не выдерживает критики, не закрывающей глаза надействительность. Ч. самые лучшие движения нашей души хочет свести к"разумному" эгоизму — но "эгоизм" этотвесьма своеобразный. Оказывается, что человек, поступая благородно,действует так не для других, а исключительно для себя. Он поступаетхорошо, потому что поступать хорошо доставляет ему удовольствие.Таким образом, дело сводится к простому спору о словах. Не все лиравно, чем мотивировать самопожертвование; важно только то, чтопоявляется охота жертвовать собой. В трогательно-наивных стараниях Ч.убедить людей, что "поступать хорошо не только возвышенно, но ивыгодно", ярко сказался только высокий строй души самогопроповедника "разумного эгоизма", столь оригинальнопонимавшего "выгоду".

Среднееобразование Чернышевский получил при особенно благоприятных условиях— в тиши идеально мирно жившей семьи, в состав которой входилаи жившая на одном дворе с Чернышевскими семья А. Н. Пыпина,двоюродного брата Н. Г. по матери. Ч. был старше Пыпина на 5 лет, ноони были очень дружны, и с годами их дружба все крепла. Ч. миновалужасную бурсу дореформенной эпохи и низшие классы семинарии и тольков 14 лет прямо поступил в старшие классы. Подготовил его главнымобразом ученый отец, при некоторой помощи учителей гимназии. Ковремени поступления в семинарию молодой Ч. уже обладал огромнойначитанностью и приводил учителей в изумление своими обширнымизнаниями. Товарищи его обожали: это был всеобщий поставщик классныхсочинений и усердный репетитор всех обращавшихся к нему за помощью.Пробыв два года в семинарии, Ч. продолжал занятия дома и в 1846 г.отправился в Петербург, где поступил в университет, наисторико-филологический факультет. Чернышевскому-отцу пришлосьвыслушать по этому поводу упреки со стороны некоторых представителейдуховенства: они находили, что ему следовало бы направить сына вдуховную академию и не "лишать церковь будущего светила". Вуниверситете Ч. усердно занимался факультетскими предметами и был вчисле лучших учеников Срезневского. По его поручению, он составилэтимолого-синтаксический словарь к Ипатьевской летописи, которыйпозднее (1853 г.) был напечатан в "Известиях" II отделенияакадемии наук. Гораздо больше университетских предметов его увлеклидругие интересы. Первые годы студенчества Ч. были эпохой страстногоинтереса к вопросам социально-политическим. Его захватил конец тогопериода истории русской передовой мысли, когда шедшие к нам изФранции 1840-х годов социальные утопии в той или другой форме, вбольшей или меньшей степени отразились и в литературе, и в обществе(см. Петрашевцы и Русская литература). Ч. стал убежденным фурьеристоми на всю жизнь остался верен этой наиболее мечтательной из доктринсоциализма, с тем, впрочем, очень существенным отличием, чтофурьеризм был довольно равнодушен к вопросам политическим, к вопросамо формах государственной жизни, между тем как Ч. придавал им большоезначение. Отличается также миросозерцание Ч. от фурьеризма и ввопросах религиозных, в которых Ч. был свободным мыслителем. В 1850г. Ч. окончил курс кандидатом и уехал в Саратов, где получил местостаршего учителя гимназии. Здесь он, между прочим, очень сблизился ссосланным в Саратов Костомаровым и некоторыми ссыльными поляками.Постигло его за это время великое горе — умерла нежно-любимаямать; но в этот же период саратовской жизни он женился на любимойдевушке (напечатанный десять лет спустя роман "Что делать?","посвящается другу моему О. С. Ч.", т. е. Ольге СократовнеЧернышевской). В конце 1853 г., благодаря хлопотам старогопетербургского знакомого — известного педагога ИринархаВведенского, занимавшего влиятельное положение в педагогическомперсонале военно-учебных заведений, — Ч. перешел на службу вПетербург, учителем русского языка во 2-м кадетском корпусе. Здесь онпродержался не больше года. Превосходный преподаватель, он былнедостаточно строг к ученикам, которые злоупотребляли его мягкостьюи, охотно слушая интересные рассказы и объяснения его, сами почтиничего не делали. Из-за того, что он не дал дежурному офицеру унятьшумевший класс, Ч. пришлось оставить корпус, и он всецело отдается стех пор литературе.

Началон свою деятельность в 1853 г. небольшими статьями в "СПб.Ведомостях" и в "Отечественных Записках", рецензиями ипереводами с английского, но уже в начале 1854 г. перешел в"Современник", где скоро стал во главе журнала. В 1855 г.Ч., выдержавший экзамен на магистра, представил в качестведиссертации рассуждение: "Эстетические отношения искусства кдействительности" (СПб., 1855). В те времена эстетическиевопросы еще не получили тот характер общественно-политическихлозунгов, который они приобрели в начале 60-х годов и потому то, чтовпоследствии показалось разрушением эстетики, не возбудило никакихсомнений или подозрений среди членов весьма консервативногоисторико-филологического факультета петербургского университета.Диссертация была принята и допущена к защите. Магистрант успешноотстаивал свои тезисы и факультет без сомнения присудил бы емуискомую степень, но кто-то (по-видимому — И. И. Давыдов,"эстетик" весьма своеобразного типа) успел настроить противЧ. министра народного просвещения А. С. Норова; тот возмутился"кощунственными" положениями диссертации, и степень не быладана магистранту. Литературная деятельность Ч. в "Современнике"на первых порах почти всецело была посвящена критике и историилитературы. В течение 1855—57 гг. появился ряд обширныхисторико-критических статей его, в ряду которых особенно выдающеесяместо занимают знаменитые "Очерки Гоголевского периода","Лессинг" и статьи о Пушкине и Гоголе. Кроме того, он в этиже годы со свойственной ему изумительнейшей работоспособностью инеобыкновенной писательской энергией дал журналу ряд меньшего объемакритических статей о Писемском, Толстом, Щедрине, Бенедиктове,Щербине, Огареве и др., многие десятки обстоятельных рецензий ивдобавок еще вел ежемесячные "Заметки о журналах". В конце1857 г. и начале 1858 г. вся эта литературная производительностьнаправляется в другую сторону. За исключением данной (1858) дляподдержки возникавшего симпатичного журнала "Атеней" статьио Тургеневской "Асе" ("Русский человек наrendez-vous"), Ч. теперь почти оставляет область критики и весьотдается политической экономии, вопросам внешней и внутреннейполитики и отчасти выработке философского миросозерцания. Этотповорот был вызван двумя обстоятельствами. В 1858 г. наступил весьмакритический момент в подготовке освобождения крестьян. Доброе желаниеправительства освободить крестьян не ослабело, но, под влияниемсильных связями своими реакционных элементов высшей правительственнойаристократии, реформа подвергалась опасности быть значительноискаженной. Надо было отстаивать проведение ее на возможно-широкихначалах. Вместе с тем надо было защищать один очень дорогой Ч.принцип — общинное землевладение, которое ему, с егофурьеристским идеалом совместной хозяйственной деятельностичеловечества, было особенно близко. Принцип общинного землевладенияприходилось ограждать не столько от элементов реакционных, сколько отлюдей, считавших себя прогрессистами — отбуржуазно-либерального "Экономического Указателя"профессора Вернадского, от Б. Н. Чичерина, от стоявшего тогда впервых рядах передового лагеря Катковского "Русского Вестника";да и в обществе к общинному землевладению относились с известнымнедоверием, потому что преклонение перед ним исходило отславянофилов. Подготовление коренных переворотов в русскойобщественной жизни и назревание коренного перелома вобщественно-политическом миросозерцании большинства передовой частинашей интеллигенции тоже отвлекали по преимуществу публицистическийтемперамент Ч. от литературной критики.

Годы1858—62 являются в жизни Ч. эпохой усиленных занятий надпереводом или, вернее, переделкой Миллевской политической экономии,снабженной обширными "Примечаниями", а также над длиннымрядом политико-экономических и политических статей. Из них выдаются:по вопросупоземельному и крестьянскому —статья по поводу "Исследования о внутренних отношениях народнойжизни и в особенности сельских учреждениях России" (1857, № 7);"О поземельной собственности" (1857, №№ 9 и 11); статья поповоду речи Бабста "О некоторых условиях, способствующихумножению народного капитала" (1857, № 10); "Ответ написьмо провинциала" (1858, № 3); "Обозрение мер, принятыхдо сего времени (1858) к устройству быта помещичьих крестьян"(1858, № 1); "Меры, принятые к ограничению помещичьей власти вцарствование императрицы Екатерины II, Александра I и Николая I"(1858, № 10); "По поводу статьи г-на Тройницкого "О числекрепостных людей в России"" (1858, № 2); "Онеобходимости держаться возможно умеренных цифр при определениивеличины выкупа усадеб" (1858, № 11); "Труден ли выкупземли" (1859, № 1); ряд обозрений журнальных статей покрестьянскому вопросу (1858, №№ 2, 3, 5; 1859, № 1); "Критикафилософских предубеждений против общинного владения" (1858, №12); "Экономическая деятельность и законодательство"(продолжение предыдущей статьи); "Материалы для решениякрестьянского вопроса" (1859, № 10); "Капитал и труд"(1860, № 1); "Кредитные дела" (1861, № 1). Повопросам политическим:"Кавеньяк" (1858, №№ 1 и 4); "Борьба партии во Франциипри Людовике XVIII и Карле X" (1858, №№ 8 и 9); "Тюрго"(1858, № 9), "Вопрос о свободе журналистики во Франции"(1859, № 10); "Июльская монархия" (1860, №№ 1, 2, 5);"Нынешние английские виги" (1860, № 12); "Предисловиек нынешним австрийским делам" (1861, № 2); "Французскиезаконы по делам книгопечатания" (1862, № 3). Когда"Современнику" было разрешено завести политический отдел,Ч. ежемесячно писал политические обозрения в течение 1859, 1860,1861и первых 4 месяцев 1862 г.; обозрения эти часто доходили до 40—50страниц. В 4 последних книжках за 1857 г. (№№ 9—12) Ч.принадлежит "Современное обозрение", а в № 4 за 1862 г. —"Внутреннее обозрение". К сфере непосредственно философскихработ Ч. относится только известная статья "Антропологическийпринцип в философии" (1860, №№ 4 и 5). Смешанный характер носитряд публицистически-полемическихстатей: "Г.Чичерин, как публицист" (1859, № 5), "Леность грубогопростонародья" (1860, № 2); "История из-за г-жи Свечиной"(1860, № 6); "Прадедовские нравы" (по поводу записокДержавина, 1860, №№ 7 и 8); "Новые периодические издания("Основа" и "Время", 1861, № 1); "О причинахпадения Рима. Подражание Монтескье" (по поводу "Историицивилизации во Франции" Гизо, 1861, № 5); "Непочтительностьк авторитетам" (по поводу "Демократии в Америке"Токвиля, 1861, № 6); "Полемические красоты" (1860, №№ 6 №7); "Национальная бестактность" (1860, № 7); "Русскийреформатор" (о "Жизни графа Сперанского" барона Корфа,1860, № 10); "Народная бестолковость" (о газете "День",1860, № 10); "Самозванные старейшины" (1862, № 3);"Научились ли!" (1862, № 4).

Какни интенсивна была эта поразительно плодовитая деятельность, Ч.все-таки не оставил бы такой важной отрасли журнального влияния, каклитературная критика, если бы в нем не создалась уверенность, чтонашелся человек, которому он спокойно может передать критическийотдел журнала. К концу 1857 г. если не для всей читающей публики, толично для Ч. обрисовалось во всю свою величину первостепенноедарование Добролюбова, и он, не колеблясь, передал критический жезлпервенствующего журнала двадцатилетнему юноше. Уже благодаря однойэтой проницательности, деятельность Добролюбова становится славнойстраницей в литературной биографии Ч. Но в действительности роль Ч. входе деятельности Добролюбова гораздо значительнее. Из общения с Ч.Добролюбов черпал ту обоснованность своего миросозерцания, тотнаучный фундамент, который при всей его начитанности не мог у негобыть в двадцать один, двадцать два года. Когда Добролюбов умер истали говорить о том огромном влиянии, которое Ч. оказал на молодогокритика, он в особой статье ("Изъявление признательности")протестовал против этого, стараясь доказать, что Добролюбов шел всвоем развитии самостоятельным путем уже потому, что он по талантувыше его, Ч. Против последнего в настоящее время едва ли кто станетспорить, если, конечно, не говорить о заслугах Ч. в сфереполитико-экономических вопросов, где он занимает такое крупное место.В иерархии главарей русской критики Добролюбов бесспорно выше Ч.Добролюбов выдерживает до сих пор самое страшное из литературныхиспытаний — испытание времени; его критические статьи читаютсяи теперь с неослабевающим интересом, чего нельзя сказать о большейчасти критических статей Ч. В Добролюбове, только что пережившемпериод глубокого мистицизма, несравненно больше страсти, чем у Ч.Чувствуется, что он свои новые убеждения выстрадал, и поэтому-то он ичитателя волнует больше, чем Ч., основным качеством которого тожеявляется глубочайшая убежденность, но очень ясная и спокойная,давшаяся ему без внутренней борьбы, точно непреложная математическаяформула. Добролюбов литературно злее Ч.; недаром Тургенев говорил Ч.:"Вы просто ядовитая змея, а Добролюбов змея очковая". Всатирическом приложении к "Современнику" — "Свистке",который восстановлял своей едкостью всех литературных противников"Современника", больше самого журнала, Ч. почти никакогоучастия не принимал; первенствующую роль в нем игралососредоточенно-страстное остроумие Добролюбова. Помимо остроумия, уДобролюбова вообще литературного блеска больше, чем у Ч. Тем не менееобщая окраска того идейного богатства, которое Добролюбов с такимблеском развертывал в своих статьях, уже потому одному не могла небыть отчасти результатом влияния Ч., что с первого дня знакомства обаписателя чрезвычайно привязались друг к другу и почти ежедневновиделись. Совокупная деятельность Ч. и Добролюбова придала"Современнику" огромное значение в истории прогрессивногодвижения в России. Такое руководящее положение не могло не создатьему многочисленных противников; очень многие с крайнимнедоброжелательством следили за возрастающим влиянием органа Ч. иДобролюбова на молодое поколение.

Сначала,однако, полемика между "Современником" и другими журналамишла в пределах чисто литературных, без особого обострения. Русский"прогресс" переживал тогда свой медовый месяц, когда, засамыми ничтожными исключениями, вся, можно сказать, интеллигентнаяРоссия была проникнута живейшим желанием сдвинуться с места иразногласия были только в деталях, а не в основных чувствах истремлениях. Характерным выражением этого единодушия может служитьто, что Ч. в конце 50-х годов около года был членом редакцииофициального "Военного Сборника". К началу 60-х годовсоотношение русских партий и единодушие прогрессивного движениязначительно видоизменяются. С освобождением крестьян и подготовкойбольшей части "великих реформ" освободительное движение и вглазах правящих сфер, и в сознании значительной части умеренныхэлементов общества получило законченность; дальнейшее следование попути перемен государственного и общественного строя начинало казатьсяненужным и опасным. Но настроение, во главе которого стоял Ч., несчитало себя удовлетворенным и все порывистее стремилось вперед. Вконце 1861 и начале 1862 г. общая картина политического положениярезко видоизменилась. Разразились студенческие беспорядки в спб.университете, усилилось польское брожение, появились призывающиемолодежь и крестьян к бунту прокламации, произошли страшныепетербургские пожары, в которых, без малейшего основания, но оченьупорно видели связь с нарождением в молодежи революционныхнастроений. Добродушное отношение к крайним элементам совершенноисчезло. В мае 1862 г. "Современник" был закрыт на 8месяцев, а 12 июня 1862 года был арестован Ч. и заключен вПетропавловскую крепость, где просидел около 2 лет. Сенат приговорилЧ. к 14 годам каторжной работы. В окончательной конфирмации срок былсокращен до 7 лет. 13 мая 1864 г. приговор был объявлен Ч. наМытнинской площади. Имя Ч. почти исчезает из печати; до еговозвращения из ссылки о нем обыкновенно говорилось описательно, какоб "авторе ОчерковГоголевского периода"или "авторе Эстетическогоотношения искусства к действительности"и т. п. В 1865 г. было разрешено 2-е изд. "Эстетическогоотношения искусства к действительности", но без имени автора("издание А. Н. Пыпина"), а в 1874 г. вышли "Основанияполитической экономии" Милля, тоже, как "издание А. Н.Пыпина", без имени переводчика и без "Примечаний".Первые 3 года своего пребывания в Сибири Ч. провел в Кадае, намонгольской границе, а затем был водворен на Александровский заводНерчинского округа. Во время пребывания в Кадае ему было разрешенотрехдневное свидание с женой и 2 маленькими сыновьями. Жилось Ч. вматериальном отношении сравнительно не особенно тяжело, потому чтополитические арестанты в то время настоящей каторжной работы ненесли. Ч. не был стеснен ни в сношениях с другими заключенными(Михайлов, польские повстанцы), ни в прогулках; одно время он дажежил в отдельном домике. Он очень много читал и писал, но всенаписанное немедленно уничтожал. Одно время на Александровском заводеустраивались спектакли, и Ч. сочинял для них небольшие пьесы."Арестантам из простых они мало нравились, вернее, даже и совсемне нравились: Ч. был для них слишком серьезен" ("НаучноеОбозрение", 1899, № 4). В 1871 г. закончился срок каторги и Ч.должен был перейти в разряд поселенцев, которым самим предоставлялосьизбрать место жительства в пределах Сибири. Тогдашний шеф жандармов,граф П. А. Шувалов, вошел, однако, с представлением о поселении Ч. вВилюйске. Это было значительным ухудшением его участи, потому чтоклимат на Александровском заводе умеренный, и жил там Ч. в общении синтеллигентными людьми, а Вилюйск лежит в 450 верстах за Якутском, всамом суровом климате, и в 1871 г. имел лишь 40 построек. Общество Ч.в Вилюйске ограничивалось несколькими приставленными к нему казаками."Пребывание Ч. в таком удаленном от цивилизованного мира пунктебыло тягостно; тем не менее он деятельно работал над разнымисочинениями и переводами. В 1883 г. министр внутренних дел граф Д. А.Толстой исходатайствовал возвращение Ч., которому для жительства быланазначена Астрахань. В ссылке он жил на средства, которые ему, в меруего скромнейших потребностей, присылали Некрасов и ближайшиеродственники.

С1885 г. начинается последний период деятельности Ч. Оригинального, несчитая предисловий к "Всемирной истории" Вебера, за этовремя Ч. дал немного: статью в "Русских Ведомостях" (1885)"Характер человеческого знания", длинную, всего менееблещущую поэтическими достоинствами поэму из древнекарфагенской жизни"Гимн Деве Неба" ("Русская Мысль", 1885, № 7) ибольшую статью, подписанную псевдонимом Старыйтрансформист(все другие работы и переводы астраханского периода подписаныпсевдонимом Андреев)— "Происхождение теории благотворности борьбы за жизнь"("Русская Мысль", 1888, № 9). Статья "СтарогоТрансформиста" обратила на себя внимание и многих поразила своейманерой: странно было в ней пренебрежительно-насмешливое отношение кДарвину и сведение Дарвиновской теории к буржуазной выдумке,созданной для оправдания эксплуатации рабочего класса буржуазией.Некоторые, однако, усматривали в этой статье прежнего Ч., привыкшегоподчинять все интересы, в том числе и чисто научные, целям борьбы заобщественные идеалы. В 1885 г. друзья устроили для Ч. у известногоиздателя-мецената К. Т. Солдатенкова перевод 15-томной "ВсеобщейИстории" Вебера. Эту огромную работу Ч. выполнял с изумительнойэнергией, переводя в год по 3 тома, каждый в 1000 страниц. До V томаЧ. переводил буквально, но затем стал делать большие сокращения вВеберовском тексте, который, вообще, ему очень не нравился своейустарелостью и узко-немецкой точкой зрения. Взамен выброшенного онстал прибавлять, в виде предисловий, ряд все разраставшихся очерков:"о правописании мусульманских и в частности арабских имен","о расах", "о классификации людей по языку", "оразличиях между народами по национальному характеру", "общийхарактер элементов, производящих прогресс", "климаты".К быстро последовавшему за первым 2-му изданию 1-го тома Вебера Ч.приложил "очерк научных понятий о возникновении обстановкичеловеческой жизни и о ходе развитии человечества в доисторическиевремена". В Астрахани Ч. успел перевести 11 томов Вебера. В июне1889 г., по ходатайству бывшего тогда астраханским губернатором князяЛ. Д. Вяземского, ему разрешено было поселиться в родном Саратове.Там он с прежней энергией принялся за Вебера, успел перевести ²/₃XII тома и, ввиду того, что перевод приходил к концу, стал подумыватьо новом грандиозном переводе — 16-томного "ЭнциклопедическогоСловаря" Брокгауза. Но чрезмерная работа надорвала старческийорганизм, питание которого шло очень плохо, вследствие обострениядавнишней болезни Ч. — катара желудка. Проболев всего 2 дня, Ч.в ночь с 16 на 17 октября 1889 г. скончался от кровоизлияния в мозг.Смерть его значительно содействовала восстановлению правильного кнему отношения. Печать различных направлений отдала дань уважения егообширнейшей и поразительно разносторонней образованности, егоблестящему литературному таланту и необыкновенной красоте егонравственного существа. В воспоминаниях лиц, видевших Ч. в Астрахани,больше всего подчеркивается удивительная его простота и глубокоеотвращение ко всему, что хотя бы отдаленнейшим образом напоминалопозу. С ним не раз пробовали говорить о перенесенных им страданиях,но всегда безрезультатно: он утверждал, что никаких особенныхиспытаний не перенес. В 1890-х годах было отчасти снято запрещение,лежавшее на сочинениях Ч. Без имени автора, как "издания М. Н.Чернышевского" (младшего сына), появились 4 сборникаэстетических, критических и историко-литературных статей Ч.:"Эстетика и поэзия" (СПб., 1893); "Заметки осовременной литературе" (СПб., 1894); "Очерки Гоголевскогопериода русской литературы" (СПб., 1890) и "Критическиестатьи" (СПб., 1895).

Опервой из значительных работ Ч. — "Эстетических отношенияхискусства к действительности" — до сих пор держитсямнение, что она является основой и первым проявлением того"разрушения эстетики", которое достигло апогея в статьяхПисарева, Зайцева и др. Это мнение не имеет никакого основания.Трактат Ч. уже по тому одному никак нельзя причислить к "разрушениюэстетики", что он все время заботится об "истинной"красоте, которую — правильно или нет, это уже другой вопрос —усматривает главным образом в природе, а не в искусстве. Для Ч.поэзия и искусство — не вздор: он только ставит им задачейотражать жизнь, а не "фантастические полеты". Напозднейшего читателя диссертация, несомненно, производит странноевпечатление, но не тем, что она якобы стремится упразднить искусство,а тем, что она задается совершенно бесплодными вопросами: что вышев эстетическом отношении — искусство или действительность, игде чаще встречается истинная красота — в произведенияхискусства или в живой природе. Здесь сравнивается несравнимое:искусство есть нечто вполне самобытное, главную роль в нем играетотношениехудожника к воспроизводимому.Полемическая постановка вопроса в диссертации была реакцией противодносторонности немецких эстетик 40-х гг., с их пренебрежительнымотношением к действительности и с их утверждением, что идеал красоты— абстрактный. Проникающее же диссертацию искание идейногоискусства было только возвращением к традициям Белинского, которыйуже с 1841—42 гг. отрицательно относился к "искусству дляискусства" и тоже считал искусство одной из "нравственныхдеятельностей человека". Лучшим комментарием ко всякимэстетическим теориям всегда служит практическое применение их кконкретным литературным явлениям. Чем же является Ч. в своейкритической деятельности? Прежде всего — восторженнымапологетом Лессинга. О лессинговском "Лаокооне" —этом эстетическом кодексе, которым всегда старались побивать наших"разрушителей эстетики", — Ч. говорит, что "современ Аристотеля никто не понимал сущность поэзии так верно иглубоко, как Лессинг". Вместе с тем, конечно, особенно увлекаетЧ. боевой характер деятельности Лессинга, его борьба со старымилитературными традициями, резкость его полемики и вообщебеспощадность, с которой он очищал авгиевы стойла современной емунемецкой литературы. В высшей степени важны для уяснениялитературно-эстетических взглядов Ч. и статьи его о Пушкине, писанныев тот же год, когда появилась диссертация. Отношение Ч. к Пушкину —прямо восторженное. "Творения Пушкина, создавшие новую русскуюлитературу, образовавшие новую русскую поэзию", по глубокомуубеждению критика, "будут жить вечно". "Не будучи попреимуществу ни мыслителем, ни ученым, Пушкин был человекнеобыкновенного ума и человек чрезвычайно образованный; не только затридцать лет, но и ныне в нашем обществе немного найдется людей,равных Пушкину по образованности". "Художнический генийПушкина так велик и прекрасен, что, хотя эпоха безусловногоудовлетворения чистой формой для нас миновала, мы доселе не можем неувлекаться дивной, художественной красотой его созданий. Он —истинный отец нашей поэзии". Пушкин "не был поэтомкакого-нибудь определенного воззрения на жизнь, как Байрон, не былдаже поэтом мысли вообще, как, например, Гете и Шиллер.Художественная форма "Фауста", "Валленштейна" или"Чайльд Гарольда" возникла для того, чтобы в ней выразилосьглубокое воззрение на жизнь; в произведениях Пушкина мы не найдемэтого. У него художественность составляет не одну оболочку, а зерно иоболочку вместе". Для характеристики отношения Ч. к поэзии оченьважна также небольшая статья его о Щербине (1857 г.). Будьсколько-нибудь верна литературная легенда о Ч., как о "разрушителеэстетики", Щербина — этот типичный представитель "чистойкрасоты", весь ушедший в древнюю Элладу и созерцание ее природыи искусства, — всего менее мог бы рассчитывать на его доброерасположение. В действительности, однако, Ч., заявляя, что ему"античная манера" Щербины "несимпатична", тем неменее приветствует встреченное поэтом одобрение: "если фантазияпоэта вследствие субъективных условий развития, была переполненаантичными образами, от избытка сердца должны были говорить уста, иг-н Щербина прав перед своим талантом". Вообще "автономия —верховный закон искусства", а "верховныйзакон поэзии: храни свободу своего таланта, поэт".Разбирая "ямбы" Щербины, в которых "мысль благородна,жива, современна",критик недоволен ими, потому что в них "мысль не воплощается впоэтическом образе; она остается холодной сентенцией, она вне областипоэзии". Стремление Розенгейма и Бенедиктова примкнуть к духувремени и воспевать "прогресс" не возбудило в Ч., как и вДобролюбове, ни малейшего сочувствия. Ревнителем художественныхкритериев Ч. остается и в своих разборах произведений нашихроманистов и драматургов. Он, например, очень строго отнесся ккомедии Островского "Бедность не порок" (1854), хотя вообщевысоко ставил "прекрасное дарование" Островского.Признавая, что сложные по основной мысли произведения бывают слабыдаже и в чисто художественном отношении", критик выдвигает напервый план "пренебрежение автора к требованиям искусства".К числу лучших критических статей Ч. принадлежит небольшая заметка(1856) о "Детстве и отрочестве" и "Военных рассказах"Льва Толстого. Толстой принадлежит к числу тех немногих писателей,которые сразу получили всеобщее признание и верную оценку; но толькоодин Ч. подметил в первых же произведениях Толстого необыкновенную"чистотунравственного чувства".Весьма характерна для определения общей физиономии критическойдеятельности Ч. его статья о Щедрине: он намеренно уклоняется отобсуждения общественно-политических вопросов, на которые наводят"Губернские Очерки", сосредоточивает все свое внимание на"чистопсихологическойстороне типов, представляемых Щедриным", стараясь показать, чтосами по себе, по своей натуре, герои Щедрина — вовсе ненравственные уроды: они стали нравственно-неприглядными людьми,потому что в окружающей среде никаких примеров истиннойнравственности не видели. Известная статья Ч. "Русский человекна rendez-vous ", посвященная Тургеневской "Асе",всецело относится к тем статьям "по поводу", где о самомпроизведении почти ничего не говорится и все внимание сосредоточенона общественных выводах, связанных с произведением. Главнымсоздателем этого рода публицистической критики в нашей литературеявляется Добролюбов, в своих статьях об Островском, Гончарове иТургеневе; но если принять во внимание, что названные статьиДобролюбова относятся к 1859 и 1860 гг., а статья Ч. — к 1858г., то к числу создателей публицистической критики надо будет отнестии Ч. Но, как уже было отмечено в статье о Добролюбове,публицистическая критиканичего общего не имеет с ложно приписываемым ей требованиемпублицистическогоискусства. И Ч.,и Добролюбов требуют от художественного произведения только одного —правды, а затем этой правдой пользуются для выводов общественногозначения. Статья об "Асе" посвящена выяснению того, что приотсутствии у нас общественной жизни только и могут выработаться такиедряблые натуры, как герой Тургеневской повести. Лучшей иллюстрацией ктому, что, прилагая к литературным произведениям публицистическийметод исследования их содержания, Ч. вовсе не требует тенденциозногоизображения действительности, может служить одна из последних (конец1861 г.) критических статей его, посвященная рассказам НиколаяУспенского. Казалось бы, рассказы Николая Успенского, в весьманепривлекательном виде рисующие народ, должны были бы возбудитьнеприятное чувство в таком пламенном демократе, как Ч. На самом делеЧ. горячо приветствует Успенского именно за то, что он "пишет онароде правду без всяких прикрас". Он не видит никакогооснования "утаивать перед самим собой истину ради мужицкогозвания" и протестует против "пресной лживости,усиливающейся идеализировать мужиков". В критических статьях Ч.много прекрасных страниц, в которых сказался и блестящий литературныйталант его, и большой ум. Но в общем ни критика, ни эстетика не былиего призванием. В "Полемических красотах" (1861) Ч. самсообщает, что с тех пор как он в начале 1858 г. отдался изучениюэкономических вопросов, он совершенно отстал от текущей журналистикии не читал даже "Русского Вестника" (в то время, наряду с"Современником", главный журнал наш). Литература внепосредственном смысле слова не захватывала Ч. всецело. Этимобъясняется то, что примыкающие к критическим статьям Ч.историко-литературные исследования его гораздо интереснее и ценнее.Говоря об историилитературы, Ч. имеет возможность говорить об общественныхнастроениях, о схемах общественной жизни, о философских системах, обисторических перспективах — и тут он у себя дома. В рядуисторико-литературных исследований Ч., первенствующее место занимают"Очерки Гоголевского периода". Это — поистинепрекрасная книга, которая с пользой и наслаждением читается и теперь.По отношению к разработке и уяснению хода истории новейшей русскойлитературы, "Очерки" занимают то же положение, как статьиБелинского — по отношению к истории нашей литературы XVIII ипервой трети ХIХ вв. Когда Ч. приступал к своей задаче — датьочерк развития литературных понятий, завершившихся деятельностьюБелинского, — это был еще вчерашний день и никому еще неприходило на ум систематизировать такие свежие события. Тем труднеебыла задача Ч., которому приходилось прокладывать первые просеки иставить путеводные вехи. Главной целью его было восстановить иукрепить исчезавшую память о Белинском, статьи которого былипогребены в старых журналах. Предварительно Ч. приходилосьвоссоздавать ряд литературных портретов тем же путем утомительнейшегоизучения старых журналов. Еще по отношению к Полевому и СенковскомуЧ. оказали известную помощь статьи Белинского об этих писателях; нолитературный облик Надеждина всецело создан Ч. Еще менее, конечно,имел Ч. в своем распоряжении материалов для воссоздания духовногооблика Белинского, если не считать устных рассказов Анненкова.Деятельность Белинского разработана у Ч. несколько односторонне: взятпо преимуществу Белинский последнего периода, когда он требовал,чтобы искусство отзывалось на запросы жизни. Эпизод консервативногопрославления "разумной действительности" затронутмимолетно; эпоха чисто-эстетических требований от искусстваразработана с меньшей детальностью. В общем, однако, Ч. дал широкую изахватывающую картину умственного движения, выразителем которого былБелинский.

Чернышевский-публициство всем блеске этого своего настоящего призвания сказался, главнымобразом, в своей политико-экономической деятельности. Ниже дан очеркэкономических идей Ч. и определено их значение в истории критикисовременного экономического строя; здесь же, для характеристики Ч.,как журналиста,необходимо отметить, что если он проявил в области экономикизамечательную силу чисто-научногоанализа, то этопроизошло как-то само собой, в силу свойств его крупного, широкообобщающего и тонко расчленяющего ума, искреннего в своем желаниипомочь бедствующим сердцам. Источник экономических работ Ч. —не в научных стремлениях, а в чисто публицистических, т. е. в желанииосветить определенным образом текущую злобу дня. Журнальные заметки,политические обозрения, статьи философские, экономические,политические — все это имеет одну цель: дискредитироватьбуржуазный строй, буржуазное миросозерцание, буржуазных общественныхи политических деятелей. Ему было чуждо то умиление, котороеохватывало людей старшего литературного поколения —"постепеновцев" 40-х годов — при виде искреннегостремления к серьезным реформам. Он не мог удовлетвориться тем, какему казалось, минимумом гражданских прав, которое давали готовившиесяреформы крестьянская и судебная. Отсюда насмешливое отношение кроссийскому "прогрессу", повергшее в недоумение дажеГерцена; отсюда вышучивание корифеев западноевропейского либерализма— Тьера, Гизо, Токвиля, Жюль-Симона и др. Для Ч., горячегопоклонника Луи Блана, это были люди, так или иначе прикосновенные кполитике Луи-Филиппа и к июньским дням 1848 г. Даже в окруженномореолом "освободителе" Италии Кавуре Ч. видел толькочеловека, враждовавшего с социалистом Гарибальди. Тем же воинствующими не знающим середины публицистом Ч. остается и в сфере философскихвопросов, которые его занимали лишь постольку, поскольку он видел вних средство противодействовать укреплению существующего строя.Исторически сложившиеся теогонические представления казались емуособенно важным препятствием на пути достижения всеобщего счастья.Прямо вступать с ними в борьбу было невозможно; поэтому он старалсявыдвинуть "антропологический принцип", т. е. представлениячисто человеческие, реальные, в основе которых лежат несверхчувственные начала, а общие всей материи свойства. В статье"Антропологический принцип в философии" Ч. является самымрешительным адептом материализма Фейербаха, Бюхнера и другихпредставителей этого учения, которое и в Европе переживало тогдавремя своего наибольшего владычества. Крайний материализм"Антропологического принципа" не замедлил вызвать протесты,даже со стороны П. Л. Лаврова. В общей печати статью, однако, несразу отметили. Раньше всех отозвался в "Трудах КиевскойДуховной Академии" молодой профессор философии Юркевич. Относясьс почтением к заслугам Ч., как талантливого журналиста, и вместе стем становясь на точку зрения философски-богословского идеализма,Юркевич старался показать скороспелость и необоснованность обобщенийЧ. Запрятанная в мало читаемом специальном органе, статья Юркевичапрошла бы незамеченной, если бы ее не извлек оттуда Катков. Онперепечатал в "Русском Вестнике", с величайшими похвалами,существеннейшие места из статьи Юркевича, снабдив их язвительнымвступлением. Нападение на Ч. было стремительное; чтобы отпарироватьего, Ч. разразился "Полемическими Красотами", первая частькоторых посвящена "Русскому Вестнику", а вторая —тоже принявшим сторону Юркевича "Отечественным Запискам".Враги литературной деятельности Ч. считали и считают "ПолемическиеКрасоты" Геркулесовскими столбами вульгарной резкости и"бесцеремонности". Действительно, "ПолемическиеКрасоты" несвободны от вульгарности; но относительно их резкостиследует сделать оговорку. Несомненно, автор резок и не стесняетсяпрямо заявить, что статья Грота об академии наук "неприлична",что Буслаев не должен подражать Якову Гримму, потому что "ведьто Яков Гримм, он каков бы там ни был, а все-таки человек оченьбольшого ума" и т. д. Но в этой резкости нет и тени того личногоэлемента, того личного раздражения и личных дрязг, которымидискредитируется литературный спор. Что касается бесцеремонности, тоесли отнестись к делу исключительно с формальной точки зрения, еетоже немало в "Полемических Красотах". Ч., например, прямозаявлял, что он не только не читал Юркевича, но и читать не станет,потому что заранее уверен, что это нечто вроде тех ученических"задач", которые дают семинаристам философского класса дляупражнения и которые он сам во множестве писал, когда учился всаратовской семинарии. Не в "бесцеремонности", однако,лежала психологическая причина этого много нашумевшего эпизода излитературной истории 60-х годов. Ч. умел относиться с полнымуважением к противникам. Так, со славянофилами он полемизировалсовершенно сдержанно не только в статьях 1856—58 гг.; в годпоявления "Полемических Красот" он отнесся с полнымуважением ко "Времени" Достоевского и Аполлона Григорьева.Да и в "Полемических Красотах" есть множество личныхкомплиментов по адресу тех самых журналистов и ученых, с идеямикоторых он полемизировал, — Каткова, Альбертини, Буслаева,Дудышкина. Все дело в том, что идеи "Антропологическогопринципа" казались Ч. до такой степени незыблемыми и верными насвоем постаменте точного знания, что возражения, которые шли издуховной академии, ему казались ребяческими, и он вполне искреннопредлагал Юркевичу несколько хороших книг для приобщения его "кпоследнему звену философии". Ч. был глубоко уверен, что тольконедомыслие и незнакомство с выводами новой свободной европейскоймысли, изложенными в "Антропологическом принципе", могутудерживать людей в лагере "схоластики" и "метафизики".В этой глубокой уверенности Ч. и сила, и слабость как самого Ч., таки того движения, которое происходило под его влиянием: сила, потомучто создавалось уже не просто "направление", а своего родановая религия, воодушевлявшая на борьбу с враждебными ей понятиями;слабость, потому что война с "отвлеченностью" и"метафизикой" вела к другой крайности — к очень ужэлементарной ясности, лишенной глубины и вдумчивости. Дляпоследователя Ч. нет трудных проблем, ни философских, ни нравственных— нет, следовательно, той жгучей борьбы сомнений, в горнилекоторой закаляли свой дух все великие искатели истины.

Оптимистическаявера, что все на свете "очень легко" устраивается придобром желании, составляет основу на половину утопического романа"Что делать?" (1862—63), который явилсязаключительным аккордом литературной деятельности Ч. В чистохудожественном отношении роман так слаб, что с этой стороны говоритьо нем сколько-нибудь серьезно не приходится. Сам автор в одной избесед своих с "проницательным читателем" прямо заявляет: "уменя нет ни тени художественного таланта". Если, впрочем,сравнить "Что делать?" с другими социальными утопиями, тороман Ч. не совсем лишен и литературных достоинств. Он читается безскуки, а изображению матери героини нельзя отказать в известнойрельефности. Самое неудачное — это утомительные беседы с"проницательным читателем", который третируется en canaille("Чья это грубая образина? Или прилизанная фигура в зеркале?"и т. п.).

Ср.о Ч.: А. В. Смирнов ("Русская Старина", 1890, т. 66); H. Г.Розанов (ib., 1889, т. 64); Пыпин (ib., т. 64); Палимпсестов("Русский Архив", 1890, I, 4); Духовников ("РусскаяСтарина", 1890, т. 67); К. Скальковский, "Наши общественныеи государственные деятели"; Никитенко ("Дневник", т.II); Фаресов ("Неделя", 1807); Евг. Соловьев ("НаучноеОбозрение", 1899, 4); К. Федоров ("Закаспийское Обозрение",1899); Пекарский ("Русское Богатство", 1890, 10).Полемическую литературу 60-х годов против Ч. см. в его "ПолемическихКрасотах". Н. Павлов ("Наше Время", 1861, 27); H.-ов("Библиотека для Чтения", 1862, 3); ст. в "РусскомВестнике" (1872, 1); Антонович ("Современник", 1865,3); Писарев, "Сочинения"; Страхов (Косица) в "Библиотекедля Чтения" (1865, 7, 8); Лесков ("Русская Речь",1863, 142); Бибиков, "Критические этюды" (1865); Ник.Соловьев, "Сочинения"; Цитович, "Что делали" в"Что делать" (Одесса, 1879); Волынский, "Русскиекритики"; Иванов, "История русской критики";Протопопов ("Русская Мысль", 1893, 4); Головин, "Русскийроман" (1897).

Какэкономист Ч. занимает выдающееся место в русской литературе.Принадлежа по своим воззрениям к школе так называемыхсоциалистов-утопистов, он подверг остроумной критике основныеположения господствовавшей в его время "манчестерской"школы политической экономии, оставаясь всегда самостоятельным,оригинальным мыслителем. Пользуясь крайне несовершенным"гипотетическим" методом, он тем не менее пришел коткрытиям, которыми предвосхитил многие выводы творцов научногосоциализма, опубликовавших свои главные труды в то время, когдалитературная деятельность Ч. уже прекратилась. Блестящая критикапринципа разделения труда, так называемого закона Мальтуса, значениянаемного труда и соперничества в современном производстве, влияниятехнического прогресса на положение рабочего класса напоминает лучшиестраницы "Капитала" К. Маркса, вышедшего в свет на 6 летпозже "Очерков из политической экономии" Ч. [Ранниепроизведения К. Маркса и Родбертусане были известныЧ., как и большинству экономистов того времени.]. Недаромавторитетнейший представитель научного социализма, которого никак ужнельзя обвинять в склонности расточать незаслуженные похвалы,отозвался о Ч., как о "великом русском ученом и критике,мастерски осветившем банкротство буржуазной экономии"(предисловие ко 2 изданию I тома "Капитала"). Своиэкономические воззрения Ч. изложил в ряде статей, помещенных в"Современник" с 1857 по 1862 г., но главным образом в"Примечаниях" к первой книге русского перевода "Основанийполитической экономии" Милля и в "Очерках из политическойэкономии", представляющих собой критическое изложение остальныхкниг Милля ("Современник", 1860—61). Те исключительнопублицистические цели, которые преследовал Ч., приступая к изданиюперевода Милля со своими дополнениями, были достигнуты им вполне:чрезвычайно ясное изложение предмета, необыкновенно удачные примеры,рассеянные в изобилии блестки остроумия и сарказма, уменьепредставлять в удобопонятной форме самые запутанные экономическиепроблемы, горячая любовь к народу — все это создало "Очеркам"очень большую популярность и сделало их надолго настольной книгойрусской интеллигенции. Вместе с тем за ними следует признать иогромное научное значение. Подобно тому как в "Капитале"Маркс дает научное обоснование социализму, исходя из законов развитиякапиталистической формы производства, так Ч. стремится обосноватьсвой социалистический идеал, исходя из основных принциповклассической экономии. По мнениюЧ., в теорииСмитовой школы есть элементы совершенно справедливые. Классическаяэкономия вполне убедительно доказала, что человек работает с полнойуспешностью лишь тогда, когда он пользуется всеми плодами своеготруда, и что принцип сочетания труда и характер улучшенныхпроизводительных процессов требует производительной единицы оченьзначительного размера, заключающей в себе много разнородныхпроизводств. Чем обширнее размеры производства — говорит Ч. водной из своих критических статей ("Современник", 1857, 5,"Заметки о торговле"), — тем дешевле стоимостьпроизведений; поэтому большие капиталисты подавляют мелких, которыестановятся наемными рабочими, а соперничеством между последними всеболее и более понижается заработная плата. С одной стороны,появляются тысячи богачей, с другой — миллионы бедняков. Пороковому закону безграничного соперничества, богатство первых должновсе возрастать, сосредоточиваясь все в меньшем и меньшем числе рук, аположение бедняков должно становиться все тяжелее и тяжелее.Необходимо должна возникнуть идея о "союзном пользовании ипроизводстве". Таким образом, Ч. проникв самую глубькапиталистического строя, поняв, что основная характеристическаячерта его заключается в производстве при помощи наемного труда и чторазвитие его выражается в концентрации производства и экспроприациипроизводителя. Общий ход аргументации Ч. сводится к следующему.Продукт возникает из сочетания трех основных элементов: материала,сил природы и труда. Труд — единственный элемент производства,лежащий в организме самого человека; поэтому с человеческой точкизрения весь продукт обязан своим возникновением труду; стало быть,весь он должен составлять принадлежность того самого организма,трудом которого создан. С субъективной стороны, труд есть функцияизвестных органов человека и, как всякая функция, приноситнаслаждение тому органу, которым совершается. Если труд в настоящеевремя является бременем для рабочего, то это происходит, "впротивность его натуре", от влияния обстановки труда, котораявезде чрезвычайно неблагоприятна. Труд, обращенный на производствопредметов, пригодных для поддержания нового производства, выгоден дляобщества, потому что он увеличивает благосостояние общества; трудубыточен, если он производит продукты, непригодные для веденияпроизводства. В свою очередь продукты выгодного труда (развитыефизические, умственные или нравственные силы человека, хорошийобщественный порядок, орудия производства, материалы производства,предметы, пригодные на потребление работников) должны обращаться напроизводительное потребление. Достигают ли они такого назначения —это зависит от разных условий и обстоятельств, из которых важнейшим инаиболее постоянным бывают общественные учреждения (законы). Та частьпродуктов выгодного труда, которая действительно идет на потреблениепроизводительное, называется капиталом. Следовательно, капиталсоставляет только видоизменение труда и не имеет ни малейшейнезависимости от труда, который один и создает, и сохраняет его.Всякая претензия приписывать капиталу не только преобладание надтрудом, но хотя бы какую-нибудь самостоятельность, должна считатьсяуклонением от нормального экономического порядка. Школа Смитаполагает, что капитал образуется "сбережением", между темкак в сущности гораздо сильнее сбережения тут действуетпроизводительное потребление. Страна поддерживает и увеличивает своеблагосостояние только постоянным продолжением и развитием выгодноготруда. Увеличить производство страны, служащее основанием ееблагосостоянию, можно следующими способами: усовершенствованиемпроизводительных процессов; сокращением непроизводительногопотребления и перенесением рабочих сил от убыточного труда квыгодному; доставлением работнику возможности обращать на домашниеизделия те небольшие промежутки времени, которые остаются у негосвободными от занятия коренным его промыслом; возбуждением большейэнергии в труде, пропорциональной достоинствам общественныхучреждений и размеру доли продукта, поступающей в руки работника.

Переходяк вопросу о сотрудничестве и не довольствуясь изложением Милля,игнорирующего те именно стороны разделения труда, которые касаются"производящего работника", Ч. дает блестящий анализ влиянияразделения труда на рабочего в физиологическом и экономическомотношениях и приходит к выводу, что высокое разделение труда принынешнем порядке производства, когда каждый работник вечно остаетсяпри одной и той же частице дела, ведет к порче организма у огромногобольшинства работников, находящихся при процессахусовершенствованного производства; за исключением немногихработников, вся остальная масса должна подвергаться сокращениюрабочей платы соразмерно совершенствованию производительных операций.В то же время разделение труда необходимо для возрастанияпроизводства, т. е. для человеческого благосостояния. Как выйти изэтого затруднения? Дело в том, что разделение труда само по себенисколько не противоречит требованиям гигиены, и если оно в настоящеевремя гибельно действует на здоровье рабочих, то в этом виноватанеблагоприятная обстановка, в которой осуществляется разделениетруда. Самый принцип разделения занятий носит в себе тенденцию ксочетанию разнообразных занятий в деятельности одного работника: онведет к этому, упрощая операции до того, что исчезают все невыгоды ипотери, которыми задерживается сочетание разных занятий в круге работодного лица при недостаточном развитии разделения занятий; ни одна извыгод высокого разделения занятий не утрачивается, ни одна из невыгоднераздельности занятий не возвращается поочередным переходом одногоработника от одной из упрощенных операций усовершенствованногопроизводства к другой. Если бы была принята форма производства,допускающая поочередный переход от одного занятия к другому, то"сбережение и укрепление здоровья в работнике, производимоеразнообразием занятий, составило бы громадный выигрыш дляпроизводства... Работник мог бы переходить по временам года отземледельческого труда к фабричному, и наоборот". Когдапроизводство совершенствуется до того, что требует ведения в широкомразмере, для него становится недостаточным одно то условие, чтобыработник был свободен. Хозяину становится невозможным одномуусмотреть за постоянно возрастающим числом работников, заподробностями дела, принимающего громадную величину. Выгодой делатребуется другая форма труда, более заботливая, более добросовестная.Нужно, чтобы каждый работник имел побуждение к добросовестному трудуне в постороннем надзоре, а в собственном своем расчете; нужно, чтобывознаграждение за труд заключалось в самом продукте труда, а не вкакой-нибудь плате. Это применимо одинаково как к земледелию, так и кфабричной промышленности.

Регуляторомпроизводства является, по теории Смитовой школы, соперничество. Ч.утверждает, что принцип соперничества не может считаться всеобщимпринципом экономической деятельности. Принцип этот, который всущности представляет только одну из форм экономического расчета,стал господствовать лишь с недавнего времени, но и при существующемэкономическом строе можно установить правило: где покупателемявляется коммерческий человек, там условия сделки определяютсясоперничеством; где покупщиком бывает потребитель, там условиясделки, вообще, подчиняются обычаю. Поэтому "смешно слышатьтолки рутинных политэкономов о необходимости и неизбежностисоперничества". Помимо этого, соперничество "далеко непредставляет удобств, требуемых теорией науки". "Кореннойнедостаток соперничества — тот, что нормой расчета оно берет несущность дела, а внешнюю принадлежность его (не стоимость, а цену)".Вследствие этого происходит "шаткая связь выручки с успешностьюдела", что является "прямым отвлечением человека от охоты кулучшениям". Из этого недостатка вытекает и другой: "человеквыигрывает при соперничестве не только от успешности своей работы, нои от неуспешности работы других". Производитель трудится впотемках, наудачу, не зная ни того, сколько товара нужнопотребителям, ни того, сколько товара работается другимипроизводителями. Вследствие этого производство идет шатко,потребление колеблется между безрасчетной расточительностью (когдатовара заготовлено слишком много и цена его падает) инедостаточностью снабжения; происходят кризисы. Для устранения этихнедостатков соперничество должно быть заменено "высшей формойэкономического расчета. Если бы производители работали на себя, онисоображали бы не случайную принадлежность продукта — цену(потому что главная масса продуктов вовсе и не пошла бы на рынок), акоренные элементы дела: мы располагаем известным количеством рабочеговремени и рабочих сил; в какой пропорции выгоднее всего для насраспределить эти силы, это время между разными производителями наудовлетворение разных своих надобностей?" Осуществление этойформы экономического расчета, требуемой теорией, мыслимо лишь приналичности "точного счета общественных сил и потребностей",а для этого, в свою очередь, требуется "изменение формпроизводства": точный счет общественных сил и потребностейвозможен только тогда, когда каждому потребителю известна точнаястоимость потребляемого продукта, а для этого необходимо, чтобыпотребитель продукта был и его хозяином-производителем; с другойстороны, успешность труда требует сотрудничества многихпроизводителей. Стало быть, "требуется соединение множествалюдей, в котором каждый участник по труду был бы соучастником в правехозяйства". Анализ рабочей платы, прибыли и заработной платы,сделанный Миллем согласно теории классической школы, Ч. считает, вобщем, удовлетворительным, но он идет гораздо дальше Милля в своихвыводах и приходит к резкой критике самого принципа "трехчленногораспределения продукта". Принимая теорию фонда рабочей платы, Ч.находит, что величина рабочей платы может быть удовлетворительна лишьпри отсутствии наемного труда. Тенденции рабочей платы к падениювытекает, по мнению Ч., из трех причин, которые кроются в самыхсвойствах существующего экономического устройства. Первая причина:"число людей, занимающихся неземледельческими отраслямипромышленности или ничем не занимающихся, растет слишком быстросравнительно с числом землепашцев". Вторая причина: "слишкоммногие из земледельческих улучшений, нужных для благосостояния нации,не представляют достаточной выгоды капиталисту". Этими двумяпричинами объясняется недостаточность земледельческого продукта, авместе с тем и недостаточность рабочей платы, в которой главнуюстатью составляет продовольствие. Поэтому Мальтус, приписывающийнищету рабочего класса закону природы, вытекающему из несоответствиямежду возрастанием производительности земли и размножением населения,глубоко ошибается. Допуская, что население, как утверждает Мальтус,удваивается в 25 лет, т. е. возрастает ежегодно на 3%, Ч. доказываетматематическими выкладками, что при таком возрастании населения нуженгодичный размер усовершенствования земледельческого производствавсего лишь на ¹/₁₁%или на 2¹/₇%в 25лет, что вполне достижимо и при нынешнем состоянии земледельческойтехники. Но люди, по самому устройству организма, едва ли могли быразмножаться с быстротой более 2% в год, по периодам удвоения менеечем в 35 лет. Процент рождений, необходимый для такой быстротыразмножения, изнурителен для организма женщины и, по мере улучшенияобщественных отношений и домашнего быта, должен уменьшаться безмалейшего стеснения органических влечений человека. Третья причина,ведущая к падению рабочей платы, вытекает из закона обратнойпропорциональности величины прибыли к размеру заработной платы:прибыль "стремится поглотить весь фонд рабочей платы иостанавливается в таком стремлении лишь материальной невозможностьюдля работника существовать иначе, как при известной величине рабочейплаты" [По поводу теории, рассматривающей прибыль каквознаграждение из продукта трудаза"воздержание", за "отсрочку личного потребления",Ч. замечает, что воздержание есть нравственное качество, добродетель,не имеющая никакой общей меры с трудом. Нормальное вознаграждение за"отсрочку личного потребления" состоит в сознанииблагоразумности такого образа действий и в том, что сохранение вещи,потребить которую не нужно человеку ныне, дает ему средство потребитьее завтра, когда это потребление будет ему нужно.]. Рента, в своюочередь, "играет относительно прибыли и рабочей платы точнотакую же роль, какую прибыль играет относительно рабочей платы: рентазахватывает все больше и больше из части продукта, остающейся наприбыль и рабочую плату". Какое же влияние оказывает низкаярабочая плата на производство? Теория говорит, что успешность трудазависит от качеств работника; но хорошие качества обуславливаются учеловека благосостоянием; следовательно, при трехчленном деленииработник не может быть хорош. Теория, далее, говорит, что прибыльдолжна служить возбуждением к деятельности и бережливости; "притрехчленном же делении прибыль постоянно развивается до степениизлишества, повергающей человечество в праздность и мотовство".Таким образом, общественный интерес требует устранения самогопринципа трехчленного деления продукта. Каково же наивыгоднейшеераспределение продуктов? Оно состоит в том, чтобы "пропорцияценностей, принадлежащих каждому члену общества, как можно ближесоответствовала средней цифре, даваемой отношением между суммойценностей, находящихся в данном обществе, и числом членов, егосоставляющих". Это может быть достигнуто только при устранениинаемного труда ("Современник", т. LXXIX, ст. "Капитали труд"). Меновая ценность товаров, количество которых можетбыть увеличиваемо по произволу, определяется уравнением снабжения изапроса, совершающимся посредством элемента, называемого стоимостьюпроизводства. Эта стоимость слагается из меновой ценности труда,употребленного на предмет, и прибыли на этот труд. Таковагосподствующая теория. Но, замечает Ч., ценность имеет только товар,труд же не может быть товаром, так как он составляет нераздельноецелое с самой человеческой личностью, которая не может быть предметомкупли и продажи. Следовательно, в определении стоимости производстваслово "ценность" (труда) должно быть отброшено; останетсятолько коренное понятие о количестве труда. Таким образом, при томэкономическом строе, когда труд не выносился бы на рынок, стоимостьпроизводства определялась бы прямо количеством труда, необходимого напроизводство продукта. Понятие меновой ценности превратилось бы впонятие внутренней ценности. Это дало бы возможность определить, вкакой пропорции должны быть распределены производительные силы поразным занятиям, для наилучшего удовлетворения надобностей человека.Производство определялось бы прямо потребностями общества, причемнетрудно было бы различать в экономической жизни нужное от ненужного,убыточное от выгодного. Это не значит, что обмена совсем бы не было:"теория требует, чтобы в каждой группе производителей главнаямасса продуктов производилась на внутреннее потребление самой этойгруппы; а если затем некоторая часть продукта обменивается, этоничему не мешает, напротив, может быть очень полезно". Товарыобменивались бы по внутренней ценности. Ошибка экономистов, по мнениюЧ., состоит в том, что они отделяют меновую ценность от внутренней,не будучи в состоянии представить себе систему быта, которая была бывыше трехчленного деления продукта. Они избегли бы этой ошибки, еслибы обратились мыслью от частного хозяйства отдельных лиц кнациональному хозяйству. "Для целой нации потребители ипроизводители одно и то же; рабочая плата, прибыль и рента сливаютсяв одно целое, в продукт национального труда... Только односторонняя иузкая привычка забывать о национальной или общечеловеческой точкезрения, по увлечению ходом дел в частном хозяйстве, могла заставитьгосподствующую теорию ограничиваться поверхностным понятием остоимости труда и производства для нанимателя-капиталиста".

Изизложенного не трудно догадаться, с какими идеями должен былвыступить Ч. в вопросе об освобождении крестьян. Как сторонникпринадлежности орудий труда производителю, он должен был высказатьсяза наделение крестьян землей; как сторонник общественной формыпроизводства, он не мог не настаивать на сохранении общинногоземлевладения. И действительно, в ряде замечательных по остроумию иубедительности статей, составивших эпоху в русской литературе покрестьянскому вопросу и послуживших краеугольным камнем для всегопоследующего развития взглядов на общинное землевладение, оннастаивает на той мысли, что там, где существует общинное владениеземлей, эта форма должна быть сохранена во что бы то ни стало; тамже, где существует личное владение, следует стараться путемразъяснений и примеров побудить население перейти к этой формеземлевладения. Сохранение земельной общины есть единственное средствоспасти русских крестьян от обращения в пролетариев. Основываясь нафактах аграрной истории Англии и Франции, он предвидит, что через25—30 лет, вследствие роста населения и развития торговли ипромышленности, потребуется усиление производительности землипосредством вложения в нее крупных капиталов. Силой вещей кземледелию будут привлечены капиталисты, и у нас водворится системафермерства. Мелкие собственники не в состоянии будут выдержатьконкуренцию с крупными фермерами и вынуждены будут продать своиучастки, обратившись в наемных работников. "И вот тогда общинноевладение спасет крестьян: соединяясь в товарищества, они найдут усамих себя нужные средства для расширения хозяйства и нужный размерполей". В отношении сельскохозяйственных улучшений общинномувладению должно отдать бесспорное преимущество перед мелкойсобственностью и фермерством: мелкий собственник совсем не можетвводить у себя дорогостоящих улучшений, фермер же по истечении срокасвоего контракта теряет всю сумму произведенных им улучшений, тогдакак общинник при переделе может потерять только часть их; приобщинном владении можно, притом, установить принцип вознаграждения запроизведенные улучшения. Философские предубеждения против общины тожене выдерживают критики: эта форма землевладения есть та третьястадия, наступление которой представляется необходимым в силулогического развития аграрных отношений согласно Гегелевской триаде.Для достижения этой третьей стадии нет, однако, надобности непременноиспытать вторую (частная собственность): отсталый народ, пользуясьопытом и наукой передовых, может подняться с низшей степени развитияпрямо на высшую; средние степени достигают в этом случае толькотеоретического бытия. Существующая форма общинного владения (синдивидуальным производством) должна будет со временем заменитьсявысшей формой — коллективным производством: перваяпредотвращает пролетариат, вторая, кроме того, содействует иулучшению производства. На каких же условиях должно состоятьсянаделение крестьян землей при освобождении? Если стоять на строгоюридической почве, то помещик не вправе требовать выкупа за землю:ценность имения с барщинным трудом определяется исключительно тойчастью его, которая находится в личном пользовании помещика;следовательно, с переходом к крестьянам земли, находящейся в ихпользовании, ценность поместья нисколько не уменьшается. Что касаетсяоброчных имений, то там оброк вообще вытекал из нарушения законныхоснований крепостного права. Во всяком случае, при исчислениивыкупной суммы необходимо держаться умеренных цифр: обязательства,лежащие на земле, должны быть не очень велики сравнительно с доходомот нее. Принимая во внимание, что личный труд крестьянина не подлежитвыкупу и что за основание расчета следует взять не весь доход,получаемый помещиком от поместья, а только ту часть, которую онтеряет вследствие освобождения, Ч. приходит к заключению, что всреднем выкуп не должен превышать 49 руб. 5 коп. на душу или 532 млн.руб. для всей России. С такой суммой справиться нетрудно: онасоставляет не более ¹/₅части годичного дохода, доставляемого русским сельскохозяйственнымпроизводством. Выкуп должен быть произведен немедленно: повышение ценна землю, понижение заработной платы, соперничество более крупныхпокупщиков, ослабление сознания о неизбежной принадлежности земликрестьянам, — все это может потом сильно затруднить выкуп. Извсех возможных способов выкупа Ч. находил наиболее справедливымпринятие государством всех расходов на себя, потому что отосвобождения крестьян с землей выигрывает вся нация.

Л.С. З.

{Брокгауз}

Чернышевский,Николай Гаврилович (дополнение к статье)

—В 1905—06 гг. вышло в свет в СПб. в 10 томах(последний в 2 ч.) "Полное Собрание Сочинений Ч.". Впоследнем томе хорошо составленная библиография книг и статей о Ч.См. воспоминания о Ч. Короленко в "Русск. Богатстве" (1904,11, и 1905, 6); П. Николаев, "Личные воспоминания о пребыванииН. Г. Ч. на каторге" (Москва, 1906); К. Федоров, "Жизньвеликих людей. Н. Г. Ч." (2 изд., СПб., 1905); М. Лемке,"Политические процессы М. Михайлова, Д. Писарева и Н. Ч."(СПб., 1907), где подробно по архивным материалам изложен процесс Ч.,и доказано, что у сената не было никаких данных для признания Ч.виновным.

В.В—в.

{Брокгауз}

Чернышевский,Николай Гаврилович

Содержание:I. Биографический очерк. — II. Ч. — философ. — III.Ч. — экономист. — IV. Ч. — историк и политик. —V. Ч. — литературовед и писатель.

I.Биографическийочерк.

Чернышевский,Н. Г. (1828—1889) — великий ученый и критик, публицист иреволюционер. Род. в семье протоиерея в г. Саратове, образованиеполучил в духовной семинарии, а затем в Петербургском университете наисторико-филологическом факультете. Хотя Ч. был мальчиком религиозными много читал Минеи Четьи, но духовное воспитание и образование егосовершенно не удовлетворяло. Общественные вопросы очень рано овладелипытливым и глубоким умом будущего революционера, хотя в юности онмечтал о карьере ученого. С детских лет Ч. наблюдал противоречияинтересов крестьянства и самодержавно-крепостнического государства.Большое влияние на его развитие оказывали непосредственные наблюдениянад забитым народом и над ничтожеством власть имущих. Он возмущалсятем, что самодержавие превратило русский народ в жалкую нацию рабов.Юноша рано пристрастился к светскому чтению, увлекаясьсвободолюбивыми идеями Пушкина, Белинского, Герцена, Ж. Санд, Шиллераи др. В ун-т Ч. прибыл тихим почтительным юношей, но в нем уже былисильны элементы революционного мировоззрения крестьянской демократии,хотя еще не осознанные и не оформленные. В ун-те Ч. постиг вершины иглубины европейской мысли. Особенное влияние имели на негофранцузские материалисты 18 века, а также Гегель, Прудон, Луи Блан,Леру, Консидеран, Фурье, Сен-Симон, Гизо, А. Смит, Рикардо и др.;решающее же значение принадлежало Л. Фейербаху, материалистическаяфилософия которого в домарксовский период была самой революционной. Вработах этих ученых и революционеров Чернышевский находил для себяответ на волновавший его вопрос, как совершится переход России отфеодализма к капитализму — прусским путем или революционнымамериканским. Классовая борьба вокруг этой основной проблемы эпохиформировала и оттачивала мировоззрение Ч..Огромную рольсыграли и революционные события в Европе 1848. Ч. жадно следил заперипетиями борьбы, всегда радуясь победам революции. В двадцать летЧ. определился как убежденный республиканец-демократ с глубокими ипрочными симпатиями в "сторону социализма". Однако напервых порах он жил наивной мыслью, что наследственная неограниченнаямонархия "должна стоять выше всех классов и собственно созданадля покровительства утесняемых, а утесняемые — это низшийкласс, земледельцы и работники"... ее "обязанность состоитв том, чтобы всеми силами приготовлять и содействовать будущемуравенству... не формальному, а действительному равенству этогосословия с другими высшими классами, равенству и по развитию и посредствам жить и по всему". Такую монархию Ч. считал все жевременной, переходной, объявляя себя "партизаном социалистов икоммунистов и крайних республиканцев" (см. Дневник Ч. 1848, вкниге Литературное наследие, т. I, стр. 276 и 277). В это время онбыл недоволен Гегелем за его философию "удаления от бурныхпреобразований, от мечтательных дум об утопиях, die zarte Schonungdes Bestehenden (заботливая охрана существующего. — В.П.)(Дневник 1849,там же, стр. 380). В 1850 Ч. уже стоял за уничтожение монархии, зареволюцию, которую должны совершить широкие народные массы,крестьянство, — его не смущали ни трудности революции, ни еезигзаги, ни кровь и беспощадность. В мае 1850, когда в Европепобедила реакция, а русское самодержавие, опасаясь революции у себя,усилило свой и без того страшный гнет, революционное настроение Ч.крепнет. Он вырабатывал план вооруженного восстания, мечтал о тайномпечатном станке, о подложных манифестах, прокламациях, обосвобождении крестьян, роспуске армии и т. д. Весной 1850 Ч. окончилун-т. В январе 1851 получил место преподавателя словесности вСаратове. В 1853 женился, — вступая в брак, предупредил своюневесту, что в России "скоро будет бунт," и он "будетнепременно участвовать в нем"... Его "не испугают ни грязь,ни пьяные мужики с дубьем, ни резня". Его не остановит нитюрьма, ни каторга, ни смерть. Жизнь в захолустном Саратове быстростала тяготить Ч. В 1853 он переехал в Петербург, первое время жилслучайными литературными заработками и даже корректурой. Некотороевремя преподавал в кадетском корпусе. Мечтая об ученой карьере ипрофессорстве, Ч. с осени стал сдавать магистерские экзамены и вскореподал свою знаменитую диссертацию "Эстетические отношенияискусства к действительности". Блестяще защитив ее, Ч. однако неполучил профессорской кафедры, долго даже не получал звания магистра.В своей диссертации молодой ученый, несмотря на политические условияи цензуру, сумел развить революционные основы своих взглядов,разбивая идеалистическое мировоззрение и выдвигая на первый планматериалистическую философию Л. Фейербаха. Хотя спор шел о вопросахэстетики, но друзья и враги Ч. прекрасно понимали, что дело тут не вискусстве, не в философии, а в путях развития общества. Диссертациябыла полна жажды жизни, кипучей работы. С декабря 1855 и в течениевсего 1856 в "Современнике" печатались "Очеркигоголевского периода русской литературы". Очерки были насыщенытеми же идеологическими и политическими установками, что идиссертация. В них Ч. восстанавливал революционные заветы Белинского,которого старались опошлить либерально-дворянские идеологи. Эти двеработы, боевые, вызывающие, страстные, сразу выдвинули Ч. напередовые позиции как идеолога и руководителя революционнойдемократии, как идеолога крестьянской революции. С этого времени Ч.становится политическим руководителем "Современника",становится в центре общественного движения. Одни его поносят, другиеему рукоплещут. Герцен, не поняв политического смысла нападок"Современника" на так называемую обличительную литературутого времени, поместил в "Колоколе" статью "Verydangerous", статью грубую, злую, в корне ошибочную, бросающуютень на политическую деятельность сотрудников журнала, которые якобынаходятся под "наитием цензурного триумвирата". В связи сэтим делом летом 1859 Ч. ездил к Герцену в Лондон, но примирения непроизошло. Ч. остался на своих позициях, Герцен сделал печатнонесколько невразумительных объяснений, что он не имел намерениямарать политическое лицо противной стороны.

Ч.не был ученым старого академического типа, замкнутым в свою науку,оторванным от жизни. Он был революционер и политик, и рее наукиинтересовали его как средство, помогающее разрешать политическиезадачи. У Чернышевского была "общая норма для оценки всехфакторов общественной жизни и частной деятельности — “благочеловека”, — но эта формула указывает только цель, а недает готовых средств к ее достижению". Отысканию этих "средствк достижению" служили сама жизнь и его занятия философией,экономикой, историей, литературой и т. д. Этому было подчинено все.Философия Фейербаха, совершенно недостаточная, чтобы обосноватьмировоззрение и программу пролетарского революционера, революционеру— крестьянскому демократу — давала известную возможностьобосновывать его программу, его мировоззрение. Мир существуетнезависимо от человеческого сознания. Сверхъестественного мира нет.Человек — продукт этого мира, он еще не знает мира, ночеловеческому познанию о нем нет границ. Человек завоюет мир. Бытиеопределяет сознание, но не наоборот. Чернышевский понимал, чтонедостаточно объяснять мир, дело "заключается в том, чтобыизменить его". И он предсказывал пришествие людей, которые,выработав новые философские принципы, сумеют обеспечить "торжествоновых принципов", т. е. революции и социализма. Отстаиваяматериалистическое мировоззрение, Ч. подчеркивал, что материализмслужит революции, а всякий поворот к идеализму есть измена делуреволюции. Установив, что мир можно изменить и человек может и долженего изменить согласно своим "нормальным" стремлениям, Ч. вобласти политической экономии стал определять тот хозяйственныйпорядок, который отвечал его взгляду на социалистическое общество. Итут Ч. вслед за своим учителем впадал в исторический идеализм. Ч.очень хорошо видел и понимал классовую борьбу, дал изумительные,яркие картины этой борьбы, но, впадая в идеалистические ошибки, он несмог установить связи этой борьбы с развитием производительных сил,он апеллировал к абстрактному принципу "нормального"человека и его "нормальных потребностей", часто теряяисторическую точку зрения. В своих политико-экономических воззренияхЧ. шел от классической политической экономии А. Смита, Д. Рикардо иучения социалистов-утопистов Сен-Симона и Фурье. Критическиперерабатывая их, Ч. с наибольшей полнотой и ясностью свои воззренияв этой области изложил в примечаниях к Миллю. Теорию А. Смита онсчитал определенно буржуазной. Он пытался создать экономическуютеорию социалистического общества, построенного на началахколлективной собственности, коллективного производства и потребления.Он признавал, что капиталистический строй высоко поднял развитиепроизводительных сил общества, исторически был неизбежен, но"экономическая история движется к развитию принципатоварищества". Для дальнейшего прогресса, общества необходимообъединить в одних руках землю, капитал и труд. Капитализм далсвободу личности, но эта свобода существует юридически, но непрактически. Полная свобода личности и ее благо могут бытьдостигнуты, когда будут уничтожены вредные действия капитализма,"коренящиеся в самом принципе, в самой логике соперничества".А они могут быть устранены, когда будет устранен самый принцип.Пройдя через философию Гегеля, Чернышевский понимал революционноезначение диалектики, но он не сумел применить ее к анализу техпротиворечий, которые заключает в себе развитие капитализма. Он немог понять, что капитализм должен придти к своей гибели; он не смогпроанализировать законы развития капитализма и понять, что "сразвитием крупной промышленности из-под ног буржуазии вырывается самаоснова, на которой она производит и присваивает себе продукты. Онапроизводит прежде всего своих собственных могильщиков. Ее гибель ипобеда пролетариата одинаково неизбежны" ("МанифестКоммунистической партии", 1932, стр. 28). Изучение истории,наблюдение над революционными событиями в Европе убедили Ч., что путьизменения капиталистического мира один — это путь революции ичто эта революция неизбежна в самодержавно-крепостнической России.

Ч.был "величайшим просветителем-практиком в России". Он нес вмассы материализм и идеи крестьянской революции, ненависть ккрепостному праву и ко всем его проявлениям, нес защиту просвещения,свобод, европеизацию России, веру, что только полное уничтожениекрепостного права даст возможность строить жизнь на болеесправедливых началах.

Литературнаядеятельность Ч. развернулась в момент революционной ситуации встране. Крымская катастрофа русского самодержавия с особенной силойвыдвинула основной вопрос русской жизни — крестьянский вопрос.Страну охватывали крестьянские волнения. Все, не исключаяправительства, понимали, "что положение наше таково, что медлитьнельзя". Началась так называемая "эпоха великих реформ".Ч. занял к реформе абсолютно отрицательное отношение; он верил тольков путь революции, понимая, что помещики и буржуазия составляют единыйфронт. Он был злейшим врагом либералов, он видел, что в России нетреволюционной буржуазии, что либералы, несмотря на все свои высокогуманные фразы об угнетенном мужике, боясь крестьянской революции,пойдут на сделку с самодержавием. Он понимал, что кто бы ниосвобождал крестьян — помещики или либералы — все равно"выйдет мерзость". Тут, по словам Ленина, "нужна былаименно гениальность Чернышевского, чтобы тогда, в эпоху самогосовершения крестьянской реформы..., понимать с такой ясностью ееосновной буржуазный характер, — чтобы понимать, что уже тогда врусском “обществе” и “государстве” царили иправили общественные классы, бесповоротно враждебные трудящемуся ибезусловно предопределявшие разорение и экспроприацию крестьянства"(Ленин, Соч., том I, стр. 179). Отстаивая революционный путь развитияобщества, Чернышевский ясно сознавал, что "глупо думать, чточеловечество может идти прямо и ровно, когда этого до сих пор никогдане бывало". Он знал, что "исторический путь — нетротуар Невского проспекта; он идет целиком через поля, то пыльные,то грязные, то через дебри. Кто боится быть покрытым пылью ивыпачкать сапоги — тот не принимайся за общественнуюдеятельность. Она — занятие благотворное для людей, но занятиене совсем опрятное". В то время как царь Александр II, зная, чтореформа не разрешит основного вопроса, не успокоит крестьянства,готовился вооруженной силой подавлять крестьянские восстания, Ч.готовился к революции, он готовил руководящий идейно-политическийцентр, подбирая людей для будущего революционного правительства,понимая, что без надлежащей подготовки восставшие не могут закрепитьсвоей победы и удержать власть в своих руках. Он знал, что "вважных внутренних делах государства, если дело немаловажно",спор приводит "к военным угрозам", а "от угроз доходитдело и до войны", т. е. до гражданской войны. План ее онобдумывал и к ней готовился. Момент широкого восстанияприноравливался к 1862—63. Не отрицал Ч. и легальныхвозможностей, но считал их второстепенными и недостаточными. Ч. былчеловек весьма конспиративный. Он не боялся ни историческойответственности за свое дело, не боялся он и своей гибели, но он нехотел погибать зря. До сих пор мы очень мало знаем, каковы былиорганизационные отношения Ч. к Земле и воле, к прокламациям"Великорусса", к "Молодому поколению" и другимреволюционным предприятиям. Только за последнее время из воспоминанийМ. Слепцовой "Штурманы грядущей бури", требующих строгойпроверки, мы узнаем, что Ч. был организатором подпольной работы, онорганизовывал нелегальные пятерки, сам был в центральной пятерке,которая решала вопросы о количестве и составе революционных пятерок.Эти пятерки впоследствии влились в организацию Земли и воли. В своейдеятельности Ч. воодушевлялся "верой в возможность крестьянскойреволюции" (Ленин). Но поскольку мелкая городская буржуазия быланичтожна, а пролетариат как самостоятельный класс только еще начиналвыделяться, буржуазный характер намечавшейся крестьянской революции1850—60-х гг. не выступал с очевидной ясностью. ДемократизмЧернышевского был "мужицкий демократизм" (Ленин). Ив товремя этот демократизм сливался с социализмом "в однонепрерывное целое" (Ленин). Для марксистов с очевидностью ясно,что строить социализм на крестьянской революции, на мелкомкрестьянском хозяйстве, на общинном землевладении нельзя. Ч. былсоциалист-утопист; хотя в его общем мировоззрении и политическихвзглядах было много глубоко реалистических моментов, но он верил вкрестьянскую революцию как в пролог организации социалистическогообщества.

"Врусской общине Чернышевский видел возможный зачаток социалистическогоустройства общества". Следует однако указать, что Ч, отстаивалобщинное землевладение не в абсолютной форме, а с учетомсоциально-экономической обстановки в Европе и России. К концу 1858 онсознавал, что в России нет нужных условий для того, чтобы общинастала основой социалистического общества. Ему было даже "совестновспоминать об общинном землевладении". Изменяя взгляд на общину,Ч. не изменил своего взгляда на крестьянскую революцию, считал, чтоона может быть преддверием социализма. Но он допускал, что она можеткончиться и установлением капитал. общества.

Естественно,что смысл и значение литературной деятельности Ч. не ускользнули отбдительных глаз самодержавия: Ч. был под строгим полицейскимнаблюдением. Правительство однако действовало осторожно, боясьобщественного возбуждения. Оно арестовало Ч. 7 июля 1862 в связи спетербургскими пожарами. Юридическим поводом послужило перехваченноеправительством письмо Герцена, в котором упоминалось имя Ч., иобъявление в "Колоколе" с предложением издавать"Современник" в Лондоне. Ч. сидел в Петропавловскойкрепости. Осудили его на 7 лет каторжных работ в рудниках и на вечноепоселение в Сибири с лишением всех прав состояния "зазлоумышление к ниспровержению существующего порядка, за принятие мерк возмущению и за сочинение возмутительного воззвания “Барскимкрестьянам от их доброжелателей поклон”". 31 мая 1863 надним был совершен на Мытнинской площади в Петербурге обряд гражданскойказни, а затем он был отправлен в Кадай, рудники Нерчинского округа,сидел в остроге при Александровском заводе, а по окончании срокакаторжных работ по секретному предписанию свыше был поселен вВилюйске Якутской области. Когда арестовали Ч., этому радовались нетолько мракобесы — рьяные защитники самодержавия, которыеблагодарили III Отделение, но также и либералы. Кавелин, которогоЛенин заслуженно называл "подлым либералом", писал: "Арестыменя не удивляют и, признаюсь, не кажутся мне возмутительными.Революционная партия считает пригодными все средства, чтобыниспровергнуть правительство, а правительство защищается всемисредствами". Иначе конечно отнеслась к гибели Ч. революционнаядемократия — она понимала, какого великого человека, какоговождя она лишилась. Она пыталась всеми силами спасти Ч., вырвать егоиз когтей правительства, перебросить за границу, чтобы оттуда он могруководить революционным движением. В 1872 и 1875 Лопатин, а затемМышкин героически пытались освободить Ч., но оба раза попыткакончалась полной неудачей. В 1881 Александр II был казнен Народнойволей. Испуганное правительство, заигрывая с обществом, разрешило Ч.вернуться в Россию. Поселили его сначала в Астрахани, потом разрешилипереехать в Саратов. По возвращении из Сибири Ч. пробовал возобновитьсвою литературно-революционную деятельность, однако руководителитогдашних журналов ("Вестник Европы", "Русская мысль","Русские ведомости") не создали даже малейшей возможностидля Ч. развивать свои мысли, и он вынужден был заниматься переводомВебера, про которого писал: "С ученой точки зрения — книгаВебера дрянь".

Вночь на 29 октября 1889 Ч. умер от кровоизлияния в мозг. Вплоть дореволюции 1905 имя Ч. было под запретом, собрание его сочиненийпоявилось лишь в 1905—06.

Великоезначение Ч. как ученого сознавали такие гениальные вожди пролетарскойреволюции, как Маркс, Энгельс, Ленин. Маркс внимательно знакомился сработами Ч. и называл его "великим русским ученым и критиком",мастерски осветившим "банкротство “буржуазной”политической экономии" (Маркс, Капитал, т. I, 8 изд. Послесловиеко 2 изд., стр. XIX). Энгельс также очень высоко ценил Ч. и находил,что историко-критическая школа в русской литературе (Добролюбов —Ч.) бесконечно превзошла все, что сказано в этом отношенииофициальной наукой Франции и Германии. Ч. и Добролюбова он называлсоциалистическими Лессингами и ставил их бесконечно выше Бакунина имногих других. Исключительную любовь к Ч. проявил и Владимир Ильич.Его он ценил как великого революционера и многие его суждениярасценивал как "гениальные провидения". Не раз поднималисьспоры, кому принадлежит богатое идейное наследство Ч. К идейномунаследству Ч. тянулось революционное народничество 70-х гг., тянулиськ нему также народники 90-х гг., с.-р., трудовики, либералы, но неони наследники оставленного богатства. В этом богатстве онииспользовали слабые стороны Чернышевского, не понимая его "гениальныхпровидений". Ч. на целую голову стоял выше всех их. Онираздували буржуазный демократизм и утопизм Ч., не понимая, что длямногих перед зарождением марксизма идеи Ч. "были путеводнойзвездой, ведущей именно к марксизму" [Н. Г. Чернышевский,1828—1928 (Тезисы для докладчиков), Комиссия при президиуме ЦИКСССР, М., 1929, стр. 8]. В "Что делать?" Ленин так и писал:"пусть читатель вспомнит о таких предшественниках русскойсоциал-демократии, как Герцен, Белинский, Чернышевский" (Соч.,т. IV, стр. 381). В статье "От какого наследства мыотказываемся?" Ленин, объявляя беспощадную войну народникам 90-хгг., которые опошлили взгляды Ч., подчеркивал, что русскаясоциал-демократия не отказывается от наследства просветителей 60-хгг., имея в виду идейное наследство Ч. Ленин, в первую очередьостанавливаясь на вопросе о развитии капитализма в России, писал:"“Ученики” решают вопрос о капитализме в России всмысле его прогрессивности и потому не только могут, но и должныцеликом принять наследство просветителей, дополнив это наследствоанализом противоречий капитализма с точки зрения бесхозяйныхпроизводителей" (Ленин, Соч., т. II, стр. 331). Коснувшись рядадругих вопросов, вытекающих из решения вопроса о капитализме, Лениноднако предупреждал, что хранить наследство — вовсе не значитеще ограничиваться наследством, и к защите общих идеалов европеизма"“ученики” присоединяют анализ тех противоречий,которые заключает в себе наше капиталистическое развитие, и оценкуэтого развития с вышеуказанной специфической точки зрения"(Ленин, Соч., т. II, стр. 332). Словом, Ленин доказал, что наследствоЧ. нашло свое дальнейшее развитие не у народников, а у идеологоврабочего класса.

Вал.Полянский.

II.Ч. —философ.

Вфилософии Ч. выступал как материалист и диалектик, прошедший школуГегеля, но не смогший, "в силу отсталости русской жизни,подняться до диалектического материализма Маркса и Энгельса"(Ленин, Соч., т. XIII, стр. 295). Ч. "единственный действительновеликий русский писатель, который сумел... остаться на уровнецельного философского материализма" (там же) и до конца боротьсяза свое материалистическое мировоззрение.

Последовательныйдиалектический материализм, доведенный "до верху", доосознания закономерностей развития человеческого общества, возможенлишь для пролетарского революционера. Ч. не был таковым, он былидеологом революционного крестьянства, поэтому и его философияорганически не была способна освободиться от значительных элементовидеализма, антропологизма и механицизма, особенно всоциально-политических вопросах.

Главнымиучителями Ч. в философии были французские материалисты 18 века иособенно Л. Фейербах. Но отсюда не следует, что материализм. Ч. естьпростое воспроизведение материализма Фейербаха. Не преодолевантропологизма и созерцательности Фейербаха, Ч. все-таки сделалнекоторые шаги в сторону включения практики в теорию познания. Всвоей философии он несомненно проводил, хотя и недостаточнопоследовательно, принцип партийности. Связь философии с политическойборьбой у Ч. несравненно сильнее, чем у Фейербаха. Ч. не отбрасывалвместе с идеализмом Гегеля гегелевской диалектики, как это делалФейербах. Он понимал все значение ее и пытался проводитьдиалектический метод в своих работах, хотя по ряду причин оказался нев силах освоить его и до конца переработать Гегеля наматериалистической основе.

Ч.усвоил основные принципы диалектического метода, идею вечногоразвития через противоречие, идею вечной смены форм до известнойстепени — историзм. Он воспринял гегелевскую критику формальнойлогики и требование всестороннего и конкретного изучениядействительности. Неоднократно подчеркивая итоговый, завершающийхарактер гегелевской философии по отношению к предшествующемуидеализму, источник поразительной силы гегелевской философии Ч. виделв диалектике. Историческое значение Гегеля состояло, поЧернышевскому, в том, что его диалектика наметила переход "ототвлеченной науки к науке жизни". Однако как ни плодотворна былагегелевская диалектика, она не спасла его учения от крупнейшихнедочетов. По Ч., принципы Гегеля были чрезвычайно мощны и широки,выводы же узки и ничтожны. Корни этого противоречия Ч. правильновидел в идеализме Гегеля. Где только возможно, Ч. отмечал"односторонность отвлеченного идеализма" Гегеля,"абстрактную идеальность, доводившую до квиетизма и апатии",и "холодное созерцание". В то время как существо диалектикисостоит в законе единства противоположностей, Ч. из всего конкретногосодержания диалектики выдвигал лишь производные моменты этогоединства: историзм, относительность и конкретность истины и пр. Дажепровозглашенный Ч. постулат всестороннего исследования истины путемсоставления всех противоречивых утверждений о предмете остается взначительной мере лишь эвристическим принципом и не возвышается доподлинного вскрытия единства противоположностей. Не будучи подлиннымдиалектиком в основном принципиальном вопросе диалектики, Ч. не могбыть диалектиком и в частных вопросах, хотя отдельные стороны имоменты диалектического метода получили у него признание и высокуюоценку.

Противопоставляясистеме Гегеля материалистическую философию Фейербаха, Ч. всемидоступными ему средствами, насколько позволяли цензурные условия,пытался выяснить широкому кругу читателей принципиальные основы ипреимущества материализма над идеализмом. Он указывал на связьфейербахианства и по происхождению и по теоретическому содержанию сфранцузской материалистической философией 18 века. Материализм Ч. былобусловлен его революционным демократизмом, подобно тому как инаиболее радикальные элементы германской революционной демократиипришли в своем философском развитии к материализму и через него,включившись в борьбу рабочего класса, в лице Маркса и Энгельса, дошлидо диалектического материализма. В "Святом семействе" Маркспоказывает связь между материализмом и социализмом и коммунизмом. "Нетребуется большого остроумия, чтобы усмотреть связь между учениемматериализма о прирожденной склонности к добру, о равенствеумственных способностей людей, о всемогуществе опыта, привычки,воспитания, о влиянии внешних обстоятельств на человека, о высокомзначении индустрии, о нравственном праве на наслаждение и т. д. —и коммунизмом и социализмом" (Маркс и Энгельс, Соч., т. III,стр. 160). Связь эту прекрасно видел и Ч.

Оценка,даваемая Ч. фейербаховской философии, во многом помогает выяснитьсущность собственных взглядов Ч. По Ч., превосходство Фейербаха надпредшествующими материалистами состоит в том, что в отличие отпредшественников вопрос об отношении мышления к бытию Фейербах ставитне абстрактно, но применительно к человеку — как конкретныйвопрос, об отношении человеческого мышления к человеческому жеорганизму и его материальной основе. На деле, как указывал Маркс,Фейербах до конкретного рассмотрения человека как общественногосущества не дошел и материализм его остался антропологическим,абстрактным. Не дошел до этого и Чернышевский, видевший вантропологизме Фейербаха высшую форму материализма.

Ч.считал, что эта антропологическая постановка общефилософской проблемыоб отношении мышления к бытию создала для Фейербаха возможностьсвязать общефилософский вопрос с новейшими данными естествознания итак. обр. впервые сделала философию строго научной. С принятием"антропологического принципа в философии" перестает, по Ч.,смущать нас двойственность природы человека, на которую опираютсяучения идеалистов и дуалистов: "противоположность качеств"— "духовных" и "материальных" —оказывается ничуть не более непонятной, чем простое существованиекаких угодно физических качеств в материальном теле. Отстранив всякуюмысль о дуализме человека, материалистическая философия видит в немто, что видят медицина, физиология, химия. По Ч., не существенно иразличие между органическим и неорганическим сочетанием элементов. Вэтих исходных положениях учения Ч. о единстве материальной природыпрозрачно выступает механистический характер материализма Ч.:устраняя всякие следы дуализма и супранатурализма, Ч. не замечаетдиалектического характера самого процесса развития. По Ч., переходыот неорганического мира к органическому, а внутри последнего переходыот растительного мира — через животный — к человекупредставляются как переходы чисто количественные, не сопровождаемыевозникновением новых качественных структур. Ч. поясняет, что различиеэто есть лишь различие между более простыми и более сложнымикомбинациями, "как будто разница между 2 и 200, — разницаколичественная, не больше" (там же). Выдвигая лишьколичественную основу процессов развития, Ч. уделил мало вниманияхарактеристике и объяснению качественной стороны развития: главноеострие его полемики и пропаганды направилось против витализма итеорий, отрицавших единство материальной сущности жизни. Стоя в целомна точке зрения трансформизма, введенного в науку еще теориейЛамарка,а также геологической теорией Лайеля,Ч. холодно отнесся к появлению учения Дарвинаоб изменяемостивидов путем естественного отбора. Основной причиной этой холодности кДарвину было глубокое убеждение Ч. в буржуазном апологетическомхарактере дарвинизма. В учении Дарвина о борьбе за существование Ч.видел не столько естественно-научную теорию, сколько публицистическуюдоктрину, заимствованную от Мальтусаи лишь"приплетенную" к науке, на деле же "противоречащуювсем житейским и научным знаниям" и непосредственно направленнуюна оправдание соц.-политич. строя бурж. об-ва (Полн. собр. соч., т.X, ч. 2, стр. 16—46).

Чистоколичественные изменения образуют, по Ч., основу и для перехода отживотных к человеку: с одной стороны, анализ показывает, что животныене лишены способности к прогрессу и к обучению, с другой —физиология человеческого организма есть лишь часть физиологииживотных, а вся физиология в целом есть часть химии и относится кпоследней примерно так, как "история отечественная" к"истории всеобщей" ("Антропологический принцип вфилософии"). Таким образом, антропология завершает собой всеразвитие науки и философии, какое антропологический принцип имеет дляразвязывания. С перенесением общефилософских вопросов из областифилософских систем в область естествознания упраздняется сама собойстарая философия с ее специальными подразделами: логикой, эстетикой,этикой..., общественной философией и философией истории (Полн. собр.соч., т. X, ч. 2, стр. 195). Однако Ч. был далек от ликвидаторских поотношению к философии тенденций современного ему буржуазногопозитивизмаи беспринципного эмпиризма.Он осуждал позицию буржуазного логика-эмпирика Милля,который "намеренно уклоняется" от постановкипринципиального философского вопроса об отношении мышления к бытию, атакже уклоняется "от высказывания всякого мнения о подобныхпредметах, как будто считая их недоступными точному исследованию".Но и специалисты-естествоиспытатели поступают не лучше, чем Милль,когда, не зная философии, приступают к построению всеобъемлющихнаучных синтезов. Воображая себя строителями универсальных теорий,они на деле "остаются учениками и обыкновенно слабыми ученикамистаринных мыслителей, создавших метафизические системы", давноуже разрушенные "отчасти Шеллингом и окончательно Гегелем"(Полн. собр. соч., т. X. стр. 195 и 196). В последние годы своейжизни Чернышевский был свидетелем быстрого развития и распространениясреди естествоиспытателей идей неокантианства.В небольшой статье — "Характер человеческого знания"(1885) — Ч. с редкой силой критического дара сводит различныеоттенки неокантианства, обнаружившиеся в выступлениях Вихрева,Дюбуа-Реймона и др., к агностицизму и бичует их идеализм инесостоятельность.

Вборьбе против неокантианства Ч. отвергает кантовский агностицизм исубъективизм, критикует кантовский разрыв между ощущением ипознанием, субъектом и объектом, критикует неумение вывести познаниеиз объективного источника. Ч. разоблачает непоследовательность тех,кто утверждает непознаваемость внешнего мира. Он справедливоуказывает, что это учение должно вести к отрицанию реальностичеловеческого тела, к солипсизму. Ч. называет это учениеиллюзионизмом.

"ДляЧернышевского, как и для всякого материалиста, — говорит Ленин,— предметы, то есть... “вещи в себе”, действительносуществуют и вполне познаваемы для нас" (Ленин, Соч., т. XIII,стр. 294), формы наших чувственных восприятий и законы мышленияотражают формы, закономерности объективно существующих вещей, т. е.имеют объективное значение. Таким образом Ч. правильно разрешаетосновной вопрос философии, вопрос об отношении бытия к мышлению. Вэтих вопросах, — говорит Ленин, — "Чернышевскийстоит вполне на уровне Энгельса" (там же).

Ч.стоит выше Фейербаха также в вопросе о роли практики в теориипознания и о партийности философии. Уже в обосновании Ч.антропологического принципа философии постоянно обнаруживаетсясоцильно-политическая целеустремленность его общефилософскихвоззрений: в критике дарвинизма с его апологетикой борьбы засуществование, в критике теории рас, отрицающей равенство по природевсех людей, независимо от их расовых и национальных различий. Ч.самую антропологическую философию рассматривал лишь как теоретическуюбазу социалистического учения, на точке зрения которого он стоял иосуществление которого составляло непосредственную заветную цель всехего теоретических исследований.

"Практика,— говорит Ч., — этот непреложный пробный камень всякойтеории, должна быть руководительницею нашею и здесь" (Полн.собр. соч., т. X, ч. 2, стр. 173). При этом практика выступает у Ч.как критерий не только в вопросах собственно практических, но и ввопросах, которые кажутся достоянием одной лишь теории: "Практика— великая разоблачительница обманов и самообольщений не тольков практических делах, но также в делах чувства и мысли. Потому-то внауке ныне принята она существенным критериумом всех спорных пунктов.“Что подлежит спору в теории, начистоту решается практикойдействительной жизни”" (там же, стр. 174). Ч. указывает,что в условиях России 50—60-х гг. академические занятияфилософией, оторванные от общественной борьбы и общественнойдействительности, не могут и не должны иметь места. Но Ч. не поднялсядо марксистского понимания практики. Если он и говорит о практике како критерии истины, то он все еще не понимает роли практики какисточника, основы познания. Так же не понимает Чернышевский иисторического и производственного характера практики.

Какполитический деятель Ч. был глубоко партийным человеком: и в науке ив философии он всегда вскрывал их партийность. Ч. показывал напр.,что вся философия немецкого идеализма обнаруживает свою связь ссословными интересами. Так, Кант принадлежал к той партии, котораяхотела водворить в Германии свободу революционным путем, но бояласьтеррора. Фихте пошел несколькими шагами дальше: он не боялся итеррористических средств. Шеллинг — представитель партии,запуганной революцией, искавшей спокойствия в средневековыхучреждениях, желавшей восстановить феодальное государство,разрушенное в Германии Наполеоном. Гегель — умеренный либерал,чрезвычайно консервативный в своих выводах, но выдвигавший для борьбыпротив крайней реакции революционные принципы, в то же время стремясьиспользовать революционный дух лишь для ниспровержения слишком ветхойстарины и не допустить его развития за эти рамки. По мысли Ч., однаиз основных ошибок обычной трактовки истории философии состояла втом, что в развитии философии видели лишь логическуюпоследовательность философских систем источники которых вобщественной жизни оставались невыясненными. Ч. показал, что вфилософских и естественных науках отражается борьба классов и партий.

Ч.из своей философии делал определенные политические выводы. Опираясь вних и на материализм и на гегелевскую диалектику, он утверждал, что"разумные" начала социально-политической жизни должны быть,несмотря на существующие препятствия, осуществлены вдействительности. В двойственной и двусмысленной формуле Гегеля —"все действительное разумно", "все разумноедействительно" — Ч. отбрасывал первое положение и принималвторое в том революционном его смысле, который заставлял Герценавидеть в этой формуле "алгебру революции".

Ноотсюда нельзя сделать вывод, что Ч. понимал партийность философии вмарксистско-ленинском смысле: и здесь сказывается созерцательныйхарактер его материализма. Он хорошо понимал, что наука и философияотражают борьбу партий. Но в несравненно меньшей степени он понималдейственное значение ее. Правда, Ч. неоднократно говорил опрактическом применении теории в революционной борьбе. Но понимал онпод этим преимущественно просветительские задачи, а не действительноеиспользование теории в качестве оружия классовой борьбы.

Крупнуюроль в философии Ч. играет его учение об этике. Продолжая традициюэтики механистического материализма — Гоббса, Спинозы иГельвеция, — Ч. пытался объяснить все многообразие человеческихдействий, а также вывести нормы, которыми эти действия должныопределяться, из естественного эгоизма, укорененного в самой природечеловека; по Ч., внимательное исследование побуждений, руководимыхлюдьми, показывает, что все поступки людей — хорошие и дурные,благородные и низкие, геройские и малодушные — происходят изодного источника — из эгоистического расчета, повелевающегоотказываться от меньшей выгоды или меньшего удовольствия ради большойвыгоды или большего удовольствия. В основе нравственных оценокчеловеческих действий может лежать только отнесение этих действий кпредполагаемой от них пользе для субъекта этической оценки. Но таккак человек общественное существо, то индивидуальный интерес долженсмыкаться с общественным. В то время как индивид называет добрымипоступками дела других людей, которые полезны для него, вобщественном мнении добром признается то, что полезно для всегообщества или для большинства его членов. Теория естественного эгоизмаиграла в свое время революционную роль, разрушая идеалистическоепонятие абсолютной и непреложной морали и тем более богословскоепонятие морали, основанное на религии. Эта теория развиваласьбуржуазией в период ее борьбы с феодализмом в 17 и 18 вв., высшегоразвития достигла у французских материалистов 18 века, особенно уГельвеция.Эти этические взгляды материалистов, натуралистические по существусвоему, непосредственно определялись их материализмом. Но буржуазиямогла признать теорию естественного эгоизма лишь в ту пору, когда онабыла революционной, ибо как раз эти положения и обосновывалисоциалистические тенденции материализма, о которых писал Маркс: "Есличеловек черпает все свои знания, ощущения и проч. из чувственногомира и опыта, получаемого от этого мира, то надо, стало быть, такустроить окружающий мир, чтобы человек познавал в немистинно-человеческое, чтобы он привыкал в нем воспитывать в себечеловеческие свойства. Если правильно понятый интерес составляетпринцип всякой морали, то надо, стало быть, стремиться к тому, чтобычастный интерес отдельного человека совпадал с общечеловеческимиинтересами"... надо "уничтожить антисоциальные источникипреступления и предоставить каждому необходимый общественный простордля его существенных жизненных проявлений" (Маркс и Энгельс,Соч., т. III, стр. 160). Поэтому буржуазия, став господствующимклассом, отбросила и материализм и вместе с ним теорию естественногоэгоизма в прежнем ее содержании, заменив ее пошлым и вульгарнымутилитаризмом.Эта идея переходит к идеологам мелкобуржуазного социализма —социалистам-утопистам, одним из последних (по времени) представителейкоторых и был Ч. Маркс на место личного и абстрактно общественногоинтереса французских материалистов и социалистов-утопистов поставилклассовый интерес и дал исчерпывающее историко-материалистическоеистолкование морали. Ч. до этого не смог подняться.

В.Асмус,Я. Голенченко.

III.Ч. —экономист.

Ч.был глубоким знатоком экономической теории и ее развития. Он нетолько знал глав нейших ее представителей на Западе и в России и нетолько был знаком с основными течениями социалистической мысли, носумел критически оценить и тех и других и сделал несомненные шагивперед в направлении к научному социализму. Однако несмотря на это Ч.остался в основном на позициях утопического социализма.

"Онбыл замечательно глубоким критиком капитализма несмотря на свойутопический социализм", — пишет о нем Ленин (Соч., т.XVII, стр. 342). Экономические взгляды Ч. складывались на путяхизучения и преодоления им буржуазной политической экономии ифилософии и критического освоения социалистических идей. В этомсмысле его путь был тем же путем, по которому шел и Маркс. Но в товремя как Маркс поднял социалистическую критику капиталистическогообщества на ступень научного социализма, оперирующего в анализеобщественных явлений методом диалектического материализма, и создалполитическую экономию пролетариата, Ч. осталсяпросветителем-фейербахианцем, не сумевшим расквитаться сидеалистическим пониманием общественного развития, утопическимсоциалистом, "мечтающим... о переходе к социализму через старуюполуфеодальную крестьянскую общину" (Ленин, Соч., т. XV, стр.144).

Утопическийхарактер воззрений Ч. выявился уже на его отношении к русской общине.Ч. рассчитывал на возможность некапиталистического пути развития наоснове сохранения, укрепления и развития общинной формыземлевладения. Правда, Ч. отнюдь не идеализировал той конкретнойкрепостной общины, которая была налицо в его время; еще менее можноего упрекать в идеализации общины прежнего времени. Ч. был несомненнодалек от славянофильской идеализации общины. "Нечего нам считатьобщинное владение особенною прирожденною чертою нашей национальности,а надобно смотреть на него как на общечеловеческую принадлежностьизвестного периода в жизни каждого народа. Сохранением этого остаткапервобытной древности гордиться нам тоже нечего, как вообще никому неследует гордиться какою бы то ни было стариною, потому что сохранениестарины свидетельствует только о медленности и вялости историческогоразвития" ("Критика философских предубеждений противобщинного владения", Полн. собр. соч., т. IV, стр. 308).

Новсе же Ч. думал, что раскрепощенная, освобожденная от пережитков"азиатства", т. е. от административно-фискального гнета,предоставленная своему собственному развитию община может послужитьступенью к социализму и охранить от "язвы пролетариатства".Ч. в ряде статей обосновывает возможность непосредственного, переходаот существующей общины к социалистическим формам производства.Правда, осуществление социалистического общества Ч. предполагал неранее, чем через 100—150 лет, но сохранение общинногоземлевладения понималось им как условие, обеспечивающее болеебезболезненный переход к общественному производству, основанному наколлективном владении и труде. Община рисовалась ему учреждением,поддерживающим и воспитывающим в народе дух ассоциации, необходимыйдля организаторов социалистического общества.

"Экономическаяистория движется к развитию принципа товарищества" (Полн. собр.соч., т. VII, стр. 539). Развитие социалистического движения наЗападе идет в направлении к коллективистическим формам производства,но там социализм рассматривается как утопия; психология частнойсобственности создает там огромное препятствие для усвоениясоциалистических идей.

Но"то, что представляется утопией в одной стране, существует вдругой, как факт". Ч. настаивал на том, что так как "мывидим печальные последствия разрушения общины на Западе, то мы должнысохранить общину в России". Ч. оспаривал тот взгляд ученых, покоторому общинное землевладение свойственно только варварскому дикомусостоянию народа. Он аргументировал учением Гегеля о триаде, покоторой третья конечная фаза в развитии всякого данного явления посвоей форме похожа на первую. Ч. аргументировал необходимостьобщинного владения землей его большей рациональностью, соответствиемтребованиям экономической теории. "Общинное владениепредставляется нужным не только для благосостояния земледельческогокласса, но и для успехов самого земледелия: оно оказываетсяединственным разумным и полным средством соединить выгоду земледельцас улучшением земли и методы производства с добросовестным исполнениемработы" (Полн. собр. соч., т. IV, стр. 322). Свойственныйутопическому социализму рационализм выявляется в этом рассуждении вполной мере.

ОднакоЧ. сугубо подчеркивал условность своей защиты общинногоземлевладения. Общинное землевладение "получает смысл толькотогда, когда уже даны другие низшие гарантии благосостояния, нужныедля доставления его действию простора. Такими гарантиями должнысчитаться два условия. Во-первых, принадлежность ренты тем самымлицам, которые участвуют в общинном владении. Но этого еще мало.Надобно также заметить, что рента только тогда серьезно заслуживаетсвоего имени, когда лицо, ее получающее, не обременено кредитнымиобязательствами, вытекающими из. самого ее получения" (Полн.собр. соч., т. IV, стр. 306).

Ч.не подчеркивал вначале этого условного характера своей защиты общины.Это давало возможность смешивать его с реакционерами, защищавшимикрепостную общину, и это заставило его говорить в статье "Офилософских предубеждениях" о стыде и раскаянии в этой своейбезусловной защите ее.

Необходимотут же подчеркнуть, что Ч., защищая принцип общинного землевладения,отнюдь не исключал и даже, наоборот, подчеркивал возможностьсочетания его с развитием производительных сил, с развитием техники.Ч. ставил развитие сельского хозяйства в России

всвязь с развитием промышленности, торговли и ж.-д. транспорта вРоссии, с проникновением в него машин. Он говорил о предстоящейперспективе механизации с. х-ва, о преимуществах крупного сельскогопроизводства. Его с.-х. коллективы будущего — крупныепроизводственные единицы, вновь объединяющие в своей средепромышленность с земледелием. Община, врастая в будущее, наполняетсяновым, социалистическим содержанием. Ч. не понимал т. о. неизбежностиразложения общины при развитии капиталистических производственныхотношений.

Вэтой защите общины нельзя не видеть отражения отсталости окружавшейЧ. экономической действительности, не раскрывшей на тех первичныхступенях развития капитализма противоречий, характеризующих 60-е гг.

Констатируяразвитие капитализма в России, Ч. признавал его прогрессивность посравнению с предыдущими формациями. Он видел в этом пути развитиянесомненное продвижение вперед и в области просвещения и науки и вобласти законности и правосудия, но наряду с этим он видел такженеизбежность возникновения новых устремлений, "новых идей осоюзном пользовании и производстве между людьми", т. е.социализма. Ч. прямо говорит: "То, чтобы все наши земледельцыимели поземельную собственность, — вот основное наше желание;предпочтение общинного владения безграничному расширению частнойпоземельной собственности основывается для нас относительнонастоящего и ближайшего будущего преимущественно на том, что общинноевладение представляется нам единственным средством сохранить каждогопоселянина-хозяина в звании поземельного собственника. Через тридцатьили двадцать пять лет общинное владение будет доставлять нашимпоселянам другую, еще более важную выгоду, открывая им чрезвычайнолегкую возможность к составлению земледельческих товариществ дляобработки земли" ("Ответ на замечание г. провинциала",Полн. собр. соч., том IV, стр. 95).

Вэтом развитии земледельческих товариществ, а также промышленныхассоциаций видел Ч. главный путь экономического развития внаправлении к социализму. Он готов видеть и в самом развитиикапитализма элементы, содействующие этому движению к социализму:"Число пролетариев все увеличивается и, главное, возрастает ихсознание о своих силах и проясняется их понятие о своих потребностях"(Полн. собр. соч., т. III, стр. 455, ст. "О поземельнойсобственности"). Ч. хорошо понимал разницу между пролетарием ипросто бедняком: "Бедняк просто — человек, у которогосредства к жизни скудные, а пролетарий — человек, не имеющийсобственности", но все же в качестве носителя социалистическихидей Ч. растворяет его в общем понятии простолюдина —демократизм и социализм у него существуют еще в слитном состоянии,отражая неразвитость классовых и политических группировок той эпохи(60-х годов). Последовательный демократический переворот рисовалсяему непосредственно связанным с социалистическим содержанием.

Дальнейшееразвитие экономики России Ч. усматривал т. о. не на путях раскрытиявнутренних противоречий капиталистического способа производства иклассовой борьбы пролетариата с капиталом, а путем накопления внешнихпо отношению к капитализму, чуждых ему и отрицающих его общинных,коллективистических навыков, путем сохранения и развития общинныхформ земледелия и труда в деревне и организации производительныхассоциаций в городах. Очевидное преимущество коллективных форм трудадолжно мобилизовать массы для революционной борьбы засоциалистическое переустройство общества, для борьбы за "свержениевсех старых властей". Экономическая система Ч. проникнута боевымклассовым духом и направлена своим острием против буржуазныхапологетических систем. Ч. дает чрезвычайно яркие критическиехарактеристики различных буржуазных школ, вскрывая их классовуюподоплеку. Он связывает экономическую систему меркантилистов с общейсистемой феодализма, с господством класса крупныхземлевладельцев-феодалов.

Прианализе учений физиократической школы он тонко подмечает в нихвлияние нарождающихся капиталистических форм производства, несущих"торжество среднего сословия в земледелии и торговле".

Наибольшеевлияние на формирование экономических воззрений Ч. несомненно имелаклассическая школа политической экономии. Но Ч. была совершенно яснаклассовая обусловленность воззрений этой школы. Он прямо заявлял:"Эта теория выражает взгляд и интересы капиталистов, ведущихпромышленные и торговые дела и отчасти уже сделавшихся владельцаминедвижимой собственности. Ч. вскрывает неисторичность и буржуазнуюограниченность кругозора А. Смита и его последователей, "неумевших представить себе систему быта, которая была бы вышетрехчленного деления продукта между тремя различными сословиями"(Полн. собр. соч., т. VII, стр. 492). Ч. отмечает внутреннююпротиворечивость системы Смита — Рикардо, "соответствующейэкономическому положению среднего сословия" и в то же времяпропагандирующей учение о том, что "всякая ценность создаетсятрудом и что самый капитал есть произведение труда"... Если так,— говорит Ч., — то труд должен быть единственнымвладельцем производительных ценностей. Однако классическая школаэтого вывода не делала, и Ч. понимал, почему классическая школа этоговывода не делала и почему она не замечала своих противоречий.

"АдамуСмиту тем легче было не предвидеть логических последствий найденногоим принципа, что в те времена у сословия, которому принадлежит труд,не было ни в Англии, ни во Франции, никаких стремлений ксамостоятельному историческому действованию и оно было в тесном союзес средним сословием, с владельцами оборотного капитала,пользовавшимися помощью простолюдинов для своей борьбы с высшимсословием" ("Капитал и труд", Полн. собр. соч., т. VI,стр. 28—29). Ч. подчеркивал т. о., что во времена классическойшколы противоречия классовых интересов между капиталом и трудом, ихантагонистичность, непримиримость и неизбежность самой классовойборьбы между ними еще не были выявлены с достаточной четкостью.

Развиваясвои экономические воззрения, Ч. придал им вид как бы дальнейшегоразвития учения классиков, видя в них последние достижения буржуазнойнауки, хотя по существу он в ряде отдельных положений делаетопределенные шаги вперед по сравнению с классической политическойэкономией. Он видел в ней способность вскрывать фактыдействительности, не замазывая и не скрывая их. Другое деловульгарная политическая экономия: она насквозь апологетична,фальсифицирует факты, имея одну задачу "предохранить" своихчитателей от "коммунистической заразы".

Развертывающаясяв России 60-х гг. классовая борьба между буржуазно-помещичьим блокоми революционной демократией, представлявшей интересы крестьянскихмасс, создавала чрезвычайно благоприятную почву для оживления русскойэкономической теоретической мысли. Естественно, что в обстановкенарастающей классовой борьбы русская буржуазная экономическая теориясразу же оформилась как апологетическая, откровенно защищающаяинтересы крупного землевладения и капитала, занялась пропагандой идейвульгарной экономии. Сэй сменил Смита; последний оказывался в глазахпомещиков и буржуазии недостаточно благонадежным.

Революционнаядемократия в лице Ч. сделала со своей стороны попытку теоретическогообособления от буржуазной экономии и оформления своих собственныхпозиций. Но в своих теоретических построениях Ч. отразил всюнеразвитость переживаемого русской экономикой этапа капиталистическихпроизводственных отношений. По утверждению Ленина Ч. являлсяпредставителем "старого русского крестьянского социализма".Именно этой классовой позицией обусловлены слабые и сильные стороныэкономической системы Ч. Взявшись за создание экономической теориитрудящихся, Ч. берет за исходную точку экономическую теорию,разработанную "средним сословием" в лице классиков Смита иРикардо, с тем, чтобы, очистив ее от всех извращений вульгарныхэкономистов, пополнить выводами, которые сделали социалисты-утописты,и перестроить "сообразно потребностям нового, простонародногоэлемента жизни и мысли", ибо "простолюдины находят, что дляпрочного улучшения их состояния нужны вещи, которые не нужны среднемусословию, которые во многом даже несовместны с выгодами среднегосословия" (Полн. собр. соч., т. VII, стр. 30).

Несомненноогромно влияние, которое оказали на Ч. учения социалистов-утопистов,особенно Фурье, Оуэна, Луи Блана. Но и по отношению к утопическимсоциалистам Ч. также сохранил свои критические позиции, хотя и далвысокую оценку, считая их крупнейшими и оригинальными мыслителями. Ч.видел бессилье их социалистической критики буржуазной экономическойтеории и беспочвенность их собственных экономических построений.Основным недостатком всех социалистов-утопистов Ч. считалигнорирование социалистами-утопистами движения самих масс. Он впротивовес им ждал успеха социалистических идей оттого, что они стали"доходить до людей, у которых бывают уже не восторженноюзабавою, а делом собственной надобности; а когда станет рассудительнозаботиться о своем благосостоянии тот класс, с которым хотели игратькукольную комедию сенсимонисты, тогда вероятно будет лучше ему житьна свете, чем теперь" (Полн. собр. соч., т. VI, стр. 150).

Цель,которую преследовал Ч. в "политической экономии трудящихся",заключалась в том, чтобы, критикуя капиталистический строй, показатьвредное влияние капитализма для

интересовтрудящихся, его убыточность для общества в целом, а также выявитьосновные черты нового социалистического общественного уклада,соответствующего требованиям "здравой" экономическойтеории. Для Ч. экономическая теория — наука нормативная, дающаядирективы для поведения, своего рода социальная гигиена. Он называетэкономическую науку "медициной экономического быта". Ч.переходит на позиции "должного", здесь и вскрываются корниутопизма Ч. Но не в самом факте морального осуждениякапиталистического строя утопизм Ч., а в подмене этим моральнымосуждением анализа действительности; в суждении о капиталистическомстрое не с классовых позиций, а с высот "вечных", присущих"природе" человека принципов.

ДляЧ. основной проблемой теоретической экономии является распределение.Концентрация внимания на проблеме распределения наложила свойотпечаток на всю экономическую теорию Ч. Самый процесс производстваон понимал преимущественно как технический процесс взаимоотношениймежду человеком и природой. Социальный характер присущ толькораспределительным отношениям; только здесь, по мнению Ч., мы имеемрезкую противоположность интересов различных классов общества; именноздесь раскрывает свое противоречивое существо капиталистическийстрой, как основанный на 3-членной системе распределения. В этомпредпочтении распределительных отношений и смазывании решающей ролиотношений производства сказывается непролетарский и вместе с темненаучный характер социалистических воззрений Чернышевского, влияниена него таких мелкобуржуазных писателей, как Сисмонди, отчастиПрудон, а также работ ранних социалистов-утопистов. Показателемрационалистических элементов в мировоззрении Ч. является методанализа экономических явлений, которым он пользуется. Констатируя теили иные факты и их закономерность, характерные длякапиталистического общества, Ч. каждый раз спрашивает себя, каковабыла бы их судьба в условиях предполагаемого социалистического строя.В связи с этими предположительными условиями Ч. развертывает своирассуждения об искусственности или естественности экономическихявлений, об их выгодности или убыточности. Поэтому свой методисследования Чернышевский называет "гипотетическим".

"Этотметод состоит в том, что когда нам нужно определить характеризвестного элемента, мы должны на время отлагать в сторону запутанныезадачи и приискивать такие задачи, в которых интересующий нас элементобнаружил бы свой характер самым несомненным образом... Из областиисторических событий мы должны перенестись в область отвлеченногомышления, которое вместо статистических данных, представляемыхисториею, действует над отвлеченными цифрами, значение которыхусловно, и которые назначаются просто по удобству... Лишь только мыпроизвели такое простейшее построение вопроса, решение становитсястоль просто и бесспорно, что может быть легко отыскано каждым, и неможет быть очень опровергнуто никем и ничем... Эти выводы сохраняютсвою совершенную бесспорность, полную математическую достоверность,хотя цифры брались нами просто “по предположению”, простосопровождались словом “предположим”. По этому термину,“предположение”, “гипотеза”, самый методназывается гипотетическим" (Полн. собр. соч., т. VII, стр. 56 и57).

Всилу этого метод Ч. антиисторичен, несмотря на то, что Чернышевскийпостоянно доказывает временный характер капиталистического строя.

Всвоей "политической экономии трудящихся" от имени науки Ч.присуждает капиталистический строй к смерти, но не потому, чтокапиталистические производственные отношения в дальнейшем своемразвитии становятся оковами производственных сил и только вреволюционном взрыве сменяются новой социалистической организациейобщества, а потому, что капитализм извращает естественные законыхозяйственной жизни, являясь вредным для трудящихся и убыточным. Ондолжен быть заменен новым, более совершенным, более разумнымобщественным строем — социализмом. В самой постановке вопроса осмене общественных формаций Ч. показывает себя утопистом, оперирующимпри анализе развития общественных явлений не с понятияминеобходимости и закономерности, а с понятиями разумного и должного.

Характеризуясоциалистическую систему производства как основанную прямо напотребностях производителя, Ч. противопоставляет ей капитализм,основанный на обмене. Но общественный строй, основанный на обмене,исторически преходящ, а потому и учение о стоимости (по терминологииЧ. "ценности") для его системы политической экономии неявляется стержневым вопросом. Подчеркивая необходимость понятияменовой ценности при нынешней системе распределения, где главную рольиграет обмен, он противопоставляет ей социализм, где основноезначение имеет внутренняя ценность. При социализме стоимостьпроизводства и меновая ценность предметов, по мнению Ч., совпадает сих внутренней ценностью. Ч. ищет "общую норму ценностей",которая могла бы их измерять... "прочным образом". Онсчитает, что "основным элементом для сравнения разныхэкономических состояний должна быть успешность труда". Мы видимздесь, как Ч. вплотную подходит к разрешению вопроса о трудовойстоимости в духе Маркса, но не умеет довести свой анализ до конца.

Ещеменее удачен анализ категории "капитал". Капиталом Ч.называет "те продукты труда, которые служат средствами длянового производства", лишая этим определением категорию капиталаее общественного характера, подменяя его чисто натуралистическимтехническим определением. Тем самым он преградил себе путь кпониманию общественного содержания капитала. Этим самым он дочрезвычайности суживает понятие капитала и совершенно игнорирует егоклассовый эксплуататорский характер, да он й не ставит себе этойзадачи, капитал у него лишен всякой исторической определенности. ДляЧ. первой заботой было разделаться с ошибочными воззрениями накапитал меркантилистов. Своим "научным" определениемкапитала он прежде всего хочет показать, что капитал не деньги. Вдальнейшем своем анализе Ч. сводит капитал к труду и затемпровозглашает необходимость объединения в одних хозяйских рукахкапитала и труда, стремясь показать противоестественность ихразъединения. Опять вместо анализа — мораль. Отмечая, чтохарактерной чертой капиталистического общества является превращениетруда в товар, Ч. все же заключительного вывода о "рабочей силе— товаре" не смог сделать и закрыл себе всякую возможностьпонять происхождение прибавочной стоимости как общественной формыкапиталистической эксплуатации.

Непоняв прибавочной стоимости в ее непосредственной связи с трудовойстоимостью, Ч. не смог естественно понять и превращения прибавочнойстоимости в капитал. Самое определение капитала, как мы уже отметили,у него свелось к накопленным "продуктам, необходимым для новогопроизводства". В характеристике земельной ренты Ч. в основномпридерживается учения о ренте Рикардо; Ч. нащупывал и фактсуществования отличной от рикардовской дифференциальной ренты и ещеренты худшего участка — абсолютной ренты. В этом вопросе Ч.сумел подняться в своем понимании капиталистической действительностивыше классиков.

Ч.с большой остротой и силой критикует Кэри и Бастиа, утверждающих, чтоземельная рента является вознаграждением за труд и капитал, вложенныйв землю, и что она с течением времени все понижается. Чернышевскийуказывает на прямую противоположность интересов между капиталистами инаемными рабочими, а также между ними обоими и землевладельцами инеизбежность между ними классовой борьбы.

Крупнейшийинтерес представляет критика Ч. учения Мальтуса о народонаселении. Всвоем анализе теорий Мальтуса Ч. пришел "к результату,противоположному выводам, какие делал из своей теории Мальтус".Ч. считает, что действительно пока существует капиталистическоеобщество "остаются в полной силе действия над обществом...выводы Мальтусовой теории", и поэтому, говорит он, людям следуетдумать "о том, не могут ли быть отношения между людьми устроенытак, чтобы соответствовать потребностям человеческой натуры"(Полн. собрание соч., т. VII, стр. 303). Так, Ч. в противовесМальтусу устанавливал истинные причины бедноты в несовершенномобщественном устройстве, в условиях капитализма.

Ч.вскрывал и политический мотив, развиваемый Мальтусом в егоисследовании, его основную реакционную цель — найти аргументыпротив радикальных теорий, ради чего он и начал свое исследование.

Мывидим т. о., что Ч. при общих своих методологических установках,подсказанных ему его общим мировоззрением "крестьянскогосоциализма", не мог разрешить задачи построения, лишеннойвнутренних противоречий экономической системы. Такую систему могсоздать только представитель класса наемных рабочих, класса носителяпринципиально новых производственных отношений, нового способапроизводства.

Почтиво всех основных проблемах экономической теории самостоятельная иглубокая мысль Ч. нащупывала правильные пути для их разрешения, ноостанавливалась на полпути, не доведя анализа до конца. Позднее,будучи в сибирской ссылке, Ч. читал Маркса, но не понял его, не сумелувидеть в его произведениях разрешения тех проблем, над которыми онсам бился и перед которыми он сам был вынужден отступить.Пролетарская классовая теория Маркса не была освоена Ч. Он не понималвсего значения рабочего класса в деле социалистическогопреобразования общества.

Онне мог этого понять, ограниченный узким кругозором крестьянскогоутопического социализма.

Ивсе же, несмотря на незавершенность своего анализа капиталистическогоспособа производства, Ч. дал яркую и меткую критику этого последнегои вложил в дело оформления антикапиталистической революционнойнаучно-социалистической пролетарской теории свою лепту. Значениеэтого вклада огромно. Ч.-экономист, Ч.-революционер, Ч.-социалист —вошли в пантеон предшественников марксистско-ленинской экономическойтеории вполне по заслугам.

Известнавысокая оценка экономических работ Чернышевского, которую дал К.Маркс в своем послесловии ко 2 изданию I тома "Капитала",где он характеризует Ч. как "великого русского ученого",который "в своих “Очерках политической экономии поМиллю”... мастерски выяснил... банкротство “буржуазной”политической экономии". По свидетельству Г. А. Лопатина, Марксне раз говорил ему, что "из всех современных экономистовЧернышевский представляет единственного действительно оригинальногомыслителя, между тем, как остальные суть только простые компиляторы,что его сочинения полны оригинальности, силы и глубины мысли, и чтоони представляют единственные из современных произведений по этойнауке, действительно заслуживающие прочтения и изучения" (Письмок Синельникову от 1873). Чрезвычайный интерес представляют для нас ите заметки, которые сделал Маркс на тексте "Примечаний к Миллю"Ч. при их изучении.

Заметкиэти прежде всего свидетельствуют о глубокой внимательности, с которойМаркс прочитывал работы Ч. Мы знаем, что Маркс для того, чтобы иметьвозможность пользоваться русскими материалами в подлинниках,специально изучил русский язык. И вот Маркс при чтении Ч. вноситпопутно даже чисто корректурные поправки: "подобно англичанам"вместо "подобно англичан" или "ограничительными"вместо "ограниченными" и т. д. Внимательно изучая книгу Ч.,Маркс делал многочисленные подчеркивания отдельных мест текста,ставил вопросительные и восклицательные знаки; в небольшом количествеМаркс дал и текстовые пометки.

ОтМаркса конечно не могли ускользнуть характерные для всегомировоззрения Ч. двойственность и внутренняя противоречивость,отражающие противоречия эпохи в целом и противоречивость позиции тогокласса (крестьянства), представителем интересов которого является Ч.Мы встречаем у Маркса ряд резких критических замечаний на отдельныевысказывания Ч.: "Чернышевский понятия не имеет окапиталистическом способе производства", "глупо","дитя", "какое заблуждение". С другой стороны,некоторые мысли Ч. вызывают у Маркса определенную положительнуюоценку: "хорошо", "браво" и т. д.

Всеэти пометки Маркса требуют самостоятельного изучения; они несомненнопомогут глубже понять экономические взгляды Ч., различить в нихэлементы утопизма от здоровых материалистических положений, которыепомогли Ч. сделать крупный шаг вперед на пути к научному социализму,преодолеть вульгарные взгляды экономистов-апологетов. Маркс былзнаком с большинством экономических работ Ч. и предполагалиспользовать их при подготовке к печати 2 тома "Капитала".

И.Удальцов.

IV.Ч. —историк и политик.

Историко-политическиевзгляды Ч. сложились, с одной стороны, под влиянием классовой борьбыв России в эпоху отмены крепостного права, в этом смысле Ч. —продукт бурной эпохи 60-х гг., с другой — под влиянием опытаевропейских революций 1848 и изучения французских историков эпохиРеставрации, гл. обр. Гизо, затем сенсимонистов и Луи Блана. Издаливоспринятый опыт европейской классовой борьбы помог Ч.по-революционному подойти к оценке тогдашней России, анепосредственно переживавшийся русский опыт помог глубже проникнуть вполитические и классовые отношения европейского Запада второй трети19 в. Вот почему "от его сочинений веет духом классовой борьбы"(Ленин).

Ввопросах методологии истории и в оценке европейских событий эпохиРеставрации и Июльской монархии на Ч. большое влияние оказалиупомянутые французские историки. Но, оставаясь в основномсоциалистом-утопистом, Ч. во многом критически относился к своимевропейским предшественникам и в области истории; классовое чутьеподлинного революционера-демократа помогло ему стать значительно вышесвоих предшественников и учителей.

Чернышевскийусвоил, углубил и развил идею закономерности исторического процесса.Он понимал, хотя и неточно формулировал закономерность и историческуюобусловленность сменяющих друг друга общественных формаций."Совершение великих мировых событий, — писал он, —не зависит ни от чьей воли, ни от какой личности. Они совершаются позакону, столь же непреложному, как закон тяготения или органическоговозрастания". Ч. понимал также, что осуществимость общественныхидеалов определяется реальными отношениями социальнойдействительности. "Серьезное значение имеют только те желания,которые основанием своим имеют действительность; успеха можно ожидатьтолько в тех надеждах, которые возбуждаются действительностью, итолько в тех делах, которые совершаются при помощи сил иобстоятельств, представляемых ею" (Полн. собр. соч., т. II, стр.206). Большое значение придавал Ч. так наз. экономическому фактору вистории. Он упрекал историков в том, что они мало инеудовлетворительно говорят "о материальных условиях быта,играющих едва ли не первую роль в жизни, составляющих кореннуюпричину почти всех явлений, и в других высших сферах жизни..."(там же, т. II, стр. 409). Самое развитие идей, и не толькополитических, но даже философских, Ч. пытался выводить изэкономических и классовых отношений. "Политические теории, да ивсякие вообще философские учения создавались всегда под сильнейшимвлиянием того общественного положения, к которому принадлежали, икаждый философ бывал представителем какой-нибудь из политическихпартий, боровшихся в его время за преобладание над обществом, ккоторому принадлежал философ... философские системы насквозьпроникнуты духом тех политических партий, к которым принадлежалиавторы систем. Говорить, будто бы не было и прежде всегда того же,что теперь, говорить, будто бы только теперь философы стали писатьсвои системы под влиянием политических убеждений — эточрезвычайная наивность, а еще наивнее выражать такую мысль о техмыслителях, которые занимались в особенности политическим отделомфилософской науки" (Полн. собрание соч., т. VI, стр. 180). Ноэти гениальные проблески материалистического понимания истории непроводились Ч. последовательно и чередовались с самым типичнымисторическим идеализмом. Для Ч. "прогресс основывается наумственном развитии; коренная сторона его прямо и состоит в успехах иразвитии знаний..., основная сила прогресса — наука; успехипрогресса соразмерны степени совершенства и степенираспространенности знаний. Вот что такое прогресс — результатзнания" (Полн. собр. соч., т. VIII, стр. 158). В письме кНекрасову от 24/ΊХ 1856 Ч. признавал, что в своей статье оЛессинге он "литературу немецкую показывает как двигательницугосударственной жизни". Здесь Ч., увлеченный той ролью, какую,по его мнению, должна была бы играть передовая, радикальная русскаяжурналистика, становился на путь чистого "просветительства",весьма далекого от материалистического понимания истории. Впрочемпозднее, уже в Петропавловской крепости, в заметках по поводу"Введения в историю 19-го века" Гервинуса Ч. считал нужнымдополнить основную идею Бокля о роли знания в истории"политико-экономическим принципом, по которому и умственноеразвитие, как политическое и всякое другое, зависит от обстоятельствэкономической жизни" ("Н. Г. Чернышевский", сб....,изд-во Политкаторжан, М., 1928, стр. 29). Эта двойственностьхарактерна для всего исторического миросозерцания Ч., который былидеологом крестьянской революции, т. е. был революционныммелкобуржуазным демократом.

Понимаяхорошо роль и значение экономического фактора в истории, Ч. лишьсмутно представлял себе понятие производительных сил, хотя и здесьвысказывал отдельные гениальные мысли. "При грубых процессахпроизводства, какими ограничивалась техника варварских обществ,рабский труд не представлял несообразности с орудиями, к которымприлагался: то и другое было одинаково дурно. Когда техника несколькоразвилась, когда явились довольно многосложные и деликатные орудия,грубый труд раба оказался непригодным: машина не терпит подле себяневольничества... перемены в качествах труда вызываются переменами вхарактере производительных процессов"; при этом "в вопросахо будущем можно определительно видеть только цель, к которой идетдело по необходимости своего развития, но нельзя с математическойточностью отгадывать, сколько времени потребуется на достижение этойцели: историческое движение совершается под влиянием такого множестваразнородных влечений, что видно только бывает, по какому направлениюидет оно, но скорость его подвержена постоянным колебаниям..."(Полн. собр. соч., т. VII, стр. 212, 213 и 214).

Особыйинтерес представляют исторические взгляды Чернышевского в проблемеборьбы классов. Он делит все современное капиталистическое обществона три основных класса, соответствующих основным отношениямсобственности, но при этом он еще смешивает классы с сословиями.Высшим "сословием" Ч. считал классземлевладельцев-феодалов, средним сословием — класскапиталистов ("промышленники, купцы, банкиры") и наконецнизшим "сословием" — класс пролетариев, не имеющихникакой собственности. По отношению к этому последнему классу у Ч.наблюдается некоторая путаница понятий. Он, правда, понимал, чтобедняки и пролетарии — это не одно и то же, но в то же время,даже говоря о Западной Европе, он очень часто ставил за одну скобкупролетариат и всех вообще трудящихся, называя их "простолюдинами".Тем не менее для него временами довольно ясны основные противоречияклассовых интересов и характер классовой борьбы. Высшее сословие исреднее имеют общую основу своего существования и своей солидарности,именно — присвоение труда низшего сословия (рабочие иземледельцы), и поэтому борьба между высшим и средним сословиемявляется лишь временной и преходящей по сравнению с общностью ихотношений к массе эксплуатируемых. Ч. на опыте европейской классовойборьбы показывал, что буржуазия, выставляющая либеральные принципы,пока она борется за власть, сама, став у власти, делаетсяреакционной. Наоборот, низшие классы и особенно пролетариатзаинтересованы в. том, чтобы довести классовую борьбу до конца, дополного уничтожения власти собственности и эксплуатации. Классоваяборьба внутри государства подчиняется тем же законам, как и борьбамежду государствами: "Как споры между различными государствамиведутся сначала дипломатическим путем, точно так же борьба из-запринципов внутри самого государства ведется сначала так называемымзаконным путем. Но как между государствами спор, если имеетдостаточную важность, всегда приводит к военным угрозам, точно так иво внутренних делах государства".

Впрочемдаже в этой области, которая наиболее приближает Ч. к научномусоциализму, его оценки классовой борьбы в Европе довольно часторасходятся с марксовскими и свидетельствуют о том, что Ч. подходил кэтим моментам, как демократ, а не как пролетарский социалист, какимон не был и быть не мог. Так, Ч. далеко не понял подлинного характераиюньских дней 1848. Он полагал, что Кавеньяком была совершенаполитическая ошибка, что он и его тогдашние хозяева —представители республиканской буржуазии — должны былисогласиться на переговоры с восставшими рабочими, должны были датьинсургентам амнистию, и тогда можно было бы избежать ужасногокровопролития; рабочие видели бы в них не своих заклятых врагов, а,наоборот, миротворцев, и это им помогло бы политически овладетьмассой. По мнению Ч., предстояла еще борьба с Наполеоном, нужно былоспасти республику, а более искренних республиканских союзников, чемрабочие, нельзя было найти. Наоборот, Маркс, как известно, считал,что только на костях июньских борцов могла буржуазия утвердить своегосподство. Если потом буржуазия отдала власть Наполеону III, то вглазах Маркса здесь не было противопоставления либеральной буржуазиидеспотизму, потому что для Маркса Наполеон с самого начала былобъективно орудием этой же самой буржуазии. Ч. же оценивал события сточки зрения революционного демократизма, и для него борьба сНаполеоном была настолько важна, что ради нее буржуазия, по егомнению, должна была помириться с пролетариатом. Здесь следовательномы видим две точки зрения, которые вытекают из разного социальногоопыта: Маркс исходил из интересов классовой борьбы пролетариатапротив всей буржуазии, между тем как исторические взгляды идемократические требования Ч. определялись в основном опытом борьбы ссамодержавием и крепостническим дворянством.

Пытаясьустановить связь между классовой борьбой и определенными классовымиидеологиями, Ч. доказывал, что экономические теории основоположниковклассической политической экономии являлись отражением той эпохи,когда еще не было резкой противоположности между трудом и капиталом.Наоборот, "открытая ненависть между простолюдинами и среднимсословием во Франции произвела в экономической теории коммунизм".При этом "число пролетариев все увеличивается, и, главное,возрастает их сознание и проясняется их понятие о своихпотребностях". Мало того, Ч. приближался к пониманию огромногозначения правильной философской теории в деле формирования классовогои политического сознания пролетариата. Он понимал, что овладениетеорией помогает пролетариату в его борьбе за социализм. "Нетникакого сомнения, что и простолюдины Западной Европы ознакомятся сфилософскими воззрениями, соответствующими их потребностям... Когдапридет такая пора, когда представители элементов, стремящихся теперьк пересозданию западноевропейской жизни, будут являться уженепоколебимыми в своих философских воззрениях, это будет признакомскорого торжества новых начал и в общественной жизни Западной Европы"(Полн. собр. соч., т. VI, стр. 205—206).

Ч.-историкбыл прежде всего политиком, борцом, и все его исторические работы,равно как и его блестящие обзоры политической жизни Западной Европы иАмерики, служили основной цели его жизни — борьбе ссамодержавием и крепостническим дворянством, подготовке крестьянскойреволюции в России. В одном из писем к Некрасову Ч. сам указал, чтодаже его большая критико-историческая работа о Лессинге писалась им"с приноравливаниями к нашим домашним обстоятельствам"(Чернышевский, Литературное наследие, т. II, стр. 335). Поэтому и егозамечательные исторические статьи — "Борьба партий воФранции при Людовике XVIII и Карле X", "Июльская монархия"и "Кавеньяк", где давалась характеристика классов и партийво Франции 1815—48, а также статьи, посвященныенационально-освободительной борьбе в Италии 1859—61 игражданской войне в Америке, — все имели конечной целью датьполитический анализ современной ему России и предугадать ее возможноереволюционное будущее. Во всех этих работах Чернышевский проявилглубокое понимание характера политической борьбы и задачреволюционеров. Решительный и последовательный демократизм, ясное иглубокое понимание проблем революции и гражданской борьбы,презрительное отношение к либералам и всякого рода "соглашателям"и оппортунистам, боящимся революции и ее логических последствий, —вот те выводы, к которым приходил Ч. на основании изученияевропейской истории и современной политики. Уже в 1850 он записал всвоем дневнике: "Человек, не ослепленный идеализациею, умеющийсудить о будущем по прошедшему и благословляющий известные дикостипрошедшего, несмотря на все зло, какое сначала принесли они (здесьимеется в виду террор французской революции и другие "эксцессы".— Б. Г.),не может устрашаться этого, он знает, что иного нельзя ожидать отлюдей, что мирное, тихое развитие невозможно" (Литературноенаследие, т. I, стр. 497). Позднее, будучи уже зрелым писателем,ученым и публицистом, особо ответственным за свои слова, Ч. писал:"Прогресс совершается чрезвычайно медленно, в том нет спора; новсе-таки девять десятых частей того, в чем состоит прогресс,совершается во время кратких периодов усиленной работы. Историядвижется медленно, но все-таки почти все свое движение производитскачок за скачком, будто молоденький воробушек, еще не оперившийсядля полета, еще не получивший крепости в ногах... Но не забудьте, чтовсе-таки каждым прыжком [он] учится прыгать лучше... скачок быстро заскачком, без всякой заметной остановки между ними. А еще со временем,птичка и вовсе оперится, и будет легко и плавно летать с веселоюпеснею" (Полн. собрание соч., т. V, стр. 491). Здесь виносказательной форме, неизбежной по цензурным условиям, Ч. дает свою"философию истории", заключающуюся по-видимому в том, чтотолько революционные периоды являются настоящими двигателями истории,и что революции прекратятся только с полной победой социализма. Нореволюции не делаются в перчатках. "Кто берется за дело, тотдолжен знать, к чему поведет оно; и если не хочет он неизбежных егопринадлежностей, он не должен хотеть и самого дела. Политическиеперевороты никогда не совершались без фактов самоуправства,нарушавшего формы той юридической справедливости, какая соблюдается вспокойные времена". Политический вождь должен быть решительными, раз поставив себе определенную цель, идти беспощадно до конца."Надобно взвесить добро и зло, и если вам кажется, что всущности дело хорошо, не смущайтесь тем, что есть в нем стороныдурные... Да, или нет, как вам угодно, но во всяком случае будьтетверды. Надобно быть человеком, а не флюгером... “полюби насчерненькими, а беленькими нас всякий полюбит”". В этомотношении революция напоминает войну: "Мы не хотим решать,хорошая ли вещь военные победы; но решайтесь, прежде чем начнетевойну, не жалеть людей; а если хотите жалеть их, то не следует вам иначинать войны. Что о войне, то же самое надобно сказать и о всехисторических делах: если вы боитесь или отвращаетесь тех мер, которыхпотребует дело, то и не принимайтесь за него и не берите на себяответственности руководить им, потому что вы только испортите дело"(Полн. собр. соч., т. V, стр. 404, 406 и 407). Поэтому Ч. резкоосуждал позицию Луи Блана в 1848, осуждал его боязнь перед дальнейшимразвитием и углублением революции, его страх перед властью, котораядавалась ему массами. Поэтому он с таким сочувствием и надеждойследил за походами смелого вождя итальянских демократов —Гарибальди. Ч. понимал железную логику гражданской войны. Говоря овойне между восставшими под руководством Гарибальди сицилийцами иугнетавшим их неаполитанским правительством, Ч. подчеркивал, что"между людьми неаполитанской системы и сицилийцами невозможнопримирение. Их отношениям нет другого исхода, кроме истребления тойили другой стороны" (Полн. собр. соч., т. VI, стр. 532).Анализируя в своих обзорах гражданскую войну САСШ, Ч. так же, какМаркс и Энгельс, обвинял северян в том, что они ведут борьбунерешительно, критиковал их половинчатость, осуждал всякиекомпромиссы с их стороны, считал Линкольна самым умереннымпредставителем республиканской партии, готовым на любую уступку. Онвысказывал даже опасения, как бы южане не сдались слишком скоро, таккак в этом случае северяне пошли бы на уступки, и в результатеоказался бы гнилой компромисс. Самым радикальным средством противплантаторов-рабовладельцев Ч. считал восстание негров в южных штатах,причем его не пугали и не отталкивали те расправы, которые учинили бывосставшие негры над своими белыми господами. Наконец из опытаевропейских революций и национально-освободительных и гражданскихвойн Ч. вынес убеждение в необходимости для революционеровтехнической подготовки к вооруженному восстанию, обучения масс умениювладеть оружием и военному делу вообще. Весь этот политический опытЧ. переносил на современную ему Россию.

Главнымзлом, главной реакционной силой тогдашней России, мешавшей еепрогрессу, силой, которую надо было сокрушить в первую очередь,считал Ч. царское самодержавие и помещичье дворянство. Этой задаче восновном была посвящена вся историческая илитературно-публицистическая деятельность Ч., равно как и егонепосредственная революционно-нелегальная работа. Одним из средств,которые облегчали бы свержение самодержавия, Ч. считал военноепоражение России, являясь таким образом подлинным родоначальникомреволюционного пораженчества. Еще в студенческие годы он мечтал овойне Франции и Германии против России, желал поражения русских ввойне против Венгрии, "и для этого готов был бы самим собоюпожертвовать". Позднее, уже на каторге он высказывал ту мысль,что если бы поражение России в Крымской войне было болееосновательным, более катастрофическим, если бы союзники "взялиКронштадт, Петербург и Москву, ну тогда, пожалуй, у нас были быпроизведены реформы, о которых стоило бы поговорить". И в своихполитических идеалах, и в своей программе, и в своей политическойтактике Ч. был сторонником полного народовластия и полной,решительной, беспощадной народной революции. Это помогло ему снеобычайной ясностью и четкостью формулировать основныевзаимоотношения классов в ходе т. н. "крестьянской реформы".В своих статьях по крестьянскому вопросу, в не пропущенных цензурой инапечатанных впоследствии за границей "Письмах без адреса",метивших в Александра II, а также в написанном на каторгеавтобиографическом романе "Пролог" Ч. проводит ту мысль,что произведенная "сверху", при одобрении и содействиилибералов, отмена крепостного права в сущности не улучшила, а дажеухудшила положение крестьянских масс. Он думал даже, что длядальнейшего революционного развития России было бы пожалуй лучше,если бы крестьян освободили совсем без земли, чем с землею, закоторую им пришлось платить тяжелый выкуп. Поэтому, как отметилЛенин, "“Крестьянскую реформу” 61-го года, которуюлибералы сначала подкрашивали, а потом даже прославляли, он назвалмерзостью, ибо он ясно видел ее крепостнический характер, ясно видел,что крестьян обдирают гг. либеральные освободители, как липку.Либералов 60-х годов Чернышевский назвал “болтунами, хвастунамии дурачьем”, ибо он ясно видел их боязнь перед революцией, ихбесхарактерность и холопство перед власть имущими" (Ленин, Соч.,т. XV, стр. 144. Подчеркнуто Лениным). Резко критически относился Ч.и к Герцену за его склонность к либерализму, несмотря на то, что"...при всех колебаниях Герцена между демократизмом илиберализмом, демократ все же брал в нем верх" (там же, стр.467).

Вообщеборьба с либералами, русскими и европейскими, которые, по мнению Ч.,мешали подлинной борьбе с самодержавием и деспотизмом, занимала одноиз центральных мест в исторических и политических взглядах Ч. За этолибералы остро его ненавидели.

Всесвои надежды Ч. возлагал на крестьянскую массу и на разночиннуюинтеллигенцию, которая должна была сыграть роль агитатора иорганизатора в будущем крестьянском восстании. Еще студентом онмечтал о таком "народном правлении", где бы власть перешлав руки "самого низшего и многочисленнейшего "класса",т. е. земледельцев, поденщиков и рабочих. Правда, позднее вера вблизость крестьянской революции значительно ослабела у Ч., но в 1861в связи с массовыми крестьянскими "бунтами", вызваннымиразочарованием в "реформе" 19 февраля, Ч. считал вполневозможным близость всеобщего крестьянского восстания, и он написал неувидевшую света прокламацию "Барским крестьянам от ихдоброжелателей поклон", в которой высказал свои взгляды нажелательный государственный строй, на разрешение крестьянскоговопроса и на подготовку восстания.

Этовоззвание является замечательным образцом прокламационной литературы.Характеризуя ту "волю", какую царь дал народу, и приходя квыводу, что "по царскому-то манифесту, да по указам делоповедено..." так, что помещики взяли крестьян еще в худшуюкабалу, Ч. прибавляет: "А не знал царь, что ли, какое дело онделает? Да сами вы посудите, мудрено ли это разобрать? Значит,знал... Оболгал он вас, обольстил он вас... Сам-то он кто такой, колине тот же помещик?.. Вы у помещиков крепостные, а помещики у царяслуги, он над ними помещик... Ну, царь и держит барскую сторону".Настоящая народная "воля" должна состоять в том, "чтобынарод всему голова был, а всякое начальство миру покорствовало..."и чтобы "бесчинствовать над мужиком никто не смел...",чтобы "подушного оклада не было, и чтобы рекрутчины не было"(Ч., Избранные сочинения, т. I, М.—Л., 1928, стр. 147 и 149).Эта программа не свободна от известных элементов "демагогии",что, быть может, объясняется тем, что воззвание Ч. попало к нам впереписанном и отредактированном другими виде. Но суть его не стольков программе, сколько в самом призыве к всеобщему вооруженномувосстанию и в тех советах о его подготовке, которые дает Ч. и которыесовпадают с его замечаниями о сицилийском восстании. Ч. советуеткрестьянам привлекать солдат на свою сторону и учиться у них военномуделу. Здесь Ч. несомненно имел в виду использовать тот факт, чтовожаками ряда крестьянских "бунтов" конца 50-х и начала60-х гг. являлись отставные солдаты или солдаты-отпускники. Советовалтакже Ч. учиться у "офицеров добрых": "потому что естьи такие офицеры, и немало таких офицеров. Так чтобы солдаты такихофицеров высматривали, которые надежны, что за народ стоять будут, итаких офицеров пусть солдаты слушаются, как волю добыть". —"А кроме того ружьями запасайтесь, кто может, да всяким оружием"(там же, стр. 150 и 151). Под "офицерами добрыми"разумелись конечно революционно настроенные молодые офицеры, лучшаячасть которых находилась под идейным влиянием самого Чернышевского.

Новместе с тем все это воззвание резко отличается и от прокламацииШелгунова "К молодому поколению", и от "МолодойРоссии", и от рукописной прокламации Каракозова "К друзьямрабочим", не говоря уже об агитационной литературенароднического периода, — отличается тем, что в нем нет призывак социализму и даже никаких упоминаний об общине. Это значит, что привсех своих надеждах на роль общины в будущем социалистическомпереустройстве России Ч. по крайней мере в этот период ближайшуюкрестьянскую революцию не связывал с немедленными социалистическимиперспективами.

Этоподтверждает также его "план осуществления теории трудящихся",который он считал настолько важным, что, изложив его в статье"Капитал и труд", затем повторил в примечаниях к Миллю.План заключается в создании производительных товариществ надобровольных началах, от 1500 до 2000 человек в каждом (по типуфаланстеров Фурье), при помощи ссуд от государства за "обыкновенныепроценты". Перед этим в государстве по-видимому происходитразрушительная крестьянская революция, ибо, как говорит Ч., "вгосударстве, к которому относится план, находится среди полеймножество старинных зданий, стоящих запущенными и продающихся забесценок. Для товарищества всего выгоднее будет купить одно из такихзданий, поправка которого не требовала бы особенных расходов".Здесь ясно, что Ч. предполагал как предварительное условие длясоздания своих товариществ народную революцию, которая прогонитпомещиков из их "дворянских гнезд". Но это была бысовершенно очевидно буржуазно-демократическая революция, после победыкоторой только и можно будет начать строить социалистическиетоварищества, а не последовательный демократический переворот,который Ч. связывал непосредственно с социалистическим содержанием ио котором он так часто говорил. Это была одна изнепоследовательностей Ч.

Еслик этому присоединить убеждение Ч. в прогрессивной роли капитализмадля дальнейшего исторического развития России, то отсюда вытекаетвывод, что при всем своем утопическом социализме, который сливался унего с демократизмом, при всех теоретических противоречиях этоговеликого крестьянского революционера, в основном Ч. объективно былидеологом крестьянской революции, "американского пути развития"России. Вот что он писал еще в 1857 о развитии капитализма в России:"В наше время главная движущая сила жизни, промышленноенаправление, все-таки гораздо разумнее, нежели тенденции многихпрошлых эпох... Из него выходит и некоторое содействие просвещению,потому что для промышленности нужна наука и умственная развитость; изнего выходит и некоторая забота о законности и правосудии, потому чтопромышленности нужна безопасность; из него выходит и некоторая заботао просторе для личности, потому что для промышленности нужнобеспрепятственное обращение капиталов и людей... Когда развиваетсяпромышленность, прогресс обеспечен. С этой точки, мы преимущественнои радуемся усилению промышленного движения у нас" (Полн. собр.соч., т. III, стр. 561 и 562).

Решительныйи последовательный демократизм Ч. проявлялся не только в крестьянскомвопросе, где он стоял за полное уничтожение помещичьегоземлевладения, и не только в программе демократической республики. Ч.стоял за полное раскрепощение всех угнетенных национальностей и ихнациональное самоопределение, причем, вполне сочувствуя стремлениямполяков к национальной независимости, он в то же время разоблачалполитику наших славянофилов, которые, под видом борьбы заосвобождение балканских или австрийских славян, на самом делестремились подчинить их деспотизму русского царя. Ч. был конечно ярымврагом невольничества во всех его видах и, когда разгореласьгражданская война в САСШ, не только целиком поддерживал самое крайнеекрыло "аболиционистов", т. е. сторонников полногоосвобождения негров, но, как мы видели, высказывался и за восстаниесамих негров. Наконец Ч. был решительным сторонником полногоосвобождения женщины от политического, бытового и семейногоугнетения.

Посвоим историко-политическим взглядам Ч. далеко превосходил всехсовременных ему не только буржуазных, но и мелкобуржуазных историковиз лагеря утопического социализма, а также русских историков типаКостомарова и Щапова. Можно смело утверждать, что как в анализеевропейской классовой борьбы первой половины 19 в., так и в анализеполитических отношений и классовой борьбы в Европе и Америке конца50-х и начала 60-х гг., в глубине и яркости этого анализа Ч. не имелсебе равного в России, а в Европе уступал только Марксу и Энгельсу.Вот почему его исторические статьи и политические обзоры, в которыхбогатейший фактический материал сопровождается нередко блестящимиклассовыми характеристиками, представляют до сих пор огромныйинтерес. Ту теорию о роли экономического фактора и о значении борьбыклассов в истории, которую Ч. в основном заимствовал у французскихисториков эпохи Реставрации и у социалистов-утопистов, он углубил,конкретизировал и во многих отношениях развил исторически илогически. Но и в этой области, как и в области своих философских иэкономических взглядов, он не стоял на почве пролетарскогосоциализма, а оставался крестьянским революционером и утопическимсоциалистом, хотя и преодолел критически многие слабые стороныевропейского утопического социализма. Если Плеханов в своих работах оЧ. слишком подчеркивал слабые стороны Ч., его исторический идеализм,рационализм и утопизм, то Стеклов, наоборот, неправильно изобразил Ч.как почти законченного марксиста и непосредственного предшественникабольшевизма. Тем не менее для России Ч. — историк и политик —далеко опередил свое время. Позднейшее народничество 70-х гг. и вэтом отношении являлось "шагом назад от Ч." (Ленин). Ленинхарактеризует русское народничество следующими чертами: "... 1)Признание капитализма в России упадком, регрессом. Отсюда стремленияи пожелания “задержать”, “остановить”,“прекратить ломку” капитализмом вековых устоев и т. п.реакционные вопли. 2) Признание самобытности русского экономическогостроя вообще и крестьянина с его общиной, артелью и т. п. вчастности... 3) Игнорирование связи “интеллигенции” июридико-политических учреждений страны с материальными интересамиопределенных общественных классов" (Ленин, Соч., т. II, стр.321). Во всех этих вопросах Ч. был неизмеримо прогрессивнеенародников. Он считал развитие капитализма в России факторомпрогресса. Он был противником теории "самобытности" какрусской экономической жизни, так и русской истории вообще, и по этимвопросам вел упорную полемику со славянофилами (о колебаниях Ч. повопросу об общине см. выше: экономические взгляды Ч.). Наконец привсех элементах своего утопизма и идеализма Ч. искал классовые корниобщественного и политического строя, в том числе российского царизма,общественных групп и даже самых высших форм идеологии. Народники 70-хгг. подхватили и развили слабые стороны учения Ч. Плеханов, наоборот,выдвигал сильные стороны его мировоззрения, в частности егоисторических и политических взглядов, в которых он делал значительныешаги по пути к научному социализму. Та же характеристика Ч., которуюдает Ленин в своих многочисленных высказываниях о нем, это —"лучшее, что может дать марксистский анализ по отношению квеликому крестьянскому революционеру 60-х годов" [см. Н. Г.Чернышевский, 1828—1928 (Тезисы для докладчиков). Комиссия приПрезидиуме ЦИК Союза ССР..., Москва, 1929, стр. 8].

В.Горев.

V.Ч. —литературовед и писатель. Писаревне понял революционно-материалистического мировоззрения Ч. и думал,что он, разрушая "лучшие" системы эстетики, вообщеуничтожал эстетику. Ч. же разрушал только идеалистическую эстетику.Держась взгляда, что наука и искусство также свойственны и необходимычеловеку, как дыхание и пища, он создавал эстетику, отвечающуюклассовым устремлениям революционной демократии 60-х гг. Егознаменитая диссертация "Эстетические отношения искусства кдействительности" — не только блестящее применениефилософии Фейербаха к области эстетики, но и первый манифестреволюционной демократии. Исходя из материалистического принципа, что"мысль порождается действительностью, и потому мысль непротивоположна действительности, а составляет ее неотъемлемую часть",Ч. находил материал для борьбы и творчества исключительно в живойдействительности. Под ней он понимал "не только отношениячеловека к предметам и существам обыкновенного мира, но и внутреннююжизнь его". "Уважение к действительной жизни,недоверчивость к априористическим, хотя бы и приятным для фантазии,гипотезам", — вот основные принципы, на которых Ч. строилсвою эстетику. Рассматривая эстетику как "систему общихпринципов искусства вообще и поэзии в частности", он с особойобстоятельностью остановился на анализе понятия "прекрасное".Прекрасное как абсолютное ом отверг; он против взгляда, что"прекрасное, создаваемое искусством, свободно от недостатковпрекрасного в действительности". Считая "историю искусстваоснованием теории искусства", Ч. уничтожал основной тезисидеалистической эстетики, что прекрасное есть "полное выражениеидей в отдельном предмете", "полное слияние идей собразом". В последнем утверждении он видел суждение"прекрасного", ограничение искусства техническим моментом,мастерством. Ч. настойчиво доказывал, что идеалистическое пониманиеискусства ведет к антиобщественному выводу: "прекрасное вдействительности только призрак, влагаемый в нее нашею фантазиею","в действительности (или, говоря языком спекулятивной философии:в природе) истинно прекрасного нет". Следовательно источникискусства — в недостатке прекрасного в жизни. Задача искусстваэтот недостаток восполнить. Т. о. искусство выше действительности.Человек, не находя удовлетворения своих потребностей в данныхобщественных условиях, как будто может найти удовлетворение их вискусстве. От борьбы за лучшую жизнь идеалистическая эстетика уводилачеловека в пассивное созерцание, а прекрасное в жизни заменяласуррогатом, прекрасным в искусстве. Это естественно не моглоудовлетворить революционера-демократа. Он выбрал другой лозунг,совершенно противоположный, который одних приводил в бешенство,других звал к борьбе. Чернышевский сказал: "прекрасное естьжизнь". Он убеждал, что "стремление к жизни, проникающее ворганическую природу, есть вместе и стремление к произведениюпрекрасного" и "истинная, высочайшая красота, встречаемаячеловеком в мире действительности, а не красота, создаваемаяискусством". Прекрасное в искусстве ниже прекрасного вдействительности. Все, что показывает искусство, — "вполнейшем и совершеннейшем виде" имеется в жизни. "Полнотажизни и красота в действительности тождественна". Следовательнокорни искусства не в неудовлетворенности жизнью, а в стремлении кжизни, в борьбе за жизнь. "Источником и целью искусствапоставляются потребности человека". Ч. иронизировал надпредрассудком, что "природа груба, низка, грязна, что надобноочищать и украшать ее для того, чтобы она облагородилась". Онограничивал искусство "высоким, прекрасным назначением: в случаеотсутствия действительности быть некоторою заменою ее и быть длячеловека учебником жизни". Словом, Ч. доказывал, что прекрасноесуществует не в откровениях внемирового высшего духа, а в самойдействительности, в жизни, и этим реальным миром надо овладеть, надоего завоевать и изменить согласно потребностям "нормального"человека.

Конкретнозадачи искусства Ч. определял по трем направлениям: "Воспроизведениежизни — общий характеристический признак искусства,составляющий его; часто произведения искусства имеют и другоезначение — объяснение жизни; часто имеют они и значениеприговора о явлениях жизни". Идеолог крестьянской революциихотел, чтобы искусство давало реальную картину, но конечно не простуюфотографию жизни, полной ужаса, угнетения и эксплуатации, а чтобы онообъясняло в чем корень зла, что чем обусловлено, что основное ивторостепенное, где выход, — чтобы оно оценило и состояниеобщества и классовые силы. Ч. активизировал искусство, хотел видетьего учебником крестьянской революции; противники же его видели в этомуничтожение искусства, как будто их идеалистическая эстетика неслужила классовым задачам, как будто теория т. н. чистого искусстване служила им прикрытием и средством борьбы, чтобы подавитькрестьянскую революцию и укрепить свое либеральное мировоззрение.Эстетика Ч. неизбежно несет в себе все достоинства и недостатки тойфилософии, на которой она построена; она страдает рационализмом,просветительством, идеалистическими срывами в объяснении общественныхявлений; антропологический принцип нередко затемняет социологическоеклассовое объяснение искусства как продукта социальной жизни людей.Плеханов, критикуя эстетику Ч. за просветительство, местами не тольколожно толковал ее, но и сам впадал в принципиальные ошибки. Онпреувеличивал, утверждая, что Ч. так чрезмерно сближает науку иискусство, что стирает специфику искусства. Плеханов учил, чтоискусство надо брать, как оно есть, и надо суметь объяснить егосоциальный генезис и классовый характер. В тезисе Ч., что искусстводолжно быть "учебником жизни", он увидел величайшеепросветительское грехопадение. Он заявил, что искусству нельзяпредписывать. Плеханов конечно понимал, что исторические события Ч.объясняет экономическими и политическими условиями, что искусству онотводит служебный характер, но в своей борьбе с субъективизмом иабстрактностью, в защите объективизма и материализма Плеханов впал впринципиальную ошибку, снижая социальную функцию искусства. Ч.,понимая зависимость искусства от жизни, одновременно видел, хотяиногда и преувеличенно, и воздействие искусства на жизнь. Плеханов жеограничивал право искусства воздействовать на общество. К искусству,как и ко всякой идеологии, подходить только как к процессу нельзя.Искусство не только исторический процесс, но и актуальнаяобщественная борьба. Плеханов эту активность незаконно убивал. Какменьшевик Плеханов опасался, как бы пролетариат не забежал впередистории, он часто одергивал его в революционной устремленности,апеллируя к незрелости общественных условий. Он лишал марксизмреволюционной силы. Большевизм, наоборот, считал необходимымсодействовать действительности; он не тащился в хвосте событий, а,учитывая стихийность движения, направлял его своей классовойсознательностью и активным вмешательством. Подобную устремленность вэстетике Ч. Плеханов и убивал. Обращаясь к современнойкоммунистической литературной политике, мы видим, что пролетариатставит своей задачей не только выявлять классовые корни искусства иобъяснять его, но и заставлять искусство служить социалистическомустроительству общества. Пролетариат как восходящий класс предъявляетискусству ряд определенных требований; он активизирует искусство,требуя от него социальной пользы и партийности. Аналогично мыслила иреволюционная демократия 60-х гг. Определив прекрасное как "полнотужизни", Ч. сознавал, что каждая общественная группа по-своемупонимает эту полноту жизни, прекрасное. Не поднимаясь домарксистского понимания классов и классовой борьбы, он дал блестящеематериалистическое объяснение, почему крестьянин видит женскуюкрасоту в крепком здоровье, развитой мускулатуре, ярком румянце;аристократия — в томном взгляде, маленьких ручках; апредставитель умственного труда — в прекрасных выразительныхглазах, в одухотворенном мыслью и творчеством лице.

Общеэстетическиевзгляды Ч. определили его литературно-критические позиции.Систематического изложения понимания критики Ч. не оставил, ноотдельные высказывания дают ясное представление о его критическихустановках. Методология критики сложилась у Ч. в смертельной борьбе слибералами и крепостниками, сторонниками эстетической критики.Тургенев, Боткин, Фет и др., прикрываясь великим именем Белинскоготого периода, когда он шел за идеалистической философией Шеллинга,Фихте, Гегеля, старались опорочить и высмеять материалистическиепринципы критики, выставить Ч. как отступника от заветов Белинского,— признанного авторитета. На самом деле революционер-демократЧ. восстанавливал и развивал замалчиваемые предсмертныефейербаховские идеи великого критика, утверждавшегоисторико-материалистический генезис искусства и егообщественно-служебную функцию. Корни, содержание и задачи литературы,как и эстетики, Ч. видел в живой действительности. Общественная жизньдает художнику материал, а он обрабатывает его со своей классовойточки зрения. Литература всегда зависит от общества, всегда емуслужит, хотя у разных народов в разное время по-разному, У греков иримлян поэзия — украшение жизни, наслаждение и отдых. СудьбуИталии решали не Данте, Ариосто и Тассо, а экономические иполитические обстоятельства. Обобщая все это, Ч. подчеркивал: "Таковоположение литературы почти везде, почти у всех исторических народов".Однако этим Ч. не снижал действительного значения литературы, ее онставил очень высоко. Он говорил: "Байрон в истории человечествалицо едва ли не более важное, чем Наполеон, а влияние Байрона наразвитие человечества еще не так важно, как влияние многих другихписателей, и давно уже не было в мире писателя, который был бы такважен для своего народа, как Гоголь для России". Борясь заобщественно-служебный характер литературы, Ч. и выяснялпреимущественно социальную функцию Литературы. Он, напр., сознавал,что" творчество великих европейских писателей идейно шире ихудожественно совершеннее, чем русская литература, но он все женаходил, что Гоголь со своим обличением русской действительности намближе, — "и на чьей стороне перевес влияния, труднорешить". Ч. утверждал, что "литература не может не бытьслужительницей того или иного направления идей", он считал, чтонет ничего выше, как с честью служить человечеству. Это возвышаетлитературу. Однако это служение возможно лишь тогда, когда "словописателя одушевлена идеей правды, стремлением к благотворномудействию на умственную жизнь общества". Под правдой же Ч.разумел правду революционной демократии, правду крестьянскойреволюции, а под "стремлением к благотворному действию" —агитацию — пропагандистское воздействие литературы. Он хотел,чтобы литература, отображая жизнь, содействовала свержениюсамодержавия, полному уничтожению крепостничества, революционномуразрешению крестьянского вопроса. Такое направление мысли вызвалоожесточенные нападки: Ч. губит литературу, Ч. приносит ее в жертвуполитической тенденциозности. А он повторял, что "от избыткасердца должны говорить уста поэта", что основу поэзии составляетчувство, не голая идея, а идея, претворенная в живой образ. Он вовсене смотрел на поэзию исключительно с политической точки зрения,понимая, что не всякая, отдельно взятая поэтическая идея может бытьвыражением политической тенденции. Поэзию же он считал выше и богачевсех искусств. Как революционный борец и вождь "он сознавал"ничтожность наружной отделки по сравнению с мыслью", длянего "важнее всякого мастерства писать" — уменье"правильнее понимать вещи". Эстетическая теория Ч. неигнорировала вопросов формы, она только была "готовапримириться" с несовершенством ее, видя главную задачу времени впропаганде идей крестьянской революции. В критике Ч. политическая иидеологическая оценка всегда тесно переплеталась с оценкойхудожественной стороны творчества, с той лишь разницей, что в началеего литературной деятельности преобладали вопросы художественные, апозднее публицистические. Ч. осуждал писателя, когда последний вугоду идее насиловал свой талант; Чернышевский отмечал, когда формане соответствовала содержанию. В статьях о Толстом, Островском,Щедрине, Шиллере и др. писателях он неизменно поднимал вопросы чистохудожественного порядка.

Критикадолжна "вскрыть", какое воззрение на жизнь выразилось впроизведениях писателя. Ч. отрицал абсолютные законы критики и в этомон был прав, но он глубоко заблуждался, полагая, что "развитиеновых критических убеждений каждый раз было следствием изменений вгосподствующем характере литературы". Содержание критикинесомненно зависит от содержания произведения, но принципы и задачикритики наравне с самой литературой зависят от развитияпроизводительных сил страны и классовой борьбы, классовыхмировоззрений. Не прав был Ч. и тогда, когда утверждал, что ложнаяидея делает произведение нехудожественным, сухим, мертвым. Он несумел провести последовательно свою же мысль, что каждая общественнаягруппа имеет свою классовую правду, свое представление охудожественности, по-своему чувствует красоту. Что для одних классовложно и безобразно, то для других истинно и прекрасно. В творчествеПушкина, Толстого немало ложных идей, но от этого их произведения неперестают быть и для нас истинно прекрасными. Не провел Ч.последовательно и строго исторической точки зрения, хотя всегда ееотстаивал. В теоретических литературоведческих высказываниях он несумел провести четкой классовой линии, но в критический практикеклассовые позиции революционной демократии он проводил с изумительнойпрозорливостью и гневной страстностью. В этом отношении такие статьи,как "Русский человек на randez-vous" и "Не начало ликонца", ослепительно превосходны. В критике повести Тургенева"Ася", повести, которая "имеет направление чистопоэтическое, идеальное, не касающееся ни одной из т. н. “черныхсторон” жизни", Ч. пришел к политическим размышлениям,поднялся в своем обобщении до беспощадной, убивающей характеристикерусского либерализма как политического направления, дряблого,безвольного, готового на сделку с существующим режимом, ради своихклассовых интересов считающего себя вправе распоряжаться судьбаминарода. Характерно смела и вторая статья. Ч. защищает в ней правдивоеизображение народа, он против идеализации его. В последней он видитбарское, снисходительно сентиментальное отношение к народу сверхувниз; в реалистическом изображении светлых и темных сторон жизни ихарактера народа — равное к нему отношение. Идеологкрестьянской революции не собирался облагодетельствовать народсверху; народ для Ч. не объект, а субъект, в нем он видел решающуюсилу крестьянской революции. И эту силу он хотел знать в ее настоящемвиде, без всяких прикрас. Свою классовую точку зрения Ч.последовательно применил к ряду писателей. В творчестве Пушкина оннашел "мало глубины и постоянства", сожалел, чтосодержание, которое у поэта было, "пропадало в общем впечатлениичистой художественности, чуждой общественного направления". Упоэтов пушкинской эпохи он находил форму и мало содержания, у них"скудны запасы чувства и мыслей". В "Горе от ума",в "Онегине" он отмечал недостаток критического анализадействительности. Ни Грибоедов, ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Кольцовне создали школы. Школу создал Гоголь. Ч. ждал "нового периода врусской литературе" и видел его в развитии традиций Гоголя;только Гоголь создал самобытную литературу, чуждую иностранныхвлияний, только "он пробудил в нас сознание о нас самих".Своей работой "Очерки литературы гоголевского периода" Ч.выступил за гоголевское общественно-критическое направление противпушкинского эстетического направления, что не помешало Ч. считатьПушкина величайшим русским поэтом. Обличительные свойства новогонаправления Ч. нашел в прозе Гоголя, считал это направление особенноплодотворным, поскольку оно является критическим. Из современныхписателей Ч. ценил Толстого, предвидя его гениальность и великуюбудущность, а особенно он ценил поэта Некрасова и критикаДобролюбова. В Добролюбове он видел стойкого, последовательного,решительного защитника народа; Некрасова считал "гениальнейшим,благороднейшим из всех русских поэтов", выше Пушкина.

Послеареста Ч. не имел возможности заниматься научно-публицистическойработой, он взялся за беллетристику. Ч. оставил ряд художественныхпроизведений, но особенного внимания заслуживает роман "Чтоделать?", написанный в Петропавловской крепости, и роман"Пролог", написанный в сибирской ссылке. Роман "Чтоделать?" напечатан в "Современнике" (1863) и скоро былзапрещен цензурой вплоть до революции 1905. Классовые врагидемократии кричали о бездарности произведения, революционнаядемократия, наоборот, встретила роман с энтузиазмом, она нашла в немлучшее выражение своих устремлений. Роман сделался предметомжесточайших классовых боев. Спор о прозаическом таланте Ч., охудожественности его беллетристических произведений не прекращен исейчас. Некоторые, в том числе и отдельные писатели из коммунистов,повторяют, что роман "вне литературы". Если кхудожественному творчеству Ч. подойти с точки зрения канонов,господствовавших в либеральной и консервативной эстетике, тохудожественные приемы Ч. во многом не только не удовлетворяюттребованиям их, но явно противоречат им, оспаривают и разрушают их.Ч. революционер, социалист, демократ — для него дворянскиеканоны не обязательны, часто они ему чужды и враждебны, как самимдворянам его времени были чужды каноны поэтики Буало. И если Ч. неудовлетворял требованиям дворянского стиля, то это еще не значит, чтоего произведения лишены художественности. Ч. создавал образы новыхлюдей, с новым миросозерцанием, с новой моралью; создавал новые типы,которые должны были быть и были предметом подражания демократии.Революционная молодежь старалась мыслить и устраивать свою жизнь так,как это было показано в романе "Что делать?". ВераПавловна, Лопухов, Кирсанов, Рахметов — типы, списанные с живыхлюдей, воодушевляли революционную демократию жить по-новому, совсемне так, как жили в дворянских гнездах. И естественно, и творчество Ч.шло тоже по новым, еще неизведанным, не проложенным путям. Ч.создавал художественный стиль революционной демократии. Онзачинатель. О степени его таланта можно судить только в связи санализом литературного стиля революционной демократии,дворянско-либеральные мерки к нему неприложимы. Там, где одни виделигрубость, тенденцию, другие находили жизненную правду; от чего одниотворачивались с презрением, тому другие восторженно поклонялись. Ч.не был Пушкиным, Гоголем по силе своей изобразительности, но егохудожественный талант может отрицать только тот, кто воспитался надворянской литературе, стилем ее подавлен, кто не всматривался встиль революционной демократии кто не знает той борьбы, котораяпроисходила между этими художественными стилями у нас и в Зап.Европе. Про Некрасова тоже кричали, что в его творчестве "поэзияне ночевала", а отдельные марксисты повторяли за либералами, чтоему "борьба мешала быть поэтом". Теперь эта непролетарскаяточка зрения отвергнута; в жесточайшей борьбе за социализм мы создаемхудожественный стиль пролетарской литературы. Борьба не мешает нам,не мешала она ни Некрасову ни Ч., она оформляла новый стиль, суровый,подчас грубоватый, реалистический стиль демократии. В нем не былодворянской красочности; кармин, лазурь, позолота, легкость уступалиместо тонам серым, порой преднамеренной грубости, но от этого стильне терял своей силы, страстности, убедительности, жизненности иправдивости. Он был ярок и выразителен по-своему. Ч. писал в страшныхтисках царской цензуры, отчего сила и выразительность неизбежностирались. — Отождествляя критику с оценкой, Ч. учил: "Русскаякритика не должна быть похожа на щепетильную, тонкую, уклончивуюкритику французских фельетонистов; эта уклончивость и половинчатостьне во вкусе русской публики, не идет к живым и ясным убеждениям,которых совершенно справедливо ждет от критики наша публика".Зная, что новый принцип приходится внедрять в жизнь с боем, Ч.требовал от критики энтузиазма, страсти, негодования. Сам он разилпротивника беспощадно, со злой иронией, издевательством, со всейсилой своей революционной мысли, гневной страсти, многостороннейэрудиции. На Ч. нападали все: Тургенев, Достоевский, Толстой, Боткин,Фет, Герцен, Катков, Дружинин и мн. др., забытые и неведомые.Тургенев оценил диссертацию Ч. как "порождение злобной тупости ислепоты", как "гнусную мертвечину". Многие пыталисьочернить Ч. лично: у него нет знаний, он крайне односторонен, этонедобросовестный, нахальный человек, мстительный и трусливый. Егосравнивали с Чингисханом и кричали: "Караул! Режут! Разрушаютосновы! Торжествует анархия! Владычествует сквернословие!". Л.Толстой написал пасквиль, пьесу "Зараженное семейство", вкоторой нигилистов, радикалов, революционную демократию изобразилнеучами и людьми нравственно нечистоплотными. "Русский вестник"Каткова подсказывал правительству, что Ч. опасный революционер. Вэтой атмосфере звериной злобы и ненависти Ч., связанный цензурой,страстно и убежденно внедрял в жизнь принципы материализма и идеюкрестьянской революции.

ИзображалиЧ. как человека сухого, черствого, аскетического склада, властного,желчного. В действительности из юноши — белокурого, с голубыми,добрыми и умными глазами — вырос человек не только сильной,ясной мысли, но и большого, живого чувства, острого, заражающегодругих. Ч. — кумир революционной демократии. Типичный идостойный ее представитель и борец. Он не аскет, он любит жизнь,природу, людей, но больше всего он любит трудящихся, эксплуатируемых,угнетенных. Их счастье определяло его отношение к себе и людям.Скромный, застенчивый человек, которого изображали грубым неуклюжимсеминаристом, пахнущим клопом, был увлекательным собеседником,обладал мягким, женственным характером, но это не мешало ему иметьтвердые, непоколебимые убеждения, характер непреклонный. Ч. знал, чтоживых людей без слабостей нет, без всякой притворной скромности он нераз говорил о слабостях своего характера, мешавших ему в борьбе, но ибез всякой заносчивости он говорил о нравственном превосходствеДобролюбова и себя над громадным большинством людей того времени.Самоунижение не свойственно ему, он относился к себе с достойнымуважением, сознавая свою историческую роль. Он вошел в жизньуверенно, знал, чего он хочет. 21 года он занес в свой дневник:"Мысли: машина; переворот... через несколько лет я журналист ипредводитель или одно из главных лиц крайней левой стороны, нечтовроде Луи Блана... надежды вообще: уничтожение пролетариатства ивообще всякой материальной нужды — все будут жить во всякомслучае как теперь живут люди, получающие в год 15—20000 руб.дохода, и это будет осуществлено через мои машины" (Литературноенаследие, т. I, стр. 441 и 442). Ч. работал тогда над машиной "дляпроизведения вечного движения". Задолго до ареста, молодой, онуже мечтал написать "Историю материальной и умственной жизничеловечества" и "Критический словарь идей и фактов".Он чувствовал себя вождем и верил в свою силу, что он можетразъяснить людям, "в чем истина и как следует им думать и жить".Наконец он намеревался составить "Энциклопедию знания и жизни".Эти грандиозные, многотомные работы предназначались Ч. для всегообразованного человечества и должны были издаваться на французскомязыке. И у него были силы для осуществления этого великого плана. Ч.пал в борьбе, сраженный царским правительством; монархия сгноила егов далекой Сибири, в каторжных казематах, его имя долгое время былопод запретом, но он стоит перед нами, колосс; великий русскийреволюционер-демократ. Его сильно любил Ленин, его чтит первое в мирепролетарское государство. Его революционный облик чист, прекрасен,изумляет силой, влечет к себе. — Таков великий страдалец закрестьянскую революцию.

Вал.Полянский.

Соч.Ч.: Полное собрание сочинений, 10 тт., изд. M. H. Чернышевского, СПб,1905—06; Избранные сочинения, под ред. М. Н. Покровского, 5тт., М.—Л., 1928—1932; отд. издания: Алферьев (роман,вступ. статья Г. Лелевича), М., 1933; Объективные очерки [рассказы],предисл. Н. К. Щеголева, М., 1927; Повести в повести (роман,написанный в Петропавловской крепости, под ред. Н. А. Алексеева), М.,1930; Пролог, П., 1918; Что делать?, М.—Л., 1930.

Посмертныепубликации текстов, документы, материалы: Ч. в Сибири. Переписка сродными (ст. Е. А. Ляцкого, примеч. М. Н. Чернышевского), 3 вып.,СПб, 1912—13; Переписка Ч. с Некрасовым, Добролюбовым, Зеленым,под ред. Н. Пиксанова, изд. "Моск. рабочий", М., 1925;Памяти Н. Г. Ч. (Доклады и речи Н. Ф. Анненского, М. А. Антоновича идр.), СПб, 1910; Литературное наследие..., под ред. и с примеч. Н. А.Алексеева, М. Н. Чернышевского и С. Н. Чернова, 3 тт., М.—Л.,1928—30; Дневник..., под ред. Н. А. Алексеева, 2 тт., М.,1931—32 [дана библиография]; Н. Г. Ч. (сб., неизд. тексты,статьи, материалы, воспоминания), изд. Нижне-Волжского обл. научногооб-ва краеведения, Саратов, 1926; Н. Г. Ч., 1828—1928 (неизд.тексты... под общ. ред. С. З. Каценбогена), Саратов, 1928; К юбилеюЧ., изд. Нижне-Волжской краевой комиссии по празднованию 100-летия содня рождения..., Саратов, 1928 [дана библиография]; Н. Г. Ч.(1828—1928), сб. статей, документов и воспоминаний, изд. Всес.об-ва политкаторжан, М., 1928.

Лит.:Ленин В. И.,Сочинения, 2 и 3 изд. (см. именные указатели в томах); Ленин о Ч.,под ред. Н. Скворцова-Степанова, М.—Л., 1928; Ленинскийсборник, XXV, Пометки на книге Плеханова: "Н. Г. Чернышевский",стр. 206—244; Лепешинский П., Ленин о Чернышевском.Дополнительные данные в виде пометок Ленина в книге Стеклова "Н.Г. Чернышевский", 1 изд., 1909; "Старый большевик", №5(8); Н. Г. Ч., 1828—1928 (тезисы для Докладчиков), М., 1929;Покровский М. Н., Ч. и крестьянское движение конца 1850-х гг.,"Историк-марксист", Москва, 1928, т. X; его же, Н. Г. Ч.как историк, там же, т. VIII; Кирпотин В., Ч. и марксизм, там же;Плеханов Г. В., Н. Г. Ч., Соч., тт. V и VI, М. — П., 1923;Стеклов Ю. М., Н. Г. Ч., его жизнь и деятельность, т. I — II, 2изд., М.—Л., 1928 [дана библиография]; его же, Жизнь идеятельность Н. Г. Ч., изд. "Красной газеты", Ленинград,1930; его же, Н. Г. Ч. (1828—1889), изд. Об-ва политкаторжан,М., 1928; его же, Еще о Н. Г. Ч. (мыслитель, революционер, человек,сб. статей), М., 1930; Чернышевская-Быстрова H. M., Летопись жизни идеятельности Н. Г. Ч., под ред. В. Полянского, изд. "Academia",M., 1933; Беpкова К. Н., Н. Г. Ч. (биограф. очерк), М., 1925;Ярославский Е., Н. Г. Ч., 2 изд., М.—Л., 1928; Невский В. И.,Н. Г. Ч., М., 1931; Фролов И., Н. Г. Ч., М.—Л., 1928; КаменевЛ., Н. Г. Ч., М., 1933 [дана библиография]; Горев Б. И., Н. Г. Ч.(мыслитель и революционер), М., 1934; Луначарский А. В., Н. Г.Ч.(статьи), М.—Л., 1928; Беpлинеp Г., Н. Г. Ч. и его литературныевраги, М.—Л., 1930; Бродский Н. и Сидоров Н., Комментарий кроману Н. Г. Ч. "Что делать?", М., 1933; Николаев А. А., Н.Г. Ч., его жизнь и труды, Ярославль, 1919; Антонов М., Н. Г. Ч.(социально-философский этюд), М., 1910; Чешихин-Ветpинский В. Е., Н.Г. Ч., П., 1923; Быстров С. И., Описание рукописей Н. Г. Ч.,хранящихся в Доме-музее его имени в Саратове, Саратов, 1928;Чернышевский М. Н., О Ч. (библиография 1854—1910), 2 изд., СПб,1911; Денисюк Н., Критическая литература о произведениях Н. Г. Ч.,вып. 1, М., 1908.

Чернышевский,Николай Гаврилович

(12(24).07.1828—17(29).10.1889)— революц. демократ, лит. критик, писатель, философ. Род. вСаратове в семье священника. Учился в дух. семинарии. В 1846—1850— студент ист.-филол. отделения Петерб. ун-та. В 1851—1853— преп. рус. языка и литературы в Саратовской гимназии. В 1855защитил магистерскую дисс. "Эстетическое отношение искусства кдействительности". В середине 50-х гг. сотрудничал в ж."Отечественные записки", занимал руководящую должность в ж."Современник". В 1862 был арестован, признан виновным в"принятии мер к ниспровержению существующего порядка управления"и осужден на семь лет каторжных работ (1864—1871), впоследствиисослан в Вилюйск. В 1883 получил разрешение поселиться в Астрахани, в1889 — в Саратове, где и умер. Как философ Ч. испытал сильноевлияние идей Фейербаха. Разрабатывая антропологич. принцип, Ч. считалиндивида первичной реальностью, а об-во — множеством отдельныхлюдей, взаимодействующих друг с другом. При этом законыфункционирования об-ва являются производными от законов частной жизнилюдей.

Последовательноепроведение антропологич. принципа привело Ч. к обоснованию принциповсоциализма (об-щечеловеч. интерес реализуется в интересах трудящихсяклассов, т. е. большинства об-ва). В этич. части своих рассуждений Ч.придерживался принципа "разумного эгоизма", согласно к-ромупоступки человека должны согласовываться с его внутр. побуждениями исклонностями. Личное счастье должно согласовываться с общимблагополучием, "одинокого счастья нет". Рассуждая обэстетич. проблемах, Ч. утверждает тезис "прекрасное есть жизнь".Объективность красоты определяет невозможность соперничестваискусства с "живой действительностью". Как публицист,исследующий опыт соц. движений в Зап. Европе, возможностьиспользования этого опыта в России, Ч. отмечает "практич.бессилие" бурж. либерализма, рассматривая его в качествесерьезной помехи росс. революц. движению. По его мнению, толькотрудящиеся массы заинтересованы в сущностных обществ.преобразованиях. Реальной, считает Ч., является возможность избежатькапитализма. Эта возможность связывается им с рус. крестьянскойобщиной (сама община дает шанс сократить ист. путь приобщения кцивилизации). Крестьянская революция должна привести к ликвидациипомещичьей собственности на землю. Сама же революция должна бытьподготовлена организацией революционеров, осуществляющих нужные еенаправления. Под влиянием Ч. в 1862 складывается подпольная революц.организация "Земля и воля".

Соч.:Эстетика и поэзия. СПб.,1893;Критические статьи. 2-е изд. СПб.,1895;Полное собрание сочинений. Т.1—10 (11кн.).СПб.,1905—1906;Пг.,1918;Литературное наследие. Т.1—3. М.—Л.,1928—1930;Полное собрание сочинений. Т.1—16. М.,1939—1953;Избранные экономические соч. Т.1—3.М.,1948—1949;Избранные философские соч. Т.1—3. М.,1950—1951;Что делать? Из рассказов о новых людях. Л.,1975;Соч. в двух томах. Т.1. М.,1986;Т.2. М.,1987.

Чернышевский,Николай Гаврилович

(1828-1889).

Видныйрус. прозаик, критик, экономист и философ, более изв. произв. др.жанров; один из лидеров революционно-демократического направления врус. лит-ре. Род. в Саратове, учился сначала в духовной семинарии, азатем на историко-филол. ф-те СПБ ун-та (где разочаровался в религиии монархии и стал убежденным социалистом и республиканцем);преподавал в Саратовской гимназии. Переехав в столицу, начал лит. иобщественную деятельность; за революционные выступления был арестовани заключен в Петропавловскую крепость (где написаны мн. соч. Ч.);всего в тюрьме, на каторге и в ссылке провел 27 лет.

Значительноеместо в истории отечественной утопии- и первое в рус. лит-ре непосредственное изображениесоциалистического идеала (см. Социализм)- занимает фрагм. из гл. соч. Ч., написанного в тюрьме романа "Чтоделать?"(1863; 1867)- глава под названием "Четвертый сон Веры Павловны". Авторстремился избежать теоретических и наукообразных рассуждений,стараясь представить об-во будущего в живых картинах; в отличие отмн. утопических урбанистов, Ч. видел здоровую и счастливую жизнь лишьна лоне природы (см. Города,Пастораль); хотясовр. читатель едва ли придет в восторг от нарисованных в "Четвертомсне..." гигантских фаланстеров-общежитий (впрочем, проживание вних не было обязательным для чл. об-ва, исключившего вообще какое быто ни было насилие). Сильная сторона утопииЧ. - сосредоточение внимания на расцвете личности, на раскрепощениичеловеческих чувств, в первую очередь - любви; особое вниманиеуделено вопросам семьи и брака, эмансипации женщин (см. Женщины.в НФ).Утопические элементы содержит не только "Четвертый сон...";история вызволения героини из "подвала", ее встреча снеобыкновенным человеком - Рахметовым, создание общественноймастерской - все это не столько отображение реальной действительности("сущее"), сколько "должное", желанные для автораотношения между людьми.

Полемикавокруг романа и тв-ва Ч. в целом не утихает до сих пор, однако трудноотказать книге в том огромном "влиянии на нравственное иумственное развитие страны" (Г.В. Плеханов), к-рое не имело себеравных в истории рус. лит-ры. В архиве писателя сохранилось неск.незавершенных НФ р-зов, в к-рых, в частности, проводится мысль онегативных сторонах тех. прогресса.

В.Р.

Лит.(выборочно):

Н.М.Чернышевская"Летопись жизни и деятельности Н. Г.Чернышевского. 1828-89"(1953).

"ДелоЧернышевского. Сб. документов" (1968).

Е.И.Покусаев"Н.Г.Чернышевский" (1976).

А.И.Володин, Ю.Ф.Карякин, Е.Г.Плимак "Чернышевский или Нечаев?"(1979).

"Н.Г.Чернышевскийв воспоминаниях современников" в 2-х тт. (1982).